не плачь

«Я не кусаюсь». Напиздел, получается. Витя остервенело вгрызается Алексу в кисть, кулак инстинктивно разжимается, и Алексу приходится покрепче перехватить друга второй рукой, прижимая его к себе ближе и оттаскивая назад. Витя действительно уступает ему в весе – брыкается, сопротивляется, но вырваться не может и пятится за Алексом. Повреждённое место жжёт и стреляет, кровь ощутимо стекает по ладони и пальцам вниз, но отпустить сейчас – значит, позволить произойти катастрофе. Яна куда-то исчезла полчаса назад. Саша с Витей мирно сосуществовали, но вдруг начали кричать друг на друга, затем перешли на удары, и Алекс, вспомнив историю про то, как кучу лет назад Саша всадил Вите нож в бедро, а тот сломал ему предплечье в двух местах, ринулся разнимать. Саша отреагировал на громкие просьбы Алекса остановиться и, тяжело дыша, отвернулся, схватился за пачку сигарет и скрылся, а Витя не желал ничего слышать и яростно отбивался от всех попыток его сдержать. Честно, Алексу надоело. Боль – это, конечно, приятно, ему понравилось (боже, он когда-то мечтал об этом!), но понравилось бы больше, если Витя кусался сознательно, а не через пелену перед глазами и шум в ушах. У него острые зубы. Их бы себе на горло, их бы себе на плечи, их бы себе на рёбра и бёдра— Алекс качает головой и резко встряхивает Витю, когда тот снова вонзается ему в запястье. Витя скалится и впивается ногтями в другую удерживающую его руку, Алекс рычит ему на ухо, теряет остатки терпения и валит на пол, придавливая собой сверху. Вытаскивает повреждённые руки из-под тела, садится на спину, давит Вите на затылок, чтоб не рыпался, чтоб не оглядывался, и почти получает удовольствие, только вот Витя не понимает, кто перед ним. Витя не осознаёт, что делает. Вите, кажется, совсем не по кайфу. Он шипит что-то о том, как ненавидит, приказывает отпустить, угрожает, что отомстит, и Алексу правда не хочется, но он ударяет друга головой об пол, почти ласково заправляет растрепавшуюся чёлку за ухо, наклоняется и, стараясь сделать тон максимально ровным, спокойным и дружелюбным, произносит: — Я Алекс, Витя, и я не желаю тебе зла. Я Алекс, и я хочу с тобой поговорить. Просто поговорить. Витя злится сильнее и начинает возиться, чтобы скинуть с себя груз, но Алекс локтями давит ему на кисти, ступнями давит на бёдра и, судя по всему, собирается превратить в 2D персонажа. Витя всё-таки выдыхается и устало замирает в одном положении. Начинает кашлять, и Алекс приподнимается, перемещая свои руки другу на плечи. Полностью не отпускает, но даёт чуть больше пространства. — Вить, ты меня слышишь? – получается слишком резко, с присвистом. — Ага. — Я слезу, если пообещаешь не разносить тут ничего, – говорит, морщась. Через пару секунд с нажимом добавляет: — И никого. Витя молчит полминуты. Шмыгает носом, зажмуривается, распахивает глаза, пытается приподняться и всё-таки выталкивает из себя хриплое: — Обещаю. Алекс медлит. Не спеша отпускает ноги, убеждается, что Витя не начинает брыкаться, и вскакивает, шикая от резкой стреляющей боли в запястье. Смотрит на Витю сверху вниз и пытается прогнать непозволительные мысли из головы, передвинуть фокус внимания на размышление о том, как вернуть друга в реальность и не спровоцировать новую вспышку. Витя немного размазан, много – не в себе, но по-тихоньку в себя приходит и приподнимается на локтях. Разминает шею, наклоняется назад, заглядывая Алексу в глаза, и продолжает вставать, медленно собирая конечности в кучу и восстанавливаясь в вертикальном положении. Садится, подгибая под себя ноги, делает долгий вдох и шумно выдыхает. Алекс протягивает ему неповреждённую руку и помогает встать. Придерживает за талию (ладони сами оказываются там, так правильно, так нужно, так хочется) и смотрит в лицо долго, выжидающе, не мигая. Витя заметно меняется, проходя