The Man I Knew

Ёнджо оставляет Дончжу с Гонхаком в пиршественном зале крепости. Комната огромная, украшенная красными портьерами, свисающими с потолка, и роскошными бархатными подушками на лавках, тянущихся вдоль стен. Сохо разговаривает с двумя шпионами: с женщиной, которая передала им ключи от южной башни, и с крепким стражником, который выглядит так, будто может сражаться с тремя одновременно. Похоже, они уже захватили западное крыло крепости. Ёнджо осторожно кладёт Дончжу на одну из скамеек и отходит в сторону, когда Гонхак склоняется над ним, чтобы перевязать рану. – Где Хванун? – не оборачиваясь, спрашивает Гонхак, но Ёнджо не отвечает. Он уже бежит. Он даже убирает свой меч обратно в ножны, чтобы тот не замедлял его бег через крепость. Странно, но даже когда он проталкивается через людей, высыпавших из глубин крепости, никто из них, кажется, не обращает на него внимания. Возможно, потому что его меч убран в ножны, чего от рыцаря никто бы не ожидал. Возможно, потому что мыслями он явно находится где-то далеко от битвы. Обратный путь к южной башне кажется легче, будто поглотившее его волнение помогает ему намного лучше ориентироваться в крепости, меньше задумываясь о дороге. Он идёт всё дальше, встречая мечом только двух стражников. Остальным повезло, потому что, когда впереди его ждёт Хванун, он зарубит любого, кто встанет у него пути. Когда он достигает коридора, в котором они с Хвануном прятались перед тем, как проникнуть в башню, он замедляется. Счёт идёт на минуты. Страх сжимает горло тисками; не страх перед Гелиосом, его телохранителями или любым другим врагом, которого он может встретить за дверями, но страх перед тем, что ещё он может обнаружить за ними. Хванун. Хванун. Он снова ускоряет шаг, распахивая дверь шире, и, зайдя внутрь, видит проложенную для него тропу. Трупы. Два прямо за дверью, огромные стражники, на голову выше него и раза в три шире на первый взгляд. Их мёртвые, всё ещё сжатые в кулаки руки держат усыпанное шипами, беспощадное оружие, похожее на булаву, отделённую цепью от рукояти. Ёнджо перешагивает через них, обнажая меч, и, к своему смущению, замечает, что руки начинают трястись. Башня погружена в сумрак, и невозможно сказать, должно ли так быть или просто погасли все факелы. Сейчас должно быть уже далеко за полночь. Как долго тянется этот день? Такое чувство, что они выехали из дома целую вечность назад; даже то, как они оставили своих коней под стенами города, ощущается как чужое воспоминание. Бесконечно долго всё его существование ограничивалось крепостью. Неприступной крепостью. Ёнджо подбегает к винтовой каменной лестнице, ведущей в башню, и взлетает по ней наверх. Пути назад нет, особенно сейчас, когда впереди его ждёт Хванун. Что бы он ни обнаружил, что бы его ни ждало в конце этой лестницы, у него нет другого выбора, кроме как встретиться с этим. На полпути он натыкается на ещё одно тело, одетое в чёрные одежды с капюшоном наёмного убийцы. Он замечает капли крови на каменных ступенях, тянущиеся от этого места, и его сердце ещё больше сжимается от страха. Мысль о том, что здесь его может ждать смерть, конец его династии, маячит где-то на периферии сознания. Всё, о чём он может думать, это Хванун. Он предпочёл бы найти своё тело и обнаружить, что он теперь не кто иной как призрак, чем найти тело Хвануна. Наконец ступени кончаются, вливаясь в небольшую круглую комнату с внушительной чёрной дверью. Перед ней лежит ещё больше тел. Ужас охватывает Ёнджо, когда он переводит взгляд с одного на другое, сердце набатом стучит в ушах, но его среди них нет. Двое одеты в форму стражников, ещё двое – в такие же чёрные одежды наёмников, как тот, которого он нашёл на лестнице. Кровь повсюду. Кровь, кровь, ещё больше крови. Она останется пятнами на него сапогах. Что за этой дверью? Он сжимает рукоять меча и думает о словах Хвануна. Нам нужно, чтобы ты был нашим королём. Король бы не испугался крови и уж точно не сбежал бы от страха. Он бы вошёл в комнату с поднятой головой и мечом наперевес. Он бросает свой щит. Сейчас это просто лишний груз. Глубоко вдохнув, он толкает чёрную дверь. Она не заперта. По всему залу разносится скрип дверных петель, и взгляду Ёнджо предстаёт так много всего, что его мозг едва ли успевает это переварить, однако он наконец-то видит, где прячется Гелиос. Зал такой же круглый, как и прихожая перед ним. С потолка свисает люстра со множеством тусклых свечей, отбрасывающих на каменные стены зловещие блики. В комнате нет кровати, но стоит широкий стол из тёмного дерева, заваленный бумагами и пустыми чашками. На стене висят два кроваво-красных гобелена, изображающие такие жестокие сцены, что Ёнджо хочется закрыть глаза. Однако не комната бросается ему в глаза в первую очередь. Люди. Хванун. Хванун здесь. Живой и дышащий. Он стоит, опустив меч, остриё бесполезно царапает пол. Его взгляд падает на Ёнджо, выражение лица нечитаемо, и последний отчаянно пытается уловить в нём хоть что-нибудь, но тщетно. Его лицо покрыто кровью, но она принадлежит не ему. В комнате ещё два телохранителя, один из них настолько высокий, что его голова почти касается потолка, а второй ниже, более гибкий, размахивает зловещего вида боевым топором из полированного серебра. Он поблёскивает в свете свечей. На полу без сознания лежат ещё два стражника, но они не истекают кровью; должно быть, это они съели пироги со снотворным. Дальше за столом сидит Гелиос. Ёнджо никогда не видел его до этого момента, но теперь все описания Хвануна предстают перед ним воочию. Даже когда он сидит, можно сказать, что он очень высокий и очень худой. Волосы, седые на висках, зачёсаны назад, открывая большой лоб и слегка впалые глаза. Он выглядит как человек, который в молодости был привлекательным. Высокие скулы, маленькие, плотно сжатые губы и очень острая челюсть. Он намного старше их, но это неудивительно. Эта война ведётся с тех пор, как Ёнджо был ещё ребёнком. – Ёнджо, – улыбается Гелиос, обращаясь к нему без тени уважения, – мы ждали тебя. Его голос хриплый, совсем старческий; он будто принадлежит очень старому человеку. Ёнджо снова бросает взгляд на Хвануна, но тот больше не смотрит на него. Его взгляд прикован к Гелиосу. Мужчина продолжает говорить, и у Ёнджо почти сразу складывается впечатление, что ему нравится звук собственного голоса. – Методы Хвануна весьма необычны, но он привёл тебя сюда. Привёл тебя ко мне. Мы уже подумали, что ты не придёшь. Ёнджо снова смотрит на Хвануна, но рыцарь решительно избегает его взгляда. Дракон, часами до этого извергавший пламя в желудке Ёнджо, превращается в лёд, оставляя внутри такую же ледяную пустоту. Он бы меня не предал. Он бы меня не предал. Слова снова и снова звучат у него в голове, повторяясь, будто пытаются вернуть ему контроль над разумом, потому что он начинает погружаться в хаос. Предательство стало самым знакомым привкусом на его языке, и на вкус оно как кровь. Слова Гелиоса не имеют смысла. Это ложь. Ложь, которая вонзает свои зубы в Ёнджо и без сожаления рвёт его на части, как хищник свою добычу. – Он долго ждал в прошлый раз, – продолжает Гелиос, кивая в сторону Хвануна. – Три года он ждал тебя. В этот раз ожидание заняло лишь минуты. Возможно, твоё желание убить меня сейчас больше, чем спасти его тогда. Ёнджо сильнее сжимает рукоять своего меча и вытаскивает его из ножен на пару сантиметров. – Довольно! – рявкает Гелиос, и впервые Ёнджо понимает, как он смог создать свою империю. В его голосе звучит властность, куда более опасная, чем та, которую Ёнджо когда-либо слышал от своего отца. Она заставляет его инстинктивно замереть. – Ты в меньшинстве. Ёнджо не думает о том, что Гелиос безоружен, что они с Хвануном могут разделаться с оставшимися стражниками. Слова Гелиоса почти гипнотизируют, и Ёнджо даже не думает сомневаться в них. Его вера ослабевает, стоит ему подумать, какие мысли Гелиос мог посеять в голове Хвануна за все эти годы. Теперь, когда его самого словно приковало к полу словами Гелиоса, Ёнджо бы не винил его, он бы не винил Хвануна, если бы он поддался его влиянию. – Бросай свой меч, – растягивая слова, приказывает Гелиос. Этому приказу Ёнджо не подчиняется. Гелиос вздыхает и поворачивается к Хвануну. – Покажи принцу, на чьей ты стороне, Хванун-а. От этого обращения по коже бегут мурашки; это прекрасное имя, оно не должно слетать с его губ. Хванун наконец ловит взгляд Ёнджо, и последний видит его пустые глаза, такие потухшие, тёмные, какими они становились, когда Хвануна затапливали воспоминания о Гелиосе. – Нун, – решительно зовёт Ёнджо, чтобы вывести его из этого состояния, но Хванун отводит взгляд и делает шаг в сторону. Внутри всё холодеет; давно у него не было проблем с тем, чтобы вернуть Хвануна к реальности правильными словами. – Э, нет! – Гелиос вскидывает руку, останавливая его. – Никаких мечей! Хванун убирает клинок в ножны, отстёгивает их от пояса и бросает на пол. Этот звук оглушительным колоколом звенит в ушах Ёнджо. Он машинально делает шаг назад, но бежать обратно через дверь бесполезно. Он бы ни за что не успел перебраться через тела и спуститься по винтовой лестнице. И он не может оставить Хвануна одного, не важно, в каком извращённом состоянии сейчас находится его разум. Это не его вина. И он пообещал, что больше не оставит его. Однако без Хвануна на своей стороне и без меча в руках он обречён. Сейчас его мысли должны быть переполнены планами, стратегиями, путями отхода, но всё, что он слышит, – это низкий шум, будто надоедливый жучок жужжит у него под ухом. Голова пуста, а тишина, стоящая вокруг, вызывает головную боль. На его глазах Хванун обходит сидящего Гелиоса и встаёт подле его плеча. – Ты можешь либо сдаться, либо мы возьмём тебя силой, – вздыхает Гелиос. – А борьба принцу не к лицу. Ёнджо сжимает челюсти так сильно, что их простреливает болью. – Я никогда не сдамся тебе! Гелиос вздыхает. – Взять его, – приказывает он, махнув рукой своим телохранителям. Всё происходит настолько быстро, что Ёнджо успевает только сделать шаг назад и поднять свой меч, защищаясь от удара боевого топора, после чего начинается жестокая схватка. Не с его участием. Металл лязгает о металл, но все глаза в комнате прикованы к Хвануну, к Хвануну и Гелиосу. Рука Хвануна тисками держит Гелиоса за горло, приподнимая его на сиденье, ставшем его жалким троном, и прижимает к его груди кинжал, который Ёнджо – он мог поклясться – запер в нижнем ящике своего стола. Та же золотая рукоять, инкрустированная кроваво-красными рубинами. Недрогнувшая, твёрдая рука Хвануна заставляет Ёнджо сомневаться, как он вообще может быть человеком. Конечно, он не чувствует страх. Секундной заминки, пока Гелиос кашляет и задыхается, хватает, чтобы Ёнджо оттолкнул телохранителя с топором и пронзил ему грудь своим мечом. Его сила и ярость настолько велики, что он проходит насквозь и устремляется вниз, втыкаясь в пол. Клинок застревает, Ёнджо не может его вытащить, так что он бросает тело и хватает боевой топор. Он настолько тяжёлый, что руку Ёнджо тянет вниз под его весом, и он быстро понимает, что единственный способ биться им – в постоянном движении. Прежде чем другой стражник успевает наброситься на него, Гелиос выкрикивает: – Стоп! Достаточно! Стражник замирает. Гелиос откидывается назад, и Хванун бьётся спиной о стену с глухим треском, говорящим, что он приложился о камень головой, однако Хванун и бровью не ведёт. Во всяком случае, его хватка на горле Гелиоса становится крепче, и он поднимает глаза, встречаясь взглядом с Ёнджо. В его глазах пляшет огонь, пламя, с которым Ёнджо не смог бы справиться, если бы ему пришлось. Капли крови застыли на его исполосованной щеке, словно алые слёзы. Стражник ошеломлённо переводит взгляд с Ёнджо на Гелиоса, не зная, что ему делать. Сообразительным его не назовёшь. – Я бы не сопротивлялся, – шипит Хванун Гелиосу на ухо. – Это не к лицу императору. И ты знаешь, что этот клинок пропитан смертельным ядом. Если моя рука дрогнет– – Стой, стой, – задыхается Гелиос. Его голос звучит сдавленно, и не только из-за хватки Хвануна. Ёнджо знает, что Гелиос не рыцарь, не принц, натренированный для поля боя и готовый принять смерть; он всегда оставлял другим всю грязную работу. В его голосе отчётливо слышится страх. – Хванун, стой. Однако Хванун переводит взгляд на крепкого стражника. – Ты любишь своего хозяина? Человека, назвавшего тебя Брутом? – его зубы плотно сжаты, и Ёнджо осознает, что так Хванун выглядел на войне. – Ты готов умереть за него? Стражник слегка покачивается из стороны в сторону, его маленькие глазки бегают от Хвануна к Ёнджо, затем он качает головой. – Тогда иди, – рычит Хванун, и ему нет нужды повторять дважды. Стражник неуклюже убегает, проскочив мимо Ёнджо. Ёнджо изумлённо наблюдает за происходящим. В такой поворот событий он никогда бы не поверил. Гелиос всё ещё борется. Он намного выше Хвануна, ёрзает ногами по полу, пытаясь найти опору, но хватка на горле делает это невозможным. Ёнджо однажды испытал на себе эту хватку, когда Хванун обезумел после сна, но тогда он был слабее и у него было сломано плечо. Ёнджо может лишь представить, какова сила его захвата сейчас. – В этой крепости так мало верных тебе людей, – цедит Хванун сквозь зубы. – Я был здесь три года. Я знаю их всех. Я обратил своих собственных шпионов задолго до того, как ты обратил меня. – Хванун– остановись– – Ты правда думал– – Он бросил тебя здесь! – задыхается Гелиос. Ослабевшая рука пытается схватить Хвануна за запястье, но не осмеливается дотронуться до руки, сжимающей кинжал, чтобы он не задел его кожу. – Он бросил тебя, Хванун. Помнишь? Помнишь, как ты плакал из-за этого? Плакал по человеку, который никогда не придёт? Хванун сгибает локоть так сильно, что слова застревают у Гелиоса в горле. Его лицо краснеет, глаза начинают закатываться. – Я– я тот– кто освободил тебя. Он бы– никогда– не– пришёл– Хванун отталкивает его, и Гелиос растягивается на полу, отчаянно хватая ртом воздух. Ёнджо в ужасе бросается вперёд – чтобы сделать… он не уверен, что именно – но прежде чем он двигается хоть на сантиметр, Хванун сгребает Гелиоса за воротник его чёрной шёлковой куртки, чтобы на этот раз они были лицом к лицу. – Если бы это зависело от него, ты бы сгнил в моей темнице! – хриплым, надломленным голосом кричит Гелиос. Хванун смотрит поверх его плеча и встречается взглядом с Ёнджо. – Всё хорошо, – говорит Ёнджо. Он не двигается, опасаясь, что любое неверное движение может задеть ту часть Хвануна, которая легко выходит из-под контроля. Его голос нежный, мягкий, будто он разговаривает с раненым животным. – Я здесь с тобой. Хванун возвращает взгляд к Гелиосу и прижимает клинок с отравленным лезвием к его горлу. Он надрезает кожу. На секунду Гелиос поддаётся сокрушительному страху смерти. – Пожалуйста– Хванун перерезает ему горло медленно, но твёрдо, будто не хочет, чтобы это кончалось слишком быстро. Клинок с лёгкостью разрезает кожу. Кровь предсказуемо хлещет из горла, и Ёнджо вынужден опустить взгляд, чувствуя, как переворачивается желудок. Он никогда не разделял страсть Хвануна к кровопролитию. Часть его хочет видеть, как из Гелиоса уходит жизнь, но вместо этого он смотрит на Хвануна. Он бы предпочёл наблюдать за ним, за тем, как возмездие озаряет его лицо, словно рассветное солнце. Когда Гелиос падает, он отступает назад и отбрасывает кинжал. Пальцы Гелиоса скребут рассечённое горло, он ползёт к Ёнджо, но остановить кровь невозможно. У него нет шансов выжить. Жалкая смерть для короля или императора. – Нун, – говорит Ёнджо тем же мягким голосом, как раньше. Делая глубокий вдох, он берёт руки Хвануна в свои и немного отводит его назад. – Нун, всё хорошо. Он мёртв. Хванун не отрывает глаз от тела, содрогающегося в предсмертных судорогах. – Хванун-и, посмотри на меня, – милое обращение наконец-то заставляет Хвануна повернуть голову, и он смотрит на Ёнджо большими стеклянными глазами, будто не может поверить в то, что только что сделал. – Иди сюда, – бормочет он, притягивая его в свои объятия. – Всё кончено. Он больше не причинит тебе боль. Хванун не обнимает его в ответ, но он на мгновение утыкается лицом в изгиб шеи Ёнджо, прерывисто дыша. – Я ждал тебя, – горло Ёнджо обдаёт горячим, неровным дыханием. – Я ждал тебя, потому что мы пообещали друг другу, что убьём его вместе. И потому что ты сказал мне ждать. Дождаться тебя. Я сделал так, как ты говорил. – Я знаю, – шепчет Ёнджо. Он целует Хвануна в висок, не обращая внимания на засохшую кровь. – Я знаю.

~

Воины династии Ким и их северные союзники заполоняют город к утру, уничтожая силы противника, но не трогая местных жителей. Рыцари всё ещё в крепости, пленят оставшихся вооружённых людей, верных Гелиосу, и тащат их в пиршественный зал ждать казни. Ёнджо передаёт контроль над этим их союзникам с севера. Его мысли сосредоточены не на остатках Сан-сити, а на Хвануне и остальных его рыцарях. Дончжу отвели в комнату лекаря, и он отдыхает рядом с Гонхаком. Сохо уснул в коридоре, облокотившись на стену; рядом с ним лежит его окровавленный меч. Его никто не беспокоит. Гонхи использует свои навыки в дипломатии, своё терпение и понимание, помогая донести пожелания Ёнджо до представителей севера. Ёнджо не нужно всегда говорить ему, что сказать. Гонхи знает, чего хотел бы его принц. В отдельной комнате, увешанной красными знамёнами, Ёнджо вытирает кровь с лица Хвануна одним из этих разорванных знамён, смоченным в чистой воде. – Я уже так делал однажды, – говорит он. – Когда мы привезли тебя из леса, я смывал кровь, чтоб хоть мельком взглянуть тебя. – Как не по-королевски с твоей стороны, – говорит Хванун, и уголки его губ подрагивают в улыбке. За последние пару часов в его глаза вернулся свет, далёкий от пылающего пламени битвы. Тёплый, нежный, искрящийся золотом свет. Правильные слова Ёнджо снова становятся причиной его попытки улыбнуться. – Тебе нужно отдохнуть, – говорит Ёнджо, будто сам не был на ногах всё это время. Прошло больше суток с того момента, как они спали последний раз. Такое чувство, что они уехали из дома целую вечность назад. Он убирает волосы с лица Хвануна. Жёсткие, слипшиеся от пота. – Я найду тебе покои. Хванун качает головой. – Я здесь не останусь. Сначала приеду домой. – Не глупи, – вздыхает Ёнджо. – Тебе нужно поспать. – Я не собираюсь здесь спать, – отрезает Хванун не терпящим возражений тоном. – Я ни за что не буду здесь спать. – Хорошо, – Ёнджо быстро кивает. Конечно, он понимает, почему Хванун никогда не согласится спать под этой крышей. – Я поеду с тобой. – Ты должен остаться здесь. – Я больше не оставляю тебя одного, помнишь? – говорит он. – Кроме того, мне нужно поговорить с отцом. У наших союзников здесь всё под контролем. Мы поедем вместе. Как и обещал, Ёнджо даёт последние инструкции Гонхи, перед тем как отвести Хвануна в конюшни. Северяне предложили им экипаж, но Хванун не любит чувствовать себя запертым, словно в ловушке, предпочитая ездить верхом. Их лошадей привели сюда из леса, где они преданно дожидались своих хозяев; Ёнджо вздыхает. В голове поселилась пульсирующая боль, глаза закрываются. Он слишком устал, чтобы седлать лошадь, но если Хванун хочет уехать из Сан-Сити, то они это сделают. В этот раз они выезжают из города через главные ворота, возвращаясь в лес, где Ёнджо ранили в щёку. Это всё кажется таким далёким, будто происходило не с ними. Ёнджо не чувствует себя тем Ёнджо, который вошёл в Сан-Сити. Он стал другим человеком, принцем с первой настоящей победой за плечами, но, что более важно, он утолил свою жажду мести. Три года превращаются в ничто, а вкус предательства на языке сменяется справедливостью. Они едут в тишине, хотя имнужно сказать так много . Они оба слишком устали, чтобы разговаривать. Как только они пересекают реку, возвращаясь на свою территорию, Ёнджо сдаётся. – Хванун, давай остановимся здесь, – говорит он. – Я слишком устал, чтобы идти дальше. Хванун останавливает коня и поворачивается к нему. – Мы на нашей территории. Далеко от Сан-Сити. Пожалуйста, давай отдохнём. Мгновение спустя Хванун кивает. Они останавливаются около реки и снимают с себя верхнюю одежду, чтобы вымыть её в воде, прежде чем лечь отдыхать. Они снимают с лошадей свои малочисленные припасы: два одеяла и маленький жестяной ящичек с провизией. Полураздетый, Ёнджо расстилает для них одеяла, пока Хванун делит еду на скудные порции, отдавая большую часть – куда большую, чем оставил себе – Ёнджо, чтобы тот поел. Однако сон кажется куда более привлекательным. Ёнджо ложится, и хотя дневной свет пробивается через листву деревьев над головой, его глаза тут же закрываются. Осенний воздух прохладный, но он не чувствует сильного холода, когда к нему прижимается Хванун, тёплый и привычный. Ёнджо чувствует, как подушечки пальцев проводят по шраму на его руке, но он уже засыпает, поэтому это ощущается как странное, невесомое прикосновение сна. И ему действительно снится сон, но это какая-то странная мешанина образов. Очертания леса и Хванун, будто его мозг не может по-настоящему отключиться, пока они уязвимы на открытой местности, но вместе с ними и тело Гелиоса, и рана Дончжу, и кроваво-красные гобелены крепости. Он думал, что поспит пару часов, только чтобы немного восстановить силы, но когда он подскакивает, разбуженный чем-то во сне, солнце уже низко висит над горизонтом. Хванун спит рядом с ним, не потревоженный его резким движением. Он выглядит умиротворённым; возможно, Ёнджо не видел его более умиротворённым, чем сейчас, за все месяцы, что прошли с момента его возвращения. Аккуратно, чтобы не разбудить, Ёнджо встаёт и укрывает его своим одеялом, перед тем как пойти к лошадям. Он должен снова подготовить их к дороге, потому что, если совсем стемнеет, им придётся ждать до утра, чтобы поехать в город, а Ёнджо не хочет, чтобы его отец отправил за ними поисковый отряд. Он свободно связывает двух лошадей между собой, как делал раньше, когда возил добычу с охоты, а затем будит Хвануна, легонько встряхивая его за руку. – Мм… что? – Хванун поворачивается, медленно открывая глаза. Обычно он сразу подскакивает и хватается за меч, если его будит что-то извне, но сейчас будто что-то изменилось глубоко внутри него. Он просто сонно хмурится Ёнджо, и тот улыбается. – Нам нужно ехать. Не волнуйся, ты можешь поехать со мной. Хванун издаёт недовольный звук, будто бы это он хотел остановиться отдохнуть, но подчиняется Ёнджо и вскакивает на белоснежного коня. Ёнджо забирается следом и оборачивает руку вокруг талии Хвануна, как тогда, когда он вёз его из леса в тот странный, невероятный день. На этот раз, откидывая голову ему на плечо, Хванун засыпает, и его дыхание выравнивается в такт покачиванию лошади. Они медленно едут в лучах заходящего солнца. Ёнджо чувствует себя бодрым, хотя его организму нужно гораздо больше отдыха, но если Хвануна всё устраивает, то и его тоже.

~

Шанс поговорить должным образом выпадает им не сразу. Сначала Ёнджо необходимо встретиться с отцом. Краткий, деловой разговор длится не дольше, чем нужно. Ёнджо аккуратно подчёркивает, что именно Хванун убил Гелиоса. Затем он встречается с придворными, распределяя задания, отправляя послания и делая всё остальное, что необходимо сделать после победы над врагом. После этого, всё ещё одетый в выстиранную ими в реке одежду, он падает на кровать под внимательным взглядом Хвануна и наконец засыпает. Он спит и спит, и спит. Им удаётся остаться наедине и открыто, честно поговорить только на следующий день. Слуга наливает горячую воду в глубокую металлическую ванну, достаточно большую, чтобы вместить их обоих. Ёнджо не раздумывая берёт Хвануна с собой; в замке нет никого, кто осмелился бы сказать что-нибудь против их отношений, особенно сейчас. Слуга наполняет ванну лепестками цветов и маслами и зажигает два благовония, наполняющих комнату пьянящим, сладким ароматом, после чего Ёнджо его отпускает. Он раздевается, стягивая с себя последнюю испорченную в Сан-Сити одежду, и наблюдает за Хвануном, повернувшимся к нему спиной и делающим то же самое. Несколько шрамов пересекают его мускулистую спину и плечи, спускаясь по изгибам позвоночника; шрамы от удара кнутом, но Ёнджо не спрашивает о них. Он не спрашивает ни о чём, что происходило с Хвануном в подземельях Сан-Сити. Если он когда-нибудь захочет рассказать ему, он это сделает. До тех пор эти знания принадлежат ему и только ему. Опускаясь в воду, Ёнджо тихо вздыхает. Сон не был лекарством для его измученного тела. Это намного лучше. Вода успокаивает сорванные во время битвы мышцы: правую руку и какую-то мышцу в районе левого бедра. Мелкие порезы на теле очень приятно пощипывает. Он наблюдает, как Хванун подходит к нему и проводит пальцами по его волосам. – Пойдём, – улыбается он, и Хванун подчиняется. Когда он залезает в воду, прислоняясь спиной к его груди, то, в отличие от Ёнджо, издаёт куда менее сдержанный звук, похожий на тихий стон облегчения. Этот звук в сочетании с ощущением его наготы, уязвимости и одновременно такой прекрасной неуязвимости формируется в мысль: скоро он снова займётся с ним любовью. Он подберёт нить, которая оборвалась три года назад. – О чём ты думаешь? – шепчет Хванун. – Ни о чём. Какое-то время они сидят в тишине. Они вдыхают пар и сладкий аромат, начинают расслабляться, и Хванун переплетает под водой свои пальцы с пальцами Ёнджо. Только когда они полностью успокаиваются, слова наконец находят выход. – Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Ёнджо. – Намного лучше, чем на протяжении последних трёх с лишним лет. – Тебя что-нибудь беспокоит? Что-нибудь болит? Хванун улыбается и закрывает глаза. – Нет. – Это можно понять. То, через что ты прошёл, Нун… – Я в порядке, – говорит он, – поверь. Он мёртв. Он больше не сможет причинить мне боль. Я не собираюсь просыпаться от кошмаров или лить слёзы из-за того, что сделал в той комнате. Это принесло мне покой, не травму. Ёнджо кивает и подталкивает его в спину. – Садись. Я помою тебе голову. Хванун подчиняется, и его спина выгибается, когда он обхватывает свои ноги и кладёт подбородок на колени. Ёнджо берёт чашу со стола около ванны и зачерпывает воду. Он начинает с затылка, поливая его тёплой водой, ручейками стекающей вниз, и проводит кончиками пальцев по мягким волосам. В поте битвы они превратились в кудряшки. Рядом в посуде лежит мягкое мыло, почти жидкое, с пряным запахом. Ёнджо зачерпывает немного, аккуратно втирает в волосы Хвануна, двигаясь от затылка вверх, и мягко массирует макушку. Это настолько интимный момент, что сердце Ёнджо наполняется каким-то незнакомым чувством. Оно не бьётся быстрее, потому что Ёнджо спокойно в присутствии Хвануна, но оно бьётся по-другому. Лёгкой дрожью, трепетанием крыльев колибри. – Ты выглядел очень могущественно в той крепости. Я никогда не видел ничего подобного. – Часть меня хочет, чтобы ты никогда не видел меня таким, – шепчет Хванун. Пальцы Ёнджо замирают на висках Хвануна. – Почему? – Я бился как животное. Будто обезумел. В этом нет чести. Нервно выдыхая, Ёнджо опускает руки на спину Хвануна и касается шрамов. Хванун вздрагивает, но не отстраняется. – В этом нет чести, Хванун, – шепчет он, прослеживая пальцами линии шрамов. – Они поступили с тобой неблагородно. Ты поступил с ними справедливо. Для меня было честью биться рядом с тобой. Не дождавшись ответа, Ёнджо снова берёт чашку, чтобы ополоснуть его волосы, и немного массирует шею и плечи. Его пальцы разминают затёкшие мышцы Хвануна, и его напряжённое тело начинает расслабляться; позвонки под натянутой кожей становятся менее заметными. – Когда ты взял кинжал? – Ёнджо задаёт мучающий его вопрос. – В ночь перед отъездом. Из-за вина ты спал крепче, чем обычно, и я знаю, где ты прячешь вещи, не предназначенные для посторонних глаз. Не знаю, зачем я его взял, но что-то подсказывало мне, что он может пригодиться. Я сломал замок и спрятал клинок в кожаных ножнах. Ёнджо кивает в ответ. Он не злится. После очередной паузы он заговаривает снова: – Гелиос правда доверял тебе. Он правда верил, что ты мог– – Я всегда был очень убедительным, – говорит Хванун. – Гелиос не такой умный, как ему кажется. Не был. Не был таким умным, как ему казалось, – он быстро поправляется и опускает взгляд на поверхность воды. – Мне нравится мысль о том, как ты его обманывал, – Ёнджо обнимает Хвануна за талию и кладёт подбородок на его плечо. – Его было легко прочесть. Я знал, что он хотел от меня услышать. Я настолько втёрся к нему в доверие, что мог убивать его людей, и он всё равно считал бы меня преданным ему; он считал меня бешеным псом, власть над которым есть только у него. – Что ж, это не так, – отвечает Ёнджо. – Я имею в виду, ты не бешеный. Ты не безумный и не бесчестный. Ты знаешь это, да? Тот факт, что Хвануну нужно время, чтобы ответить на этот вопрос, напоминает Ёнджо, что их битва ещё не окончена. Гелиос может быть мёртвым, земли могут быть очищены от его влияния, но это не значит, что он перестанет существовать в голове Хвануна, возможно, ещё очень долго. Шрамы на его лице никогда не исчезнут, и воспоминания будут жить вместе с ними. Может быть, Хвануна ещё будут мучить кошмары, может быть, ещё долго. Но победа в этой войне дарует им надежду, а она даёт им дышать полной грудью. Она даёт Ёнджо время, много времени, бесконечное его количество, простирающееся вперёд, в будущее, в котором он сможет заменить ужасные воспоминания Хвануна чем-то хорошим. Он будет с любовью касаться его шрамов до тех пор, пока Хванун не будет помнить лишь нежные касания его пальцев вместо порезов клинка и ударов кнута. В новой эпохе мира место войны займёт обучение, Ёнджо и Хванун будут тренировать юных рыцарей и оруженосцев во дворе замка, и Ёнджо знает, что однажды Хванун научится снова думать о себе как о благородном рыцаре, а не убийце. – Я знаю, – отвечает Хванун; но его голос низкий, а сам он не поворачивается к Ёнджо, чтобы встретиться взглядом. – Я люблю тебя, Нун, – говорит Ёнджо. Хванун поднимает руку и проводит ей по лицу, и Ёнджо не знает, смахивает ли он слезу или капельку пота, или ещё что-нибудь, но ему и не нужно это знать. Хванун кивает, и у основания шеи появляется косточка, когда он наклоняет голову. – Я знаю, я тоже люблю тебя. Ёнджо оставляет поцелуй на выпирающей косточке, а затем ещё один на плече. Они сидят, не двигаясь, пока вода не становится совсем холодной.

~

Зима радует сильным снегом, укрывающим город, замок и внутренний двор белым покрывалом. Она приносит чистоту и невинность на тренировочные площадки, одевая потрескавшиеся мечи и щиты в белые шляпки и превращая пыльный тренировочный круг в место для детских игр. Два знатных мальчишки, таких маленьких, что их ноги по колено тонут в снегу, бегают за Хвануном по внутреннему двору с деревянными мечами в руках; воздух наполняется их смехом, взлетающим к самым высоким башням. С крытой дорожки, ведущей во двор, за ними наблюдает Ёнджо с улыбкой на губах. Хванун театрально падает в снег, и ребята прыгают на него. Его мольбы о пощаде заставляют Ёнджо засмеяться, опустив взгляд. Хванун уже не тот человек, которого он когда-то потерял, но и не тот, которого он привёз домой сразу после их победы, но Ёнджо думает, что эти изменения к лучшему. Месяцы спустя после осады Сан-Сити он обрёл покой, проводя бóльшую часть дней на улице, прогуливаясь по садам, и в кухне, где он часами пробует смешивать новые вина. Прежний Хванун, которого Ёнджо знал, кажется, всю свою жизнь, никогда бы не стал играть с детьми. Как будто нападение на Сан-Сити удовлетворило какую-то жажду, которая мучила его очень долго, и наконец позволило ему увидеть жизнь вне войны. Однако он всё ещё блестящий воин. О да. Такой, каких Ёнджо никогда не видел. Просто сражение больше не поглощает его полностью, как раньше. Несколько недель назад их позвали на север помочь в небольшой стычке, и Хванун ехал на своём чёрном скакуне, возглавляя армию людей, отчаянно желающих сражаться за него. Его легендарная история распространилась по королевству с такой скоростью, что даже Ёнджо трудно было в это поверить. Знатные люди отправляли своих сыновей ко двору, чтобы их тренировал не принц, а его самый умелый и прославленный рыцарь Хванун. Ёнджо хочет спуститься во двор и, придумав что-нибудь, сказать детям, что их ждут в замке, чтобы он смог побыть в заснеженном дворе наедине с Хвануном. Но он вздыхает. Не пристало принцу быть таким эгоистом. – Сэр? Он поднимает взгляд и видит Дончжу, спешащего к нему из другого конца коридора. В его походке чувствуется небольшая хромота, оставшаяся после ранения, полученного в Сан-Сити, но её легко не заметить, если не знать, что она есть. Его лицо серое, и он тяжело дышит, будто только что бежал через весь замок. – Что такое? – спрашивает Ёнджо. Его накрывает паника, сердце быстро бьётся в груди. Дончжу останавливается, согнувшись пополам и переводя дыхание, после чего смотрит ему в глаза. – Сэр, Ваш отец. Он умер. Слова словно доносятся из другого конца очень длинного коридора, и первые несколько секунд мозг Ёнджо их просто не воспринимает. В его сердце не осталось любви к отцу, который предал его, который оставил Хвануна умирать в далёком городе. Он не чувствует ни грусти, ни шока, потому что они знали, что это скоро произойдёт. По нему бьёт осознание того, что то, что Дончжу только что сказал, реальность. Его реальность. – Мне нужно поговорить с Хвануном, – говорит он глухим и ошеломлённым голосом. Дончжу сглатывает и смотрит во двор. Хванун катает одного из детей на плечах. – Глашатаю нужно будет сделать объявление. Вы должны прийти в главный зал. – Я приду, – кивает он на полпути на улицу. Ему не приходится отсылать детей, потому что Хванун видит его и делает это сам, будто по походке Ёнджо понимает, что случилось что-то серьёзное. Он идёт к нему навстречу, останавливаясь посередине двора; его волосы покрыты снегом, но лицо абсолютно серьёзное. – Что такое? Что случилось? Ёнджо останавливается. Его ботинки намокают от снега. Он оглядывается, чтобы убедиться, что его никто не услышит до того, как сделают официальное объявление. – Король умер, – говорит он, и слетающие с его губ слова становятся реальностью. Хванун смотрит на него снизу вверх, и его рот чуть приоткрываются от неожиданности. Потом он сглатывает и выпрямляется, резко наклоняя голову, как делают, когда обращаются к королю. – Да здравствует король. Судорожный вздох, сорвавшийся с губ Ёнджо мог бы превратиться в нервный смешок, если бы он не видел, что Хванун предельно серьёзен. Король. Он станет королём. С этого момента всё изменится. Он кладёт руку на затылок Хвануна и прижимается ко лбу крепким поцелуем, надеясь, что это покажет его беспокойство и тревогу, и, конечно, Хванун поднимает глаза и встречается с ним взглядом. – Что мне делать? – шепчет Ёнджо. Руки трясутся. Хванун ловит их в свои, успокаивая. – Сначала ты должен пойти в покои отца, чтобы отдать последние почести. А потом мы пойдём в главный зал делать объявление. Ёнджо, – он продолжает держать его за руку, когда тот пытается отвернуться. – Любовь моя, всё будет хорошо. Ты уже долгое время был королём во всём, кроме титула. Ты готов. Ты готовился к этому всю свою жизнь. Ёнджо отрывисто кивает, но страх крепко держит его за горло. С этого момента всё зависит от него. Безопасность людей, сила армии, защита королевства. Больше нет никого, на кого можно положиться. Тот юный Ёнджо, тот человек, которого он знал, исчезает в мгновение ока, сменяясь новой его версией, в одиночестве сидящей на троне. Если бы не Хванун, крепко держащий его, Ёнджо бы подумал, что никогда не чувствовал себя настолько одиноким. Что, как он знает, и есть жизнь короля. Но у него есть Хванун. У него есть Сохо, Гонхак, Гонхи и Дончжу, его круг рыцарей, которым завидует вся округа. – Ты не один, – произносит Хванун, и это не первый раз, когда Ёнджо кажется, что он читает его мысли. – Я не оставлю тебя.

~

Коронацию откладывают на несколько недель, уступая длительному периоду траура. Пышные похороны длятся несколько дней: сначала по городу проходит похоронная процессия, затем устраивают большой приём для приближённых к королю господ, на котором они делятся историями о временах его правления. Не ест только Ёнджо, который, будучи сыном короля, должен поститься до самого конца похорон. В тот же день, когда он отправляет отца на покой в величественный склеп далеко за чертой города, он встречает придворных, которые говорят, что они сегодня же начнут работать над его гробом. Эта традиция не из тех, что хорошо уживается в пустом желудке Ёнджо. Когда похороны подходят к концу, королевство погружается в долгий траур, а коронацию назначают на раннюю весну. Это самое благоприятное время, чтобы возвестить о новом правлении, знаменующее рождение чего-то нового, рост и процветание. – Мы поженимся, – бормочет Ёнджо накануне коронации. Сегодня он не уснёт и знает, что Хванун тоже, поэтому спокойно нарушает тишину. В слабо освещённой комнате горят две масляные лампы, отбрасывая оранжево-золотой свет на лежащих в кровати мужчин. Свои слова Ёнджо сопровождает крепкими объятиями и долгим, ленивым поцелуем; прослеживает языком изящную линию губ, касаясь зубами чувствительной кожи. Он никогда не устанет чувствовать Хвануна, впитывающего все его действия, когда они находятся так близко. – Что ты имеешь в виду? – шепчет Хванун, когда они отрываются друг от друга. – Когда я стану королём, я буду принимать законы. Я смогу делать, что захочу. И первым делом я посажу тебя на трон рядом с собой, где тебе самое место. – А наследники? – Мы усыновим мальчика, – Ёнджо пожимает плечами. За прошедшие пару недель он много думал об их будущем. Он не будет править без Хвануна рядом с собой, без признания его не только своим воином, но и возлюбленным. – Из-за войны осиротело много детей из знатных семей. – Ты всегда был слишком добрым, чтобы править, – смеётся Хванун. – Всегда думаешь о том, как помочь беззащитным. – Слишком добрый, чтобы править? Я думаю, как раз это и делает меня подходящим на роль короля, – говорит он, прекрасно зная, что Хванун просто дразнит его. Он прослеживает тремя пальцами шрамы на его щеке и касается губ большим пальцем. Всякий раз, когда он убаюкивает его лицо в своих руках, ему приходится напоминать себе, что он сейчас держит целый хрупкий, но вместе с тем несокрушимый мир. – Кроме того, мы будем сохранять баланс. Я – мягкосердечный и добрый, а ты – легендарный воин. Хванун постукивает пальцами по обнажённой груди Ёнджо. Воздух по-зимнему прохладный, но вдвоём под одеялами тепло; тело Хвануна согревает лучше, чем любой огонь. Он будто чувствует, как сама его жизненная сила горит счастливым пламенем. – Ты знаешь, что мой отец всего лишь баронет? Не все захотят видеть меня рядом с тобой. Я не чистых благородных кровей. – У тебя есть титул, а у твоей семьи – земли. Возражений не будет. Они погружаются в тишину; Ёнджо испытывает облегчение от того, что Хванун не возражал ему. Он волновался, что Хванун захочет остаться его рыцарем, могущественной тенью рядом с ним и никогда не сделает этот шаг вперёд. Тишину, как обычно, нарушает Хванун. – Нервничаешь из-за завтрашнего дня? – Да, – честный ответ. Завтрашний день будет первым днём, когда он наденет корону, и Ёнджо знает, что она тяжелее, чем выглядит, но не из-за золота и бриллиантов, а из-за груза ответственности, который разительно отличается от того, что несёт в себе титул принца. Кроме того, церемония должна пройти идеально, иначе люди будут волноваться, усмотрев плохие предзнаменования, даже несмотря на то, что придворные священники уже говорили о том, что положение звёзд сейчас наиболее благоприятно для начала правления Ёнджо. С завтрашнего дня люди впервые будут называть Ёнджо королём. – Люди будут говорить о твоей коронации всю жизнь, – уверяет Хванун, – как о начале самого великого правления за всё время существования нашего королевства. Великодушного, милосердного и благородного. – Развеешь мои мысли? – шепчет Ёнджо, потому что его руки всё ещё немного трясутся, когда он думает о церемонии и о том, что ожидания Хвануна на его счёт настолько прекрасны, что он боится никогда их не оправдать. – Отвлечёшь меня? Хванун улыбается, потому что знает, что он имеет в виду. Тем не менее он садится и игриво склоняет голову набок. – О чём ты меня просишь, мой король? – невинно спрашивает он, и Ёнджо страдальчески стонет. – Никогда не называй меня так. – Но мне нравится, – ухмыляется Хванун. Он ловит губы Ёнджо в очередной глубокий поцелуй и проводит пальцами вниз по его груди. Другой рукой он гладит его по щеке и убирает мягкие тёмные волосы с его лица. Тонкими пальцами он развязывает узлы на бёдрах Ёнджо так, будто он был создан для того, чтобы любить, настолько же, насколько был создан сражаться. – Закрой глаза. Я заставлю тебя почувствовать себя королём.

~

Долгое время Ёнджо не чувствует себя свободным. Его жизнь наполнена дворцовыми делами, и он должен проводить больше встреч, чем когда-либо. Одежда, которую он должен сейчас носить, душит его, сковывает движения: слои накрахмаленных рубашек, мантий и даже туфли настолько тесные, что грозятся раздавить кончики пальцев. Иногда он видит, как снаружи во дворе Хванун тренирует оруженосцев, танцуя со своим мечом и разыгрывая сражения, словно не сходящую с его уст песню, и чувствует укол зависти. Беззаботные деньки, которыми он наслаждался, будучи принцем, кажутся далёким прошлым. Спустя несколько недель после коронации Хванун будит его ранним утром. – Ёнджо? Ёнджо! Он обеспокоенно подпрыгивает, думая, что Хвануну приснился очередной кошмар. Иногда он всё ещё будит его посреди ночи, просто чтобы он посидел с ним, пока его демоны не растворятся в темноте. Когда он видит сияющую озорством улыбку Хвануна, он расслабляется. – Что? – Сюрприз, – ухмыляется Хванун. – Что за сюрприз? – со смешком спрашивает Ёнджо. Хванун поднимается с кровати и бросает в него одежду. – Мы едем кататься верхом. – Куда? – Так много вопросов, – он закатывает глаза. – Одевайся. Ёнджо без колебаний подчиняется его приказу. Под пристальным взглядом Хвануна он одевается подходяще для путешествия. Хванун тоже одевается, но он надевает ещё и свои кожаные доспехи и металлические пластины, защищающие суставы, так что Ёнджо следует его примеру. Он не представляет, куда они собираются, одетые одновременно в путешествие и на войну, когда он не видит нужды ни в том, ни в другом. На поясе он закрепляет свои отделанные аметистами ножны и меч, потому что Хванун тоже берёт с собой свои. Он задаётся вопросом, придётся ли использовать их снова. – Пошли, – Хванун тянет его за руку в коридор, и Ёнджо с удивлением видит там ждущих его рыцарей. Сохо, Гонхак, Гонхи и Дончжу. Они тоже одеты подходяще для путешествия. Его отряд. Снова вместе. – Ты чуть не забыл это, – говорит Хванун, вставая на цыпочки и надевая Ёнджо на голову золотую корону. – Куда мы едем? – выпытывает Ёнджо во дворе, где уже стоят осёдланные для них лошади. Все мужчины находятся в предвкушении, будто то, что ждёт их в конце пути, понравится им всем, а не только королю. Хванун набрасывает на плечи пурпурный плащ – цвета королевской семьи – а не синий, цвета одежд придворных, который он когда-то носил, и взбирается на своего чёрного коня. – Далеко на юге проводится рыцарский турнир. Всё обговорено. Пару недель здесь справятся без тебя. Мы подумали, что тебе может быть скучно сидеть взаперти целыми днями. В груди Ёнджо разливается любовь к своим рыцарям, и ему приходится опустить взгляд, чтобы скрыть улыбку. Он думал, что хорошо скрывал свою нервозность от постоянного сидения в четырёх стенах, но, очевидно, он ошибался. Они заметили. – Могу ли я желать лучших рыцарей? – вздыхает он. Имея их на своей стороне, он чувствует себя готовым править королевством. – Я даже принёс тебе талисман на удачу, – улыбается Хванун, направляя своего коня так, чтобы ехать рядом с Ёнджо. – Чтобы он помог тебе победить всех на поединке. Он разжимает пальцы и протягивает ему гладкий серый камешек, испещрённый сияющими белыми пятнышками. Ёнджо берёт его и рассматривает, чувствуя, как в груди поднимается волна дрожи, и благодаря Хвануна за то, что тот остановил его, когда он собирался выбросить его обратно в реку много месяцев назад. Он прижимает камешек к сердцу. – Спасибо. Но я уверен, что не стану победителем, не когда ты едешь вместе с нами. Хванун запрокидывает голову и заливисто смеётся. Он не прячет лицо, не прикрывает рот и не проводит застенчиво рукой по шрамам на щеке, когда они растягиваются от улыбки, как иногда делал раньше. Это просто чистый звук, льющийся из его груди. – Ты правда думаешь, что я бы победил своего короля на глазах всех этих людей? Ёнджо пристально смотрит на него. – Не позволяй мне победить. Я серьёзно, Хванун. Лучше пусть они увидят, что у меня есть лучший рыцарь во всех королевствах, который может выиграть венок. Я хочу, чтобы все они увидели, насколько ты великолепен. Подмигнув, Хванун вырывается вперёд, и Ёнджо приходится пуститься вскачь наперегонки с ним, чтобы не отставать. – Нун, я серьёзно! – Будто я когда-нибудь позволю тебе выиграть, – Хванун закатывает глаза. Это правда. Ёнджо знает, что глупо было об этом говорить. Глаза Хвануна искрятся золотым блеском, жаждой битвы, не угасающей с тех пор, как, будучи подростком, он заставил себя подняться с пыльной тренировочной площадки. Он всё ещё тот, кого Ёнджо всегда знал. Что-то никогда не меняется. Шесть лошадей мчатся по лесу, яркий весенний свет отражается от зелёной листвы и мерцающей поверхности реки, которая больше не разделяет территории, вместо этого предоставляя прохладное место для отдыха. Ёнджо снова чувствует себя подростком. Так, как чувствовал себя до того, как стал королём, до Сан-Сити, и, возможно, так, как чувствовал себя очень давно, когда они вшестером отправились в свою первую битву. Рядом со своими рыцарями и своей любовью Ёнджо наконец-то понимает, как чувствовал себя Хванун все эти годы. Бесстрашным.