The Man I Knew

Война была уродливой, но на фоне её ужасов Хванун каким-то необъяснимым образом смотрелся так, будто она была создана для него. Каждый день он вместе со своим рыцарем выезжал на поле боя, и, глядя на него, сидящего верхом на вороном жеребце, полностью облачённого в доспехи и искусно владеющего мечом, невозможно было даже предположить, насколько он молод. Его искажённое жестокостью и покрытое кровью врагов лицо было куда менее ангельским, чем обычно, а его глаза горели победным ликованием. Он любил войну. Для Ёнджо всё было сложнее. Он выполнял свои обязанности на автомате, днём ведя своих людей в бой, а по ночам мечтая о доме, о тренировках во дворе замка и о своей кровати. Здесь на фронте были и Сохо с Гонхаком, оба выкладывающиеся на все сто на поле боя в надежде получить рыцарский титул по возвращении домой. Они подвергали себя огромному риску, сливаясь в танце с опасностью, словно с давней возлюбленной, в то время как Ёнджо сосредотачивался на том, чтобы выжить. В тот день, когда его ранили, шёл дождь. Это произошло на седьмой месяц их пребывания на фронте. Ёнджо сбросили с лошади, но ему повезло и он упал удачно, ничего себе не сломав. Непрекращающийся дождь залил поле битвы, заставляя воинов биться по колено в грязи, а крики рыцарей были едва слышны за грохочущими раскатами грома. Меч вылетел у Ёнджо из рук. Он хрипло звал на помощь, но его голос растворялся в плотном, тяжёлом воздухе. Вражеский меч прочертил дугу прямо около его горла, и Ёнджо сделал шаг назад. Двигаться быстро было просто невозможно. Он парировал удар и поднял щит, но в это время второй воин с рыком победителя зашёл слева и нанёс удар прямо по поднятой руке Ёнджо. Рассечённые мышцы тут же выпустили щит. Ёнджо вскрикнул, но и этот звук утонул в бушующей стихии. Я умру здесь, подумал он и повернулся, чтобы поднять свой меч. Кровь из раненой, безвольно повисшей руки смешивалась с дождём и алыми потоками стекала на пропитанную грязью землю, где её было уже не отличить от крови других. Она не была ни голубой, ни фиолетовой, она была такой же тёмно-красной, как у воинов самого низкого происхождения, сражающихся на этом поле боя. Вырвавшийся из груди стон боли тут же сменился напряжённым рычащим выдохом. Меч противника с лязгом обрушился на его, и Ёнджо отбросило назад. Увязнув ногами в рыхлой земле, он потерял равновесие и упал, забрызгав лицо мокрой грязью. И отвернулся, не желая видеть собственную смерть. Мгновением позже раздался стук копыт, и воин, не успевший его добить, упал с тошнотворным хрустом раздавленных костей. Совсем рядом промелькнул чей-то меч, срубив первого напавшего на Ёнджо, после чего кто-то протянул ему руку. – Сэр! – перекрывая шум битвы, крикнул Хванун и наклонился, чтобы Ёнджо смог ухватить его за руку. По его юному, искажённому войной лицу ручейками стекала вода. Ёнджо убрал свой меч в ножны, ухватился за предплечье Хвануна здоровой рукой и забрался на спину его вороного коня. Он обнял Хвануна за талию, едва удержавшись от падения, когда тот повернул вставшую на дыбы лошадь назад, к их лагерю. Именно тогда Ёнджо сказал ему, что он обязательно будет посвящён в рыцари. За то, что спас принцу жизнь. – Ты ещё слишком молод, – сказал он. Хвануну только исполнилось семнадцать. – Но я не забуду. Мой отец сделает тебя рыцарем за то, что ты спас мне жизнь. Но в глубине души Ёнджо знал, что Хванун спас его не только ради рыцарского титула.

~

– Он спит, – говорит Дончжу, видя подходящего к нему Ёнджо. Рыцарь сидит около двери в комнату Хвануна и точит свой меч. – Я принёс ему немного рагу, и он всё съел. Он выглядит очень хорошо, тебе не кажется? Ёнджо улыбается и согласно кивает. Из них шестерых Дончжу знал Хвануна меньше всех, но восхищался им с того самого момента, как начал тренироваться. Кажется, для него и факт дружбы с наследным принцем был не таким поводом для радости, как то, что он учился у лучшего юного фехтовальщика королевства. А Хванун быстро приобрёл такую репутацию. Говорили, что он одним ударом меча может разрубить пополам зёрнышко риса, подброшенное в воздух. Даже если будет стоять спиной к бросающему. Дончжу прав. В последние дни Хванун всё больше становится похож на самого себя. Порезы на его лице никогда полностью не пройдут, однако все мелкие раны уже зажили, а от синяков на коже остались лишь чуть заметные тёмные пятна. Ёнджо знал, что Хванун начал упражняться в своей комнате несмотря на то, что ему нельзя напрягать ключицу. Он только начал вновь набирать мышечную массу, но уже сейчас, глядя на него, Ёнджо видит в нём намёк на того коренастого рыцаря, которого он когда-то знал. – Да, ему намного лучше, – отвечает Ёнджо. – Скоро мы снова будем сражаться вшестером. Он знает, что эти слова заставят Дончжу улыбнуться. Он был посвящён в рыцари незадолго до того, как исчез Хванун, и тот бой был единственным, когда они сражались вшестером бок о бок. И точно – милая улыбка озаряет лицо Дончжу. Но тут же пропадает. Из комнаты Хвануна раздаётся крик. Ёнджо резко оглядывается. Он не взял с собой меч, но он может пустить в ход длинный кинжал, висящий у него на поясе. Дончжу хватает его за руку прежде, чем он успевает пошевелиться. – Всё нормально, – говорит он, – он много кричит. Думаю, его мучают кошмары. Крик всё отчётливее звучит в сознании Ёнджо. Куда более протяжный, тягучий, вобравший в себя все страдания Хвануна – он разительно отличается от того, который Ёнджо когда-либо слышал от него на поле боя. И хотя сейчас рядом нет ни одного врага, Ёнджо моментально чувствует острую необходимость защитить Хвануна. Он выдёргивает руку из захвата Дончжу, толкая дверь в комнату. Он не позволит Хвануну страдать в одиночестве. – Хванун… <i>Хванун…, – он подходит к нему и на секунду останавливается. Хванун лежит на кровати, скорчившись и запрокинув голову. Его зубы сжаты так сильно, что он рискует сломать себе челюсть. Шея кажется напряжённой до боли, руки запутались в скомканных простынях, а на лбу выступили капельки пота. – Нун! – Ёнджо трясёт его за здоровое плечо, сначала легонько, а потом, видя, что Хванун не просыпается, чуть сильнее. Всё происходит в мгновение ока. Хванун резко открывает глаза, бросается к Ёнджо и, выпутав руки из простыней, хватает его за воротник рубашки. Он тянет его вниз и отбрасывает на другой конец кровати. Застигнутый врасплох, Ёнджо ударяется головой о бортик кровати и наконец догадывается схватить Хвануна за руки в попытке остановить его. Однако Хванун всегда был проворным и быстрым, а сейчас к нему ещё и возвращается его сила. Он садится на Ёнджо, глядя на него совершенно дикими потемневшими глазами, и придавливает его коленями. Его рука тянется к горлу Ёнджо, впиваясь ногтями в кожу. – Нун… это я… это Ёнджо… – он задыхается, внезапно очень, очень чётко осознавая, что ему трудно дышать. Он перехватывает запястье Хвануна, отчаянно пытаясь отцепить от себя его руки, но это, кажется, только заставляет мужчину ещё крепче сжать пальцы на его горле, перекрывая воздух. Перед глазами пляшут разноцветные всполохи. Ёнджо тщетно пытается вздохнуть, как вдруг рука Хвануна исчезает. Ёнджо откатывается в сторону, захлёбываясь кашлем, пока Дончжу оттаскивает от него Хвануна. Его глаза почти закатываются, когда он наконец делает вдох, наполняя кислородом лишённые воздуха лёгкие, и паника на мгновение отступает, прежде чем он понимает, что Дончжу нужна его помощь. Он сползает с кровати и, схватив Хвануна за руку, заламывает её за спину. Мужчина вскрикивает от боли, и Ёнджо чувствует укол вины: это его раненая рука; однако в голове бьётся лишь одна мысль: Хванун лучший боец из тех, кого Ёнджо когда-либо встречал. Они с Дончжу едва ли могли удержать его и в былые времена, а сейчас, когда Хванун словно одержим и они боятся навредить ему? – Всё хорошо, – шепчет он на ухо Хвануну, крепка держа его. – Это я. Ёнджо. Ты дома. Насколько быстро огонёк в глазах Хвануна может погаснуть, настолько же быстро он появляется сейчас, и мужчина, прерывисто дыша, обмякает в их руках. – Ёнджо… ай! – неловкое движение плечом заставляет его всхлипнуть. Ёнджо немного ослабляет хватку, не в силах причинять ему боль. – Ты в безопасности. Здесь мы с Дончжу. Через секунду Дончжу отпускает Хвануна, всё ещё опасливо поглядывая на него. Ёнджо тоже окончательно опускает его руку и подводит мужчину к кровати. Все они тяжело дышат, в особенности Ёнджо. Его горло покраснело, на коже отпечатались следы пальцев Хвануна – потом там наверняка будет ужасный синяк. Глотать всё ещё больно и трудно. – Что я сделал? – шепчет Хванун, в панике мечась взглядом от одного к другому. – Ты напал на Ёнджо-хёна! – отрезает Дончжу. Что ж, он славится отсутствием тактичности. – Это не твоя вина, – добавляет Ёнджо. Он дотрагивается до горячего лба Хвануна тыльной стороной ладони. – Я разбудил тебя, когда тебе снился кошмар. Я не должен был. Думаю… думаю, ты всё ещё был в том месте. То есть ты проснулся, но твой мозг думал, что ты ещё спишь, всё ещё… всё ещё там. – Прости меня, – Хванун с ужасом замечает свежие отметины на шее Ёнджо. – Ёнджо… – Всё в порядке, – он качает головой. Горло саднит, и говорить тоже больно. – Я в порядке. В порядке. Дончжу, почему бы тебе не сходить за водой? А я пойду к Донхону и попрошу у него крепкого снотворного, которое прекратит кошмары, – добавляет он, обращаясь уже к Хвануну, чьё лицо не выражает ничего кроме тревоги и беспокойства. Тот кивает. На самом деле это не более чем предлог, чтобы уйти из комнаты, потому что Ёнджо в жутком смятении, и он не хочет, чтобы Хванун это видел. Оказавшись в коридоре, он резко проводит рукой по волосам, пытаясь переварить произошедшее. – Он… он опасен, – со страхом говорит Дончжу. – Что мы будем делать? Ёнджо закрывает глаза. Он должен был это предвидеть. Он говорил об этом, сказал самому себе, когда только нашёл Хвануна, что он уже не будет тем, кого он потерял три года назад. А разве может быть иначе? – Не приходи больше к нему один, когда он спит, – срывающимся голосом говорит Ёнджо. – Бери с собой кого-нибудь из рыцарей. Он с лёгкостью может одолеть тебя. А я сейчас пойду к Донхону и попрошу помочь. У него будет что-нибудь, что поможет Хвануну, у него всегда что-нибудь находится. Когда Дончжу разворачивается, чтобы как можно скорее уйти отсюда, Ёнджо бросается за ним, хватая его за руку. – И не говори никому о том, что произошло, – шепчет он, – только нашим братьям. Я не могу рисковать… я не знаю, как отреагирует народ, если узнает, что он… что он может быть таким. Дончжу кивает и уходит, и Ёнджо не может отделаться от мысли, что он рад оказаться как можно дальше от Хвануна. Ёнджо понимает. Дончжу нелегко видеть в таком состоянии человека, которого он боготворил. Ёнджо нелегко видеть в таком состоянии человека, которого он любил. С его губ срывается рваный выдох. Его охватывает странное желание. Желание, которому принц не должен поддаваться. Желание заплакать. Он трёт глаза и резко выдыхает. Донхон. Он должен пойти к Донхону.

~

Хванун вернулся с войны через два месяца после Ёнджо, окутанный лучами славы. Ёнджо слышал разговоры о его подвигах, о том, как он отважно защищал своего рыцаря, о том, как он бросался в бой один против десятерых, и даже о том, как он, будучи окружённым двадцатью врагами, сумел справиться с ними со всеми. Эти истории вызывали у Ёнджо улыбку; не важно, были ли они правдой, он всё равно мог бы в них поверить. Больше над Хвануном никто не будет смеяться. Рука Ёнджо восстанавливалась, но его отец всё равно был расстроен тем, как бесславно закончился его первый бой. На месте раны останется шрам, но Ёнджо уже мог держать щит. Он побежал в большой зал встретить Хвануна, и как раз в это время по замку разнеслись фанфары, оповещающие о прибытии его рыцаря. И действительно, Хванун уже стоял там, в двух шагах позади своего рыцаря, в почтении склонив голову перед королём. Он выглядел старше, сильнее, но вне битвы, вне всей этой грязи он снова был прекрасен. Ёнджо подумал о том, что чертами лица он походит на знатного человека, хоть и не является таковым по рождению. Густые брови, зачёсанные назад волосы – каждая деталь его лица будто выдавала в нём потомка голубых кровей. Когда Ёнджо вошёл в комнату и все присутствующие ему поклонились, Хванун поднял на него взгляд и дерзко улыбнулся, прежде чем вновь склонить голову. Час спустя они вместе гуляли по внутреннему дворику. – Мой рыцарь сказал, что я могу остаться здесь и не возвращаться с ним, – сказал Хванун. – У него много оруженосцев, и он говорит, что для меня лучше всего остаться и тренироваться вместе с тобой, королевскими рыцарями и парнями моего возраста, пока мне не исполнится восемнадцать и меня не посвятят в рыцари. Сердце Ёнджо сделало кульбит при мысли о том, что его друг останется здесь, и он надеялся, что по его лицу нельзя увидеть, насколько он взволнован. – Это замечательно, – он старался звучать в меру радостно. – Как твоя рука? – спросил Хванун. – Всё ещё на месте благодаря тебе, – засмеялся Ёнджо. – Быстро заживает. Хванун тоже улыбнулся, ребячески толкнув его плечом. – Часть меня рада вернуться, – сказал он, – но другая не может дождаться, когда меня снова призовут на фронт. Понимаешь, о чём я? – Конечно, – кивнул Ёнджо, несмотря на то, что ему было незнакомо это чувство. Он не разделял страсти Хвануна к сражениям.

~

В прогулках с Хвануном есть что-то знакомое и успокаивающее. Здорово видеть его вне комнаты, даже если они просто прогуливаются по замку. Люди кланяются им обоим, потому что весть о героическом побеге Хвануна из Сан-сити быстро разнеслась как среди слуг, так и среди дворцовой знати. Они спускаются на кухню, чтобы стащить что-нибудь вкусное, совсем как раньше, в юности. Ёнджо чувствует, как у него в груди расплывается лёгкое светлое облачко. – Нам нужно сходить в город, – говорит Ёнджо, – я хочу отвести тебя к кузнецу. Он выкует тебе новый меч. – Я скучаю по своему старому мечу, – задумчиво тянет Хванун. – Наверное, я больше никогда его не увижу. – Может быть, мы найдём его, когда возьмём Сан-сити, – говорит Ёнджо, – однажды, – спохватившись, быстро добавляет он. Он не говорил Хвануну об их планах напасть на Сан-сити этой осенью. Хванун только начинает показываться из своей комнаты, вновь разговаривать с людьми, не принадлежащими к их братству; не нужно ему слышать об их планах как минимум до тех пор, пока он снова не возьмёт в руки меч. Прогуливаясь, они едят маленькие сладости на палочках. Лакомство вызывает у Хвануна улыбку. – Пока я был там, я ни разу не ел ничего подобного, – говорит Хванун. Он редко упоминает в разговорах своё заточение в Сан-сити. – Спустя какое-то время совершенно забываешь, каковы они на вкус. Внутри Ёнджо что-то переворачивается, и он задаётся вопросом, специально ли Хванун поднимает эту тему. Они редко обсуждают эти три года. – Прости, что я не смог вызволить тебя оттуда, – шепчет он. Хванун удивлённо поднимает глаза. – Не нужно снова извиняться. Я знал, на что иду. – Быть посвящённым в рыцари значит получить шанс на благородную смерть в бою. Не на три года… этого, – говорит Ёнджо. Хванун пожимает плечами. – В подземельях было не так плохо. Летом там прохладно, а в Сан-сити в это время года стоит такая невыносимая жара, что пока не испытаешь это на себе, не поймёшь, о чём я, – Хванун коротко смеётся, проводя кончиками пальцев по порезам на щеке. Они потемнели, стали бледно-красными. Через какое-то время они станут серыми, а потом полностью побелеют. – В первый год меня выводили из клетки только чтобы сажать рядом с Гелиосом на пирах. Это самое большее, что Хванун рассказывал о своём заключении. Ёнджо не знает, что ответить, боится сказать что-нибудь не то, из-за чего Хванун снова замкнётся в себе. – Этот год был самым тяжёлым. Для тебя не будет новостью, что Гелиос – жестокий человек. Внутренности Ёнджо скручиваются в тугой узел. – Но они сохранили мне жизнь, – пожимает плечами Хванун. – Думаю, они рассчитывали на то, что ты придёшь за мной, так что я был полезнее им живым, чем мёртвым. При этих словах узел внутри Ёнджо затягивается ещё туже и его затапливает ненавистью к самому себе. – Спустя год, думаю, они поняли, что, возможно, ты не придёшь. Временами они обращались со мной хорошо, пытались склонить на свою сторону. Один раз они сказали, что освободят меня, отпустят домой, если я стану их шпионом в этих стенах. – Значит они абсолютно не знали тебя, – говорит Ёнджо. Хванун опускает взгляд с лёгкой улыбкой и продолжает. – Они, конечно, всё равно развлекались пытками. Но они идиоты. Я их не боялся. – Ты всегда был самым бесстрашным человеком из всех, кого я встречал. – Они не понимали, что у боли есть предел. Как только они показали мне всё, на что способны, мне больше нечего было бояться. Нельзя отобрать у человека больше, чем у него есть, нельзя причинить ему больше боли, чем он может вынести. Раскрыв все карты так рано, они потеряли власть надо мной. Мне оставалось только надеяться. – Ты готов? – спрашивает Ёнджо. – К новым битвам? Хванун пару раз сгибает и разгибает руки, разминаясь, и высовывается с балкона крытого прохода, ведущего во внутренний двор замка. Там внизу тренируются люди. Совсем как они когда-то в юности. Одетый в бледно-голубые придворные одежды с широкими, свободными рукавами, Хванун выглядит меньше, чем в доспехах, в которых Ёнджо привык его видеть. – Ко мне возвращаются силы. Найди мне меч, и я буду тренироваться. – В ближайшее время, – отвечает Ёнджо. Чуть позже Сохо, заглянув в залу, где Ёнджо обычно принимает послов из других королевств, удостоверяется в его планах. Зала небольшая, но богато украшенная фиолетовыми гобеленами цвета династии Ким. За деревянным письменным столом, расположенном там же, писарь Ёнджо пишет письма, которые затем отправятся в дальние уголки королевства или даже за моря. Писарь, Хэчи, молод, но его каллиграфия не имеет себе равных. Он был бездомным, когда Ёнджо нашёл его, но его истории о том, как он учился писать на улицах, просто чтобы выжить, оказалось достаточно для того, чтобы Ёнджо взял его во дворец. – Оставь нас, – просит Ёнджо, стоит Сохо появиться в дверях комнаты. Хэчи поднимает глаза и почтительно кланяется, прежде чем собрать все свои бумаги и выпорхнуть из залы. Сохо медленно заходит внутрь. У него на поясе висит меч, рукоять которого в свете факелов лучится янтарным цветом. – Хванун сказал мне, что ты собираешься отвести его к кузнецу, – говорит он. – Да. Сохо облокачивается на каменную стену. – Думаешь, сейчас подходящее время? На это Ёнджо лишь вздыхает. – А когда будет это подходящее время? – Он напал на тебя и Дончжу. Я люблю Хвануна, хён, но тебе нужно… дать ему поправиться. Совать ему в руки меч? Это правда то, что ему нужно? – Ты сам сказал, – чувствуя накатывающее раздражение, говорит Ёнджо. – Сам говорил, что без меча Хванун чувствует себя некомфортно. Я не знаю, что для него может быть лучше, чем возвращение к нормальной жизни, возвращение на поле боя вместе с нами. Проблема возникает, когда он спит, а не бодрствует. – Сэр, – начинает Сохо, переключаясь на более формальное обращение, и Ёнджо уже знает, что ему не понравится то, что он услышит. – Я думаю, что Вам нужно… – Нужно что? – Нужно признать, что Хванун изменился. Он не будет таким же рыцарем, каким был, когда они забрали его. По крайней мере, не в ближайшем будущем. – И что ты предлагаешь, Сохо? – спрашивает он, ни слова не говоря о том, что в таком тоне обращаться к принцу недопустимо. Он всегда позволял рыцарям высказывать своё мнение. – Сказать ему, чтобы он не выходил из своей комнаты? Чтобы занялся рукоделием? Он рыцарь. Его место на поле боя. Он сойдёт с ума, если его запереть в четырёх стенах. Он не сломан, Сохо. Подумай об этом. О нас шестерых. Воссоединившихся вновь и идущих войной на Сан-сити. – Так вот в чём дело? В мести? – Именно в ней. День, когда схватили Хвануна, стал для Ёнджо днём, когда он почувствовал жажду битвы, жажду кровопролития. То, что раньше было удовольствием для Хвануна, стало таковым для него. Он рвался в бой так, словно жил ради этого, словно без колебания готов был ради этого погибнуть. Мысль о том, что, случись это, и он воссоединится с Хвануном, преследовала его каждую битву. Сейчас, когда Хванун вернулся, непреодолимое желание битвы не угасло. Только в этот раз оно бурлит в крови жаждой мести.

~

Они встретились при свете луны и отблесках факелов, висящих на стенах большой залы. Сквозь открытые окна мягкими бледными лучами проникал лунный свет, наполняя помещение таинственным сиянием. Он казался подходящим к атмосфере их встречи. Они не обсуждали что-то секретное или тайное, но всё равно чувствовали себя так, будто заключали какой-то обет на крови. Гонхи и Сохо сидели на полу, скрестив ноги. Взявшись за руки, они обменивались двумя чашами ликёра. Гонхак сидел на ступеньках перед троном и разговаривал со своим оруженосцем Дончжу, чистящим его меч. Ёнджо сидел на троне своего отца, перекинув ноги через подлокотник, и наслаждался чашкой пряного, ароматного напитка из своей керамической чаши. Рядом с ним туда-сюда ходил Хванун, неспособный усидеть на одном месте. – Мы должны сказать это. Здесь и сейчас, – произнёс Гонхак. – Здесь нет свидетелей, – засмеялся Сохо, осушая чашу до дна. – Луна наш свидетель, – улыбнулся Гонхак, по очереди поворачиваясь к каждому из своих друзей. За год, прошедший с их возвращения с войны на востоке, они очень сблизились. Все юные рыцари говорили о них, о рыцарях, выбранных принцем в свой внутренний круг. – Однажды, когда Хванун-и достигнет совершеннолетия и будет посвящён в рыцари, мы пятеро будем биться бок о бок. Рыцари короны. Хванун закатил глаза на ласковое обращение, но всё равно улыбнулся. – Когда Ёнджо станет королём, мы четверо будем королевскими рыцарями. – Пятеро! – вдруг подал голос Дончжу, и все повернулись в его сторону. Гонхак тепло засмеялся над порывом юного оруженосца. – Ты собираешься стать рыцарем, Дончжу? – Да, – Дончжу вскинул подбородок с присущим всем шестнадцатилетним бунтарством. Ёнджо поднял свою чашу с ликёром. – Тогда за шестерых из нас. Клянусь луной. Мы будем сражаться вместе.

~

Покои Ёнджо богато украшены шелками, полученными в подарок от их союзников. Начищенные до блеска полы покрыты окаймлёнными золотом коврами с замысловатыми узорами, и даже его письменный стол сделан из дерева, специально привезённого из других королевств. Рядом с большой, широкой кроватью у стены стоят шкафы, хранящие его парадные одежды для встреч со двором, военные доспехи и кольчугу для тренировок во дворе со своими рыцарями. На столе горит свеча, под мерцающим светом которой Ёнджо изучает отчёты по отдалённым деревням. Этой зимой у них будут трудности, так как зерна остаётся не так много, как в прошлом году. Вдруг раздаётся стук в дверь, и Ёнджо удивлённо поднимает голову. Обычно никто не приходит к нему в такое позднее время, но даже если бы кто-то и захотел, то стража бы их не пропустила. – Да? – он встаёт, надеясь, что это не что-то важное, потому что он уже одет в ночную рубашку и шёлковые тапочки. Когда дверь открывается, он, к своему огромному облегчению, видит Хвануна. – Прости, – говорит Хванун. – Я знаю, что сейчас поздно. – Всё в порядке, – быстро отвечает Ёнджо, жестом предлагая ему войти. Дверь со щелчком захлопывается. – Много времени прошло с тех пор, как я был здесь в последний раз, – с тихим смешком говорит Хванун, оглядывая комнату. Эти слова вызывают трепетание бабочек у Ёнджо в животе. Он уверен, что Хванун говорит не буквально, что он просто имеет в виду то время, когда он мог свободно заходить в его покои, а совсем не конкретное утро, когда он был здесь в последний раз, и когда они проснулись в объятиях друг друга так близко, насколько это возможно. – Уверен, что немногое изменилось, – почти не дыша, отвечает Ёнджо. – Не знаю, – пожимает плечами Хванун. – Думаю, ты изменился. Ты выглядишь старше. Когда твой отец заболел? – Несколько месяцев назад. Хванун, не дожидаясь приглашения, садится на край кровати. – Но я думаю, что я изменился ещё раньше. После того как ты пропал у меня появилась страсть к войне, твоя страсть. И я выполнял свои обязанности как никогда раньше. Никакого больше ликёра и веселья. Спроси Гонхи, он расскажет тебе, во что я превратился. Стал королём во всём, кроме официального титула. Хванун хмурится. – Ты никогда не любил войну. Ёнджо вздыхает и подходит к кровати, садясь рядом с Хвануном на небольшом расстоянии от него и стараясь не вторгаться в личное пространство мужчины. Он облокачивается на колени и кладёт подбородок на сцепленные в замок руки, глядя на пустую стену перед собой. – После того, как ты пропал, я перестал чувствовать страх. Потерял то, ради чего отчаянно старался оставаться в живых. Я наконец понял, почему ты так сильно любишь войну. Ты бесстрашен. А когда ты не боишься смерти, война становится захватывающей. Теперь я это понимаю. Хванун прикусывает губу и теребит сложенные на коленях руки. Единственное движение, выдающее его уязвимость и беззащитность. – Ты прав. Я никогда не боялся смерти. Но это не значит, что у меня не было ничего, ради чего хотелось бы остаться в живых. Это просто значит, что у меня было то, ради чего я был счастлив умереть. Атмосфера становится всё интимнее, словно окутывающий лес туман, опускающийся медленно, но неизбежно. Они откладывали этот разговор несколько недель с тех пор, как Ёнджо нашёл истекающего кровью Хвануна в лесу, но существуют вещи, которые нельзя просто замолчать. Прошлое не перепишешь, и тишина, опустившаяся на них, кричит об этом. – Зачем ты пришёл? – шепчет Ёнджо. – Я не могу уснуть. – Почему? – спрашивает Ёнджо, будто на этот вопрос так легко ответить. – Я боюсь, – без колебания отвечает Хванун. – Не такой уж я и бесстрашный в конце концов. – Чего ты боишься? – Того, что происходит в моей голове. С тех пор, как я ранил тебя и Дончжу… Ёнджо хмурится. Следы на его горле давно прошли. – Но снотворное, которое давал тебе Донхон, хорошо действует? – Я не могу пить его вечно. Оно делает меня сонным, а я не смогу сражаться в таком состоянии. Вопреки своему желанию не нарушать личные границы, Ёнджо немного откидывается назад и поворачивается к Хвануну. Он протягивает руку и проводит кончиками пальцев по бледнеющим шрамам на его щеке. Жуткие раны, такие же длинные, как пальцы Ёнджо, явно оставленные с какой-то целью, о которой Ёнджо одновременно должен знать и не хочет знать ничего. – Хванун… твоё здоровье важнее сражений. Если ты ещё не готов взяться за меч, то… Хванун приникает щекой к его ладони, и Ёнджо забывает, что хотел сказать. Его кожа тёплая, и это тепло он признаёт как тепло Хвануна и только Хвануна. Они придвигаются друг к другу, и Ёнджо не успевает заметить, когда их лица оказываются так близко, но он не станет сопротивляться естественному порыву своего тела. Хванун поднимает голову, встречается взглядом своих больших искрящихся глаз с Ёнджо, ещё немного придвигается к нему и накрывает губы Ёнджо своими. Поцелуй выходит лёгким, почти неуловимым. Ёнджо кладёт вторую руку на лицо Хвануна, касаясь его так аккуратно и нежно, будто он весь его хрупкий мир. Поцелуи Хвануна – это воспоминание настолько далёкое, что Ёнджо похоронил его глубоко в своём сознании, потому что оно причиняло слишком сильную боль. Однако сейчас все переживания прошедших лет вскипают у него в груди, и он снова прижимается губами к губам Хвануна. Из приоткрывшихся губ мужчины вырывается вздох, словно он не дышал так долго, что не может больше терпеть, и это заставляет Ёнджо отстраниться. Прислонившись лбом ко лбу Хвануна, Ёнджо берёт его руки в свои и смотрит вниз на их переплетающиеся пальцы. – Тебе сначала нужно поправиться, – говорит он, несмотря на то, как тяжело ему даются эти слова. – Ты меня больше не хочешь? – шепчет Хванун, и эти слова ранят Ёнджо больнее всякого меча. – Больше всего на свете, – глухо отвечает он. – Но ещё я хочу, чтобы ты полностью выздоровел. Хванун отстраняется от него, и Ёнджо кажется, что настал тот момент, когда огонёк Хвануна вновь погаснет, но мужчина не уходит. – Можно сегодня поспать здесь? – спрашивает он. Его голос абсолютно спокоен. – Конечно, – выдыхает Ёнджо, хоть и понимает, что это далеко не самый лучший ответ. Но как он может ему отказать? Рядом с ним может быть опасно, тем более если Хванун не принимает своё снотворное, но Ёнджо знает, что, спрашивая разрешения остаться здесь, Хванун говорит не о его спальне. Он говорит о Ёнджо. Он говорит о том, чтобы спать рядом с ним. Каков бы ни был риск, Ёнджо не откажет ему в этом. Он ложится обратно на кровать, и Хванун делает то же, сворачиваясь калачиком у него под боком. Ёнджо обнимает его, вспоминая, каким маленьким он может быть. Понимая, что он всё равно не сможет уснуть, Ёнджо думает о том, каково это – быть рядом с Хвануном, чувствовать его вес на соседней стороне кровати, чувствовать тепло его тела и звуки его дыхания. Он пытается запомнить всё это. Раньше он старался недостаточно хорошо. Все воспоминания об этом оказались неясными. Через несколько дней солнечным утром Ёнджо выходит во двор, чтобы найти Хвануна. Последние три ночи он спал в его кровати, и последняя ночь была первой, когда Ёнджо тоже удалось нормально уснуть. Он ожидал, что проснётся рядом с Хвануном, вновь прижимающимся к нему во сне, но вместо этого его встретила лишь холодная кровать. Он идёт по замку, заглядывая в каждый уголок в поисках Хвануна. Гонхак сказал, что видел его где-то рядом с тренировочными площадками, так что Ёнджо направляется туда, по пути осматривая и замок. Начинается смена времени года, о чём говорит лёгкий прохладный ветерок, гуляющий по замку и предвещающий начало осени. Для Ёнджо это значит только одно: день наступления на Сан-сити становится всё ближе. При мысли об этом кончики пальцев начинает покалывать от волнительного предвкушения. Кузнец со дня на день должен доставить новый меч Хвануна, после чего они вместе в настоящем восстановят справедливость, украденную у них в прошлом. Для привычной возни на тренировочных площадках ещё слишком рано. Рыцари и стражники до сих пор спят, однако во дворе уже мелькают несколько человек. Хвануна среди них нет. Ёнджо вздыхает и оглядывается внимательнее. Земля под ногами пыльная, вокруг расставлены соломенные манекены на деревянных жердях и набор мишеней для стрельбы из лука. За стойками с копьями и тупыми тренировочными мечами следят оруженосцы и содержат их в чистоте и порядке. Взгляд Ёнджо падает на оружейный склад, и на него нисходит озарение. В круглой башне, в её задней части, есть небольшая ниша, куда они с Хвануном иногда забирались, прячась вместе от всего мира. Возможно, он пошёл туда. Мимолётный трепет охватывает Ёнджо при мысли о том, что, возможно, Хванун спрятался там в надежде, что Ёнджо придёт и найдёт его. Он огибает башню, вжимаясь в каменные стены крепости, и застывает на месте. Хванун здесь. Но он не один. Он сильнее прижимается к стене, прячась в тени. Сердце гулко, часто бьётся. На фигуре, стоящей рядом с Хвануном, надет капюшон, низко надвинутый на лицо, из чего Ёнджо заключает, что это не свидание. И он не знает, делает ли это всё лучше или ещё хуже. Они стоят близко друг к другу, и Хванун протягивает руку, чтобы взять что-то, что даёт ему неизвестный. Он маленького роста, где-то на пару сантиметров выше Хвануна, но намного худее, что видно даже под его бесформенным плащом. Что именно он отдаёт Хвануну, Ёнджо не видит. Он лишь успевает заметить, что это что-то, завёрнутое в чёрную бархатную ткань, чуть длиннее руки Хвануна, прежде чем мужчина быстро прячет предмет в складках своего шёлкового пиджака. Хванун с неизвестным обмениваются парой слов, но они говорят так тихо, что у Ёнджо не получается ничего услышать. Хванун кивает и шепчет ещё что-то, что звучит как прощание. Ёнджо на секунду накрывает паника, когда он осознаёт, что если эти двое разделятся, то как минимум один из них пойдёт в его сторону. Сбивчиво дыша, он выскальзывает из своего укрытия и бежит обратно к тренировочным площадкам. Он вновь смотрит на оружейный склад и понимает, что это единственное место, где он может спрятаться. Ёнджо забегает внутрь, закрывая за собой дверь в тот самый момент, когда Хванун показывается из-за башни. Его сердце бьётся где-то в горле так громко, что он уверен, что Хванун слышит его. Но дверь не двигается. Ёнджо тоже не двигается и стоит так несколько минут, прижавшись спиной к двери. Произошедшему можно найти множество объяснений, но в голову Ёнджо не приходит ни одного. Сердце ухает куда-то в желудок. Что бы об этом подумал Сохо? Его подозрение просачивается в мысли Ёнджо, и он проклинает себя за это. Хванун бы никогда не сделал ничего такого в тайне без веской на то причины. Ёнджо ломает голову, пытаясь понять, что же это было. Никакие предположения не могут заглушить голос в голове Ёнджо, говорящий, что Хванун может быть не тем мужчиной, которого он когда-то знал. Больше нет.

~

Когда Хвануна посвятили в рыцари, ему шёл девятнадцатый год. Была середина зимы, шёл снег, укрывая замок тонким белым одеялом, и холодный воздух наполнял главный зал, в котором проводилась церемония. Ёнджо вздрогнул, не сводя глаз с Хвануна, стоящего перед ним на каменном полу. Королевская семья располагалась на возвышении в конце зала, а немногочисленные рыцари выстроились в два ряда, образовывая проход, в котором, преклонив колено, стоял Хванун. Он стоял, опустив голову и скрестив на колене руки. На нём были доспехи нескольких цветов: его недавно титулованной семьи и королевской. Он произносил рыцарскую клятву, звуча более преданно, чем при произношении свадебной. По залу пронеслось звучание клятвы, обещание защищать корону и королевство. – Клянусь ценой своей жизни защищать знатных и уязвимых в происхождении своём, – проговорил Хванун. Его меч был при нём, но в этот момент в глазах толпы он был уязвим: пустые руки, склонённая голова, открытый, незащищённый затылок дополняли словесную клятву. Когда меч коснулся его плеч, он не двинулся ни на волосок, продолжая стоять совершенно неподвижно под взглядами старших и ровесников. Ёнджо думал, что он выглядит великолепно. В комнате было холодно, несмотря на горевший позади них камин, но Ёнджо всё почувствовал охвативший его жар. Он оглянулся, гадая, чувствует ли это ещё кто-нибудь, прежде чем понял, что тепло исходит скорее изнутри него самого, нежели из комнаты. Если это и был тот момент, когда он увидел в Хвануне нечто большее, чем лучшего друга, Ёнджо об этом ещё не знал. Когда клятва была принесена и Хванун получил свой титул, он поднял глаза с озорной улыбкой. Сэр Хванун. Он подмигнул Ёнджо, единственному из всей комнаты. Ёнджо залился краской так, что ему пришлось отвернуться, притворившись, что он что-то говорит матери. Не подобает принцу так краснеть в ответ на подобную выходку одного из своих рыцарей.

~

На то чтобы обыскать комнату Хвануна не уйдёт много времени, но Ёнджо всё равно чувствует, что потеет от напряжения. Он знает, что Хванун вместе с Гонхи пошли на рынок, но он понятия не имеет, как долго они там пробудут. Хванун всё ещё не любит проводить много времени на людях, предпочитая этому безопасные стены замка и своей маленькой комнатки. Его кровать стоит нетронутой, так как этой ночью он снова спал у Ёнджо. На этот раз Ёнджо не медлит ни минуты. Он закрывает за собой дверь и подбегает к аккуратно застеленной кровати. Сердце бешено колотится в груди, и Ёнджо сглатывает в попытке заглушить тревогу, напоминая себе, что что бы незнакомец в капюшоне ни дал Хвануну, это может оказаться абсолютно безобидным. Его руки дрожат, когда он откидывает одеяло на кровати, поднимает тяжёлые подушки и тщательно обыскивает каждую щелочку между кроватью и стеной. Свёрток был немаленьким, здесь было не так много мест, куда Хванун мог его спрятать. Ёнджо тянется к прикроватному столику, выдвигая единственный ящик, однако в нём тоже не находит ничего, кроме обезболивающих и снотворных, прописанных Хвануну. Под кроватью тоже ничего нет. И в шкафу только одежда, сшитая специально для него по заказу Ёнджо. Он шарит руками по каменной кладке стен, будто ожидая, что она поддастся и откроет ему какой-нибудь потайной ход. Чем дольше он не может найти ни намёка на свёрток, тем сильнее начинают дрожать его пальцы. Он выругивается вслух. Мог ли Хванун спрятать его где-нибудь ещё в замке? Ёнджо разворачивается и со всей силы пинает стену. На пальцах наверняка останутся синяки. – Где, Нун? – выдыхает он, пытаясь представить ход мыслей Хвануна. Он снова внимательно осматривает комнату и хмурится, когда его пальцы натыкаются на один из висящих на стене факелов. Они ещё не горят, потому что в этом нет необходимости: высокие узкие окна пропускают достаточно света. Ёнджо медленно проводит пальцами по кованому железу, просовывая их как можно дальше, и наконец ему удаётся подцепить краешек мягкой ткани. Он вытягивает весь свёрток из-за факела, победно улыбаясь. На бархатной ткани остаются следы от малейшего прикосновения пальцев. Она слишком тонкая, слишком изысканная для той тайны, что может скрывать под собой. Сердце Ёнджо наполняется предвкушением, растекающимся по венам. Он отходит и садится на краешек кровати Хвануна. Нерешительность вдруг накатывает на него, и он замирает, глядя на безобидную обёртку. Это кажется вторжением в личную жизнь Хвануна, причём самым худшим образом из всех. Если его подозрения не оправдаются, то Ёнджо до конца своих дней будет ненавидеть себя за преступление этой границы, особенно сейчас, когда Хванун только начал снова здесь обживаться. Но подозрения могут и оправдаться. Он разворачивает бархат, и на его лице отражаются сначала растерянность, потом шок, а затем ужас, если ужас вообще возможно прочитать в опущенных глазах. У него на коленях лежит самый красивый кинжал из всех, что ему доводилось видеть. На тончайше заточенном лезвии клинка виднеется надпись, разобрать которую у Ёнджо получается с трудом. Он лишь смутно определяет язык, на котором она написана. Золотую рукоять кинжала украшают два красных рубина. Это не может быть случайным подарком от какого-то незнакомца в капюшоне. Это скорее подарок, сделанный принцем или королём. И он явно не из их королевства. Ёнджо сглатывает. К горлу подкатывает тревога. Это не страх, он бы никогда не испугался Хвануна. Возможно, это снова ужас. Он едва успевает взять свои эмоции под контроль, как дверь распахивается и в комнату, смеясь и крича что-то Гонхи в коридор, входит Хванун. Ёнджо даже не пытается спрятать кинжал, потому что сейчас это не его секрет. Во рту становится сухо, но Ёнджо овладевает такая решимость, что его тут же перестаёт трясти. Как только Хванун отворачивается от двери, улыбка исчезает с его лица. Он с каменным выражением лица подходит к шкафу, даже не замечая Ёнджо, сидящего в другой стороне комнаты, опирается на него одной рукой и делает несколько глубоких вдохов. От такой нехватки самообладания волосы на затылке Ёнджо встают дыбом. Он собирается подать голос, но в этот момент Хванун оборачивается. – Ёнджо, – он удивлённо распахивает глаза, скользя взглядом вниз и задерживаясь на кинжале, лежащем у него на коленях. Ёнджо улавливает тот самый момент, когда его холодные серебристые глаза вспыхивают ужасом. – Г-где ты это нашёл? – Там, где ты его спрятал, – отрезает Ёнджо. Звук его голоса звучит чуждо для него самого. Его, наконец, начинает душить страх; не страх Хвануна, но страх того, во что выльется этот разговор. – Зачем он тебе? Хванун игнорирует его, пересекая комнату. – Ты же не трогал его, правда? – тихо, быстро, но настойчиво спрашивает Хванун. Ёнджо непроизвольно отшатывается, что заставляет Хвануна остановиться. Над страхом, отражающимся на его лице, берёт верх что-то среднее между беспокойством и разочарованием, но Ёнджо не может не думать о том, что сейчас чувствует себя преданным совсем не Хванун. – А что? – Он покрыт ядом, – отвечает Хванун. Он говорит торопливо, но голос звучит довольно ровно. – Не трогай клинок. К горлу подкатывает что-то кислое, и Ёнджо бросает кинжал на кровать, на бархатную ткань, которой тот был обёрнут. Он выглядит безобидно, насколько кинжал вообще может быть безобидным. Хванун протягивает к нему руку, но Ёнджо парирует его движение грубым защитным жестом. Хванун останавливается, смотря на него с какой-то болью во взгляде, и делает шаг назад. – У тебя есть пять секунд, чтобы объясниться, – говорит Ёнджо, – или я позову стражу. Каждое слово высасывает из него всё больше жизненных сил. Хванун делает ещё один шаг назад и на мгновение становится похож на загнанное животное, каких Ёнджо часто видел на охоте. Его взгляд мечется по комнате в поисках выхода, а рука тянется к ремню в поисках меча, которого у него нет. Которого у него не было уже долгое время. Ёнджо встаёт, преодолевая расстояние между ними. – Говори, – резко требует он, потому что больше всего боится, что Хванун заставит его прибегнуть к угрозам, а Ёнджо о таком повороте даже не задумывался. – Послушай, – шепчет Хванун, и Ёнджо отходит назад к стене, – я могу всё объяснить. Я клянусь, что могу всё объяснить. – Объясняй быстрее, – сквозь сжатые зубы процеживает Ёнджо. – У Гелиоса есть шпионы здесь в замке, – торопливо отвечает Хванун. – Мне сказали тайно встретиться с одним из них, чтобы он смог передать мне это. Я собирался сказать тебе, но сначала мне нужно было выяснить личность шпиона и… – С начала! – рявкает Ёнджо. Он никогда не злился на Хвануна, ни разу, но сейчас его затапливает ярость. Во рту стоит металлический привкус предательства. – Всё, что было до этого. Скажи мне правду. С самого начала. Хванун падает на колени, и это заставляет Ёнджо сделать прямо противоположное, выпрямляясь и возвышаясь над ним. Он знает, что это жест подчинения со стороны Хвануна, которым он показывает, что не собирается сражаться, но это только сильнее злит Ёнджо. Язык борьбы он, по крайней мере, понимает. – Я не мог рассказать тебе об этом, хён. Ты должен понять. Я не знал, будешь ли ты вообще мне доверять, а если бы они выяснили, что ты знаешь об этом, то убили бы меня и тебя. – Расскажи мне всё. С самого начала, – в ушах стоят слова Сохо, и он чувствует себя таким тупым. Очевидно, всё складывалось слишком удачно. Слишком много совпадений. Слишком невероятно, но он всё равно во всё поверил. Хотел поверить. Хванун сглатывает. Кровь отхлынула от его лица, оставив мертвенную бледность. – Не зови стражу. – Думаешь, я бы правда позвал стражников? – натянутым голосом говорит Ёнджо. Хванун проводит языком по губам. – Когда я попал домой… – Всё началось гораздо раньше, – прерывает Ёнджо. Потому что теперь он понимает. Картина произошедших событий выстраивается в его голове одновременно с рассказом Хвануна. – Расскажи, как ты на самом деле попал в лес? – Три года, Ёнджо, – в его глазах плещется отчаяние. – Прошло три года. – Скажи мне! Хванун упирается пальцами в каменный пол и крепко зажмуривает глаза. – Я уже говорил. Я говорил, что им казалось, что они могут склонить меня на свою сторону. Я говорил, что они обещали отпустить меня домой, если я соглашусь быть их шпионом. Я говорил тебе об этом, Ёнджо! Ёнджо пытается вспомнить, а когда ему это удаётся, ярость на его лице вмиг сменяется отвращением и отчаянием. – Мы шутили об этом! Я не мог даже подумать, что… – Это началось ближе к концу заточения. Они лучше со мной обращались, лучше меня кормили, переселили меня в комнату из темницы. Гелиос приходил ко мне каждый день. Он говорил мне, какой я сильный, какой я выдающийся. Говорил, что ты бросил меня. Говорил, что мы с ним могли бы объединиться, что я мог бы попасть обратно на наши территории, дождаться, пока мне передадут оружие, и… – Убить меня, – глухо заканчивает Ёнджо. Хванун поднимает руку и проводит пальцами по трём жестоким шрамам на щеке. – Он резал моё лицо со словами “он бросил тебя, он оставил тебя здесь гнить до самой смерти, он предпочёл тебе всё”. Слова Хвануна льются отчаянным потоком. – Он сказал, что… что делает это, чтобы я никогда больше не смог смотреть на своё отражение в воде, не помня об этом. Ёнджо снова опускается на край кровати. – Я никогда не верил им, – задыхаясь, продолжает Хванун. – Ты должен это знать, Ёнджо. Хён. Сэр. Ты должен мне верить. Это была… это была моя дорога домой, и я знал, что как только я окажусь здесь, я смогу… – Его люди привели тебя в леса? Хванун кивает. Он смотрит в пол, не в силах взглянуть на Ёнджо. – Они сказали, что всё должно выглядеть правдоподобно, но, если честно, я думаю, они просто хотели ещё раз помучить меня. Меня ужасно избили перед тем как отпустить. Я думал, что не смогу найти дорогу к городу. Вероятно, они знали об охоте. Но я не знал. Когда ты меня нашёл, я почувствовал, будто… будто солнце исчезло, и я больше не был ослеплён Сан-сити. Ты был затмением, закрывшим солнце. Ёнджо сцепляет лежащие на коленях руки. – Как они связывались с тобой здесь? – Никак. Они вышли на связь только несколько дней назад и сказали, что я должен буду встретиться с их самым ценным шпионом, чтобы он передал мне оружие, которым я должен буду убить тебя. Я хотел тебе всё рассказать, Ёнджо, но мне нужно было узнать личность шпиона. Если бы было хоть что-то, хоть малейший намёк на то, что ты обо всём знаешь, шпион не раскрылся бы мне. Ёнджо чувствует себя так, будто его кишки вытаскивают из желудка и развешивают вокруг, составляя из них ужасную картину. – Почему я должен тебе верить? Хванун наконец поднимает глаза и встречается с ним взглядом. – Я спал в твоей кровати, Ёнджо. Если бы я хотел тебя убить, я бы мог это сделать прошлой ночью. Блять, да я мог сделать это в любую из ночей, когда ты крепко спал рядом со мной. Мне бы не понадобился кинжал, я мог задушить тебя так, что никто бы не услышал. Эта мысль настолько же утешительна, насколько тревожна. – Ты мог рассказать мне, – Ёнджо ненавидит, что его голос звучит сломлено. Хванун встаёт и, нетвёрдо держась на ногах, делает шаг к кровати, но Ёнджо тоже поднимается и уходит в другой конец комнаты. Хванун, пошатываясь, застывает на месте, будто он не уверен, куда ему идти, если Ёнджо не хочет находиться рядом с ним. – Ты не знаешь, каково это – быть наедине с моими мыслями. Ты не знаешь, что я видел, что я пережил. От внимания Ёнджо не укрылось, что он не попросил прощения. – Если ты лжёшь… – Не угрожай мне, – теперь голос Хвануна звучит абсолютно вымотанно. Он садится, а затем и ложится на кровать, уставившись в потолок. – Я уже говорил тебе, что мне больше нечего бояться. Ты не можешь сказать ничего такого, что уже не было бы сделано со мной. А я бы ценил это всё и даже больше, будь оно делом твоих рук. Ёнджо подходит к кровати и берёт в руки кинжал, заворачивая его обратно в бархат. Больше не о чем говорить. Он поворачивается к двери и уходит, не обернувшись. Он осознаёт, что в комнате всё ещё кто-то есть только тогда, когда поворачивается к двери, чтобы запереть её за собой. Будто ещё одна тюрьма будет для Хвануна чем-то непривычным.