через стадии непонимания и отрицания произошедшего, к стадии принятия, дёргается, как-то сдавленно всхрипывает, хватает Алекса за левое предплечье, и быстро, но аккуратно поднимает так, чтобы видеть в каком состоянии рана. Громко втягивает воздух через рот – брови взлетают вверх и появляется пара морщинок на лбу. Он невесомо и нежно проводит самыми кончиками фаланг по коже от локтя до укуса, прерывая движение за сантиметр до края (Алекс не отказался б, чтобы он ввёл пальцы по самое мясо), качает головой и отлетает, бросив эмоциональное: «Чёрт, Алекс, это кошмар! Я за аптечкой». Открывает верхний шкаф, поднимается на носочки, чтобы залезть вглубь средней полки (эстетичное тело, слишком эстетичное тело, ужасная полоска оголившейся кожи на пояснице, Алекс забывает, как дышать и что дышать вообще нужно), вытаскивает чемоданчик и хлопает дверцей, совсем скоро оказываясь снова рядом. Оперативно раскладывает все необходимые предметы на столе, что-то бурчит себе под нос, недовольный, раздосадованный, но собранный. Закончив с приготовлениями, усаживает на стул и требует положить руку на рабочую поверхность ладонью вверх, терпеть и не мешать. — Но, если будет сильно больно, кричи, – смягчает тон, видимо, желая подбодрить и заранее извиниться. – Или можешь меня отхуесосить. Алекс смеётся, но срывается на полувскрик, когда Витя без предупреждения выливает перикись в рану. Морщится, прикусывая нижнюю губу, чтобы не начать позорно скулить, но собирается с силами и фиксирует взгляд на Витином серьёзном лице в надежде словить успокоение. У Вити губы в крови и дорожка-след до подбородка. В крови Алекса. От этой мысли начинают неметь кончики пальцев свободной руки, а в области солнечного сплетения – чувствоваться что-то тёплое и распирающее изнутри. Даёт в голову. Оближи губы, оближи, оближи Витя красивый всегда (теперь особенно, боже, как ему идёт натуральная свежая помада), и это помогает отвлечься от боли. Он меняет ватные шарики, которыми обрабатывает рану, вглядывается в зияющий просвет, что-то там для себя выискивая, и хмурится. Алекс вспоминает, как болело (сверлило, раздирало) в груди, когда Витя потащил его на собрание молодёжного кружка по психиатрии. Витя в медицинском халате (не на фотках, а живой Витя, хихикающий, с хитрой полу-улыбкой) красивый до жжения между рёбрами. Иногда кажется, что он может задушить одним своим присутствием. Но, лелея этот образ в своей голове, Алекс косовато улыбается и перестаёт шипеть. Вдох-выдох. Как учил Саша. Вдох. Выдох. Витя уже бинтует рану, когда Алекс окончательно отмирает, тыкает его пальцем в бок, обращая на себя внимание, и кидает, наконец: — У меня нет ни малейшего желания тебя хуесосить. Не за что. Витя рвано вздыхает, будто у него в лёгких заканчивается место, и совсем невесело усмехается. Фиксирует повязку, аккуратно берёт запястье Алекса в свои руки, заминается на пару секунд, но всё-таки переводит виноватый взгляд в глаза. У Вити ангельские руки – закрытая бинтом и ватой рана нисколько не болит, только печёт немного, но за грудиной до сих пор тяжело и к спине подступает дрожь. Витя преступно нежен. Алексу больно от всех его аккуратных жестов, и шутка про вероятность заражения бешенством и профилактические уколы застревает комом в трахее на уровне бифуркации. Глубоко-глубоко. — Алекс, – голос едва дрожит, но сам Витя держится стойко. – Извини, пожалуйста. Я был не прав, мне очень жаль. Сквозит раскаянием и почти-отчаянием. Обжигает похлеще пощёчины. Алекс недовольно кривится и подскакивает, чтобы не чувствовать неловкость от их странного расположения. Подходит чуть ближе, пальцами зажатой руки касаясь Витиной ладони. — Всё в порядке, Вить, – голос мягкий и осторожный, насколько Алекс может, но Витя всё равно сопротивляется, морально распластываясь. — Это не нормально, Алекