На пепелище наших душ

-Пошел вон! Германия едва смог увернуться от летящей в него кружки. Россия в злобе закусил нижнюю губу и потянулся за горшком, в котором рос миленький кактус. -Ваня, прошу, успокойся. – Людвиг это заметил и успел перехватить его руку, стараясь сделать это как можно нежнее, - Давай просто поговорим. -Отпусти! – Русский дернулся как от огня, - Убирайся, ненавижу тебя! Немец отпустил его руку и отошел, чтобы Брагинский немного успокоился. Иван часто дышал, а глаза его горели огнем презрения и злобы, но кидаться всякими предметами он явно больше не собирался. Хотя… Горшок с кактусом пролетел в нескольких сантиметрах левее от головы немца. -Хорошо, я ухожу, Ваня, только успокойся. – Людвиг отошел к двери,- Но подумай, пожалуйста, вдруг… -Уходи! – Россия вновь перешел на крик, - Уходи! Уходи! Уходи! Когда за Германией захлопнулась дверь Ваня обессиленно рухнул на кровать. Каждая встреча с Людвигом его морально выматывала, но виноват был в этом сам немец. Иван много войн пережил, но, пожалуй, никто не ломал его с таким удовольствием в глазах, никто так не наслаждался тем, что причинил боль. Это сложно было простить, почти невозможно. Этот момент так же вызывал ужасную злость, потому что чувство обиды и ненависти давило тяжёлым камнем на плечи, словно не давало разогнуться и вдохнуть, наконец, полной грудью. Россия очень устал от этого, но, как исправить, совершенно не знал. Бальшмидт привалился к стене и зажмурился, слушая, как его сердце бешено стучит в груди. Слышать все эти слова от Ивана было слишком больно. Но, с другой стороны, на что он рассчитывал? Сразу стало ясно, что эта конференция будет неудачной. Самолет из Берлина в Париж задержали на несколько часов, из-за этого не осталось свободных номеров, потому что Франциск, как обычно, не позаботился о том, чтобы заранее все подготовить, зато ему показалось отличной идеей подселить немца в номер России. Это скорее была злая шутка от Франциска, непонятно чем спровоцированная. Брагинский, конечно, такому соседству не обрадовался, но ничего не сказал. Он вообще редко разговаривал с Людвигом, даже все политические дела решались через людей, они могли поговорить только вот на таких собраниях, но не более чем на деловые темы. Россия до сих пор его ненавидел, даже в глаза не смотрел. Немцу хотелось его обвинить, сказать, что он не прав, попросить уже забыть обо всем, что сейчас совершенно иные времена и он совершенно другой, но… Если бы Германия не помнил, что он с ним делал, если бы Людвиг не помнил того удовольствия, что получал, издеваясь над русским, он бы мог все это сказать. Но он помнил, поэтому ни в чем не винил Ивана. Спустившись в холл, Людвиг присел на небольшой диванчик в отдалении от людей и погрузился в события получасовой давности. -Иван? Россия сделал вид, что ничего не услышал, продолжая что-то печатать в своем телефоне. Но Германия не намерен так просто сдаваться, он хочет добиться от русского хоть каких-нибудь слов, чтобы обсудить то, что между ними происходит, потому что терпеть это уже нет сил. Его чувства не давали покоя. Любовь к русскому появилась через боль и ненависть, оттого была гораздо ценнее для немца, чем обычное чувство. -Россия, прошу, давай поговорим. – Бальшмидт пересел на его кровать и уставился на Ивана. Брагинский машинально поднял на него глаза, сразу же их опуская, неодобрительно хмурясь. -Почему ты никогда не смотришь мне в глаза? – Осторожно поинтересовался Германия. -А ты не помнишь?! – Резко спросил Ваня и, встав с кровати, отошёл к окну. Людвиг нахмурился, усиленно копаясь в памяти. Многое из прошлого он уже не помнил, сильно постарался, чтобы стереть из своей памяти. -Что молчишь? – Русский обернулся, - Напомнить, как ты приказывал мне не поднимать взгляд от пола в твоем присутствии? А помнишь, что ты сделал, когда я не послушался? Напомнить? -Нет, Ваня, не… - Воспоминания нахлынули, словно холодная волна. -Ты выколол глаза пленным. Моим людям. – Россия задрожал от воспоминаний. -Но сейчас я ведь другой. – Людвиг поднялся с кровати и подошел чуть ближе, - Все изменилось. -Да, ты изменился. – Россия отвернулся к окну, - Ты. Думаешь, я тоже? Нет, ты ошибаешься. Я бы очень хотел, но я слишком долго пробыл в твоём плену. Ты бил меня, убивал моих детей, заставляя смотреть на это. Насиловал меня! Два года, Людвиг! Два чертовых года насилия, унижения, издевательств. Знаешь, это то, в чем ты был действительно хорош, фантазия тебя ни разу не подвела. -Знаю, Ваня, я… - Бальшмидт сделал шаг в его сторону. -Не подходи! – Брагинский дернулся, - Не смей! Я жить не хотел даже после победы. Если бы не республики, которые поочерёдно дежурили возле меня, я бы себе пулю в голову пустил. -Прости, Ваня, прости меня. Ты нужен мне, понимаешь? Брагинский впервые заострил на нем свой взгляд. -Что ты сказал? -Ты...- Германия выдохнул, стараясь успокоиться, - ты нужен мне. Я люблю тебя, понимаешь? Было видно, что Россия находится в глубоком шоке. Но этот шок быстро прошел, и вот в следующий миг в немца полетела кружка. Вздохнув, Людвиг решил вернуться в номер и проверить, успокоился ли Россия. Осторожно приоткрыв дверь, Германия прошел внутрь. Иван спал. Он спал в позе эмбриона, словно пытаясь защититься от чего, а возможно просто ему так было теплее. Бальшмидт невольно улыбнулся, накрывая его одеялом со своей кровати. Он все равно надеялся, что сможет добиться ответных чувств, хотя, верилось в это с большим трудом. -Перестань. – Грубо произнес Россия, не открыв глаз. -Ваня… -Замолчи. – Брагинский сел, но одеяло не скинул, лишь плотнее закутался, - И послушай, я… -Ты сам не устал от этого? – Перебил его немец и сел рядом. Иван дернулся к спинке кровати, поджав ноги. Это уже было на уровне инстинктов. Людвиг на секунду прикрыл глаза - это было страшно. -Я ужасно устал. – Вымученно ответил Ваня, - Мне становится легче, когда тебя нет рядом. «А мне - наоборот", – С болью подумал Германия. -Так вот, я хотел сказать…- Брагинский впервые глянул на него без злобы, с обычной печалью, - Прошлого тебе не изменить. Общаясь, мы делаем друг другу очень больно. Меня убивает ненависть и отдалённое чувство страха. А тебя мучают чувства ко мне. Людвиг, может, это банальная жалость, а не любовь? -Я могу отличить эти чувства. -Если ты действительно любишь меня, то прекрати это, пожалуйста. Людвиг отвернулся к стене – глаза резко защипало от влаги. Сейчас им обоим было очень больно. -Перестань, Германия. – Прерывисто сказал Ваня. -Я не могу. – Прошептал тот в ответ, глотая слезы. Ситуация была абсурдной. Эта внезапная любовь, которой русский не мог осознать, собственная обида давили ледяной глыбой на разбитое сердце. Иван понимал, что так нельзя, что все давно закончилось, он даже верил в то, что Людвиг искренне раскаивается. Но ничего не мог с собой поделать. Чтобы изменить свои чувства придется ломать себя, вновь проходить через боль, наконец, отпуская ее. Завозившись, он извлёк из сумки бутылку водки и протянул немцу. -Пей, сколько сможешь. -Зачем? – Германия удивленно посмотрел на него. -Пей, я сказал. Людвиг решил не спорить с Россией – тот явно что-то решал для себя. Меж бровей залегла складочка, а в глазах едва заметно разгорается решимость. Бальшмидт открыл бутылку и, зажмурившись, начал пить. Он едва смог осилить половину. Горло обожгло, но по телу разлилось тепло, а в голову приятно ударило опьянение. -Отдохнул? Допивай. Не просьба со стороны Брагинского – приказ. Кивнув Германия допил до конца. До головы дошла вторая волна, а тело расслабилось. Стало легче. -Зачем? – Снова спросил Людвиг, едва ворочая языком. -Чего ты сейчас хочешь? – Спокойно спросил русский. -Тебя. – Выдохнул Германия и придвинулся ближе, - Только не так…нежно…О, Боже…я так хочу быть нежным с тобой. Алкоголь сделал свое дело. Соображала немец с трудом. Это и нужно было России. Как там говорят, клин клином вышибают? Иван печально усмехнулся. -Ложись на кровать. – Мягко произнес русский, помогая Людвигу прилечь, - Ты доверишься мне? -Да, Ваня, все, что пожелаешь. – Бальшмидт глуповато улыбнулся, - Только прошу… -Все потом. – Резко ответил Брагинский и снял с себя шарф, - Помнишь, откуда это? Он указал на белые полосы на шее. -Прости, прости, прости…- Лихорадочно зашептал Германия. -Тихо. – Россия приложил палец к его губам, - Я завяжу тебе глаза. Германия покорно кивнул и расслабился. Он все вытерпит, если сможет этим помочь Ване. Брагинский завязал немцу глаза своим шарфом. Он не до конца понимал, зачем это делает, просто знал, что ему нужна встряска, иначе он не сможет себя расшевелить, не заставит себя взглянуть в лицо своей ненависти и боли. Судорожно вздохнув Ваня разделся, затем дрожащими руками расстегнул рубашку Бальшмидта. Все это навевало плохие воспоминания, но ожидаемого отвращения не последовало. -Иван?... -Прошу, молчи. Ни слова, Людвиг. Россия залез к нему на бедра и медленно провёл пальцами по груди. Кожа такая мягкая и белоснежная… Ваня перевёл взгляд на лицо Бальшмидта. Красивый. Такая идеальная внешность, всегда собранный, казалось, в нем не было изъяна. Не зря фюрер так гордился им. Еще бы, канон арийской красоты – Германия не мог быть другим. В противовес ему, Россия чаще всего выглядел как деревенский дурачок. Ни царская власть, ни советы не заставили его выглядеть так, как положено сильному государству. Обычная одежда, либо же военная форма простого солдата, извечно торчащие во все стороны волосы, улыбка, не такая, как принято за границей, без притворства, совершенно обычная, беззлобная. Слишком многим Иван заплатил за свой образ добродушного простачка. Германия ненавидел его, считал никчемным, рабом, напоминал об этом всякий раз, как проводил допросы. Интересно, что изменилось теперь? Возможно, это часть уловки? Нет. Какая глупость, это ничего не даст. Как сильно бы ему не разбивали сердце, интересы нации и государства он не предавал никогда. Так в чем же тут дело? Иван наклонился к лицу немца, так, что тот почувствовал его тёплое дыхание на своих губах. Людвигу показалось, что прошла целая вечность, прежде чем Россия поцеловал его. Это были непередаваемые ощущения. Слегка дернувшись от нахлынувшего счастья, подстегнутого опьянением, Германия сжал горячими ладонями талию русского, стараясь действовать мягко, чтобы не напугать, чтобы доказать – это не просто похоть, не просто влечение к необыкновенно прекрасной внешности Ивана, как это было раньше. Немцу понадобилось много времени, чтобы осознать, что за этим всем есть искреннее и настоящее чувство. Ваня дрожал, ломая свою душу. В нем шла борьба – хотелось прекратить это, убежать, банально разреветься, закричать, но так не может больше продолжаться, время его не вылечило, придется справляться самому. Губы немца и его руки, так нетерпеливо блуждающие по его телу, не приносили того ужаса, который ожидал Россия, но и не было никакого удовольствия. -Ваня…- Тихо простонал Бальшмидт, когда тот отстранился. -Тише, молчи. – Шепнул Иван ему на ухо, - Пожалуйста. Руки Брагинского неуверенно исследовали его тело, полностью избавив от одежды. Германия сдерживал лёгкие стоны. Как давно он мечтал об этом, чтобы Иван сам, по собственному желанию, ласкал его. Пусть Людвиг и был сильнее, пусть и заставлял спать с ним во время плена, но в ответ ничего, кроме бесполезного сопротивления не получал. А ближе к концу своего заточения Россия потерял последние силы даже для того, чтобы ругаться и угрожать, превратился в куклу, почти неподвижную и без эмоций. Сейчас же Иван осторожно целовал его шею и ключицы, оглаживал бока и водил ладонями по кубикам пресса. Бальшмидт тихонько постанывал, не смея ничего говорить. Но так хотелось произнести имя Брагинского, говорить глупые фразы о том, как ему сейчас хорошо, прошептать на ухо признание в любви во время медленных толчков, чтобы было приятно, чтобы Ваня поверил, почувствовал его любовь. Но он должен был молчать. Брагинский оторвался от гладкой кожи и снова сел на бедра немца. Людвиг был уже сильно возбужден, но это не удивило Ивана, так было и раньше. Смочив свои пальцы слюной Ваня начал себя подготавливать. Тело давно отвыкло от этих ощущений, поэтому приятных чувств снова не было, да и не особо ждал их сегодня Россия – было бы здорово хоть что-то почувствовать, но, сначала, надо вытряхнуть себя из многолетней апатии. Особо не заморачиваясь с подготовкой Иван уже через пару минут осторожно направил в себя член Людвига. Германия удивлённо охнул, он ждал другого, банальной мести и был к ней готов, но это… Ваня зажмурился, выдохнув. Слишком больно, но так привычно. Слезы полились из глаз против воли, однако все это было привычно. Чувство безысходности в груди, сжимающее сердце в холодные тиски – так привычно. Брагинский закусил губу и резко насадился на член до самого конца. По комнате разнесся стон Бальшмидта и приглушённый ладонью крик Ивана. Германия был пьян и одурманен близостью, о которой давно мечтал, а Россия чувствовал как от происходящего эмоции вырываются наружу. Не будет у них по другому. Пара неуверенных толчков и Людвиг не выдерживает. Срывает с глаз мягкий шарф и резко переворачивается, опрокидывая Ваню на кровать и только теперь замечает, что Россия близок к истерике. -Что?.. Брагинский закрыл лицо ладонями и, отпуская себя, наконец, зарыдал. Германия испугался и хотел было все прекратить, но Россия остановил его. -Продолжай! В голосе слишком очевидное отчаяние. -Но зачем? Я так не хочу. – Теряется Бальшмидт, ему тоже жутко больно. -Продолжай! – Снова произносит хриплым голосом Ваня и крепко прижимается к нему. Германия, наконец, понимает что-то очень важное и, крепко обняв, начинает двигаться. Толчки медленные и размеренные, нежные. -Прости меня, прости. – Шепчет Людвиг, с трепетом целуя лицо Ивана, - Видишь, все хорошо, я не сделаю больно. Одной рукой он дотягивается до ладони русского и переплетается их пальцы. От простого жеста Брагинский совсем теряется и жмется к немцу еще ближе, чувствуя нарастающее тепло. -Ванечка, - Исступленно шепчет Германия, прижавшись к его мокрым щекам, - я тебя больше никогда не обижу, слышишь? Отстранившись, Германия не понимает – на его щеках влага от слез Ивана или это его собственные слезы? Неважно. Главное, что Россия начинает успокаивается. Он все еще не смотрит на него, но ладонь не отпускает, а изредка слышимые стоны лучше всего говорят о том, что самое ужасное позади. Бальшмидт утыкается лицом ему в шею и нежно целует старые шрамы, облизывает их и снова шепчет слова извинения. Ваня, успокоившись, зарывается рукой в его растрёпанные волосы и осторожно тянет, прося посмотреть на него. -Это ведь правда? Ты не врёшь, Людвиг? -Это правда. – Едва заметно улыбается Германия, - Я люблю тебя, и мне безумно жаль. Россия болезненно хмуриться, но во взгляде читается облегчение. Он резко притягивает Бальшмидта для поцелуя. Людвиг глухо стонет ему в губы и снова начинает двигаться. Он ищет правильный угол, и, когда находит, Россия чуть выгибается и просит сделать так снова. Ивану так приятно чувствовать хоть что-то, кроме ненависти и боли, что перед глазами темнеет. Душевная боль отошла на второй план и Брагинский проклинает ее, чтоб никогда не возвращалась. Германия контролирует силу и темп толчков, хотя очень хочется сорваться, но не из желания подчинить и унизить, а просто потому что удовольствие кажется ужасно притягательным, но Людвиг не хочет нагонять его в одиночестве, он хочет это сделать вместе с Ваней, который так доверчиво прижался к его плечу. Через несколько толчков Россия крепче вцепляется в мощную спину немца и легонько царапает кожу. Это словно сигнал, и Бальшмидт, отпуская себя, делает пару грубых движений, и они кончаются одновременно. Отдышавшись Германия с трудом слезает с горячего тела, впрочем, мгновенно обнимая и прижимая к себе. Россия лениво обнимает его, закидывает ногу и расслабленно выдыхает. -Как ты, Ваня? -Нужно время. – Честно говорит Россия, крепче прижавшись, - Ты только помоги мне. -Я все сделаю. – Твёрдо говорит Людвиг, уткнувшись носом в его волосы, - Клянусь, мы справимся.