~

Лунный свет разливался по лесу, кроны деревьев над головами то и дело уступали место россыпи звёзд на небе. Ёнджо двигался вперёд, не отрывая взгляда от земли, но его мысли были полностью сосредоточены на Хвануне, идущем в нескольких шагах позади него. Они выполняли поручение придворного лекаря, искали белый цветок, который цвёл только ночью и только в лунном свете. С последнего отблеска солнца прошло уже несколько часов, а в лесу ночью было опасно, но Ёнджо чувствовал себя в безопасности. С ним был Хванун, самый искусный фехтовальщик во всём королевстве. – Здесь так тихо и так громко, – прошептал Хванун. Несмотря на то, как странно это прозвучало, Ёнджо его понял. Лес был тихим без человеческого вмешательства, в отличие от города, где постоянно раздавались какие-то пронзительные крики, громыхали телеги по каменным улицам и в переулках подальше от людских глаз шёпотом назначались незаконные встречи. И в то же время деревья наполняли лес совсем другим шумом. Животные и насекомые с тихим шелестом пробирались сквозь листву, и сами деревья, казалось, шепчут что-то в ночи. Ёнджо остановился и повернулся к Хвануну. Лунный свет падал на парня, так изящно подчёркивая черты его лица, что Ёнджо пришлось остановиться, просто чтобы посмотреть на него. Половина его лица была скрыта в тени, а от другой словно исходило какое-то потустороннее сияние. Его выразительные брови и линия носа были словно очерчены голубовато-белым светом, а его обычно тёмные, тёплых оттенков глаза искрились серебром. В наполненной звуками тишине леса Ёнджо вдруг осознал, что они с Хвануном абсолютно одни. Здесь их никто не видит. – Что? – улыбнулся Хванун, заметив пристальный взгляд Ёнджо. – Ничего. Хванун ухмыльнулся и ускорил шаг, догоняя Ёнджо, пока они не оказались рядом. – Скажи мне. – Я не могу, – ответил Ёнджо. Слова звучали в тишине леса, рассказывая историю принца, который не может позволить себе чувствовать что-то кроме чувства долга перед своим королевством, но это что-то сейчас разливалось теплом по его коже и поглощало его душу, словно лунный свет, которому не суждено погаснуть. – У тебя не может быть секретов от меня, я твой лучший друг, – Хванун закатил глаза. В этот момент, скрытый ото всех, Ёнджо поддался своим чувствам всего на мгновение. Он преодолел последнее расстояние между ними и одним быстрым движением руки коснулся щеки Хвануна. Хванун поднял на него взгляд сквозь свои тёмные длинные ресницы и не двинулся с места. Он был настолько неподвижен, что, казалось, он выточен из камня, но его кожа была мягкой, такой, какой может быть только у Хвануна: тёплой, знакомой, напоминающей о доме. – Что если этот секрет может всё разрушить? – прошептал Ёнджо. Хванун приподнялся на носочках и мягко поцеловал его в уголок губ. Сладкая дрожь пробежала по венам Ёнджо, ощутимо отдаваясь в руках. В животе запорхали бабочки. Он запустил пальцы в мягкие волосы на затылке Хвануна, другой рукой обхватывая его за талию и притягивая ещё ближе к себе, пока Хванун не отвернулся и не выдохнул куда-то в его челюсть. – Нам нужно найти цветок. – Нун… – Ты никогда ничего не портил, хён, – сказал Хванун, застенчиво улыбнувшись. – Тебе нужно перестать так волноваться.

~

Ёнджо стискивает ножны в руке так сильно, что побелевшие костяшки пальцев грозятся разорвать кожу. Сделанные из кожи и металла, ножны отливают кремовым и золотым, а в гладкой рукояти обнажённого меча изысканно, словно стебельки растений, раскинувшихся по лесной земле, переплетаются золото и серебро. Это величественное оружие, достойное принца, но оно выковано не для него. Ёнджо стоит, покачиваясь с пяток на носки, а мысли в его голове проносятся с невероятной скоростью. Он не может перестать думать об их с Хвануном разговоре и будто чувствует тяжесть завёрнутого в бархат клинка в своих ладонях, несмотря на то, что он давно уже заперт в ящике в его покоях. Потом он напоминает себе о лице Хвануна. Хвануна. Хвануна, которого он знает так долго, что он, кажется, уже стал частью его самого. Ёнджо делает глубокий вдох и открывает дверь в комнату. Хванун снова лежит на кровати, уставившись в потолок, будто слушая его историю, которую Ёнджо не суждено узнать. Ёнджо входит в комнату и молча протягивает ему ножны с мечом внутри. Хванун поворачивается и садится на кровати, свесив ноги. – Держи, – Ёнджо бросает ему меч прежде, чем он успевает сказать хоть слово. Рефлексы Хвануна выше всяких похвал. Он протягивает руку и ловит ножны с приятным стуком, чуть поведя плечом под тяжестью от удара. – Кузнец принёс его вчера. Хванун шумно сглатывает, поднимая ножны на уровень глаз. – Ёнджо… – Почему бы тебе не опробовать их? – обрывает его Ёнджо, не в силах слушать новые объяснения, новые оправдания и новые обещания. Хвануна дважды просить не нужно. Одним плавным движением он выхватывает меч из ножен, испытующе поворачивая его в руке. Блестящее серебряное лезвие с выгравированным над рукоятью именем владельца дважды оборачивается вокруг тела, выполняя старый тренировочный приём. Меч выкован специально для Хвануна, немного меньше обычного, чтобы по максимуму использовать его низкий центр тяжести. И он настолько хорошо сбалансирован, что Хванун может держать его одним пальцем за плоскую часть лезвия. – Это произведение искусства, – выдыхает он, вновь взявшись за рукоять. Он дотрагивается кончиком пальца до кончика лезвия, и на нём тут же выступает капелька крови. Для орудия разрушения он прекрасен. – Спасибо, – пауза. Затем он начинает: – Я не думал, что… – Я верю в тебя, – прерывает его Ёнджо, наконец-то поднимая на него взгляд. Хванун быстро кивает, убирает меч в ножны и низко кланяется, прижимая его к себе. Ёнджо вздыхает и выпрямляется – он сделал свой выбор. – Не заставляй меня сожалеть об этом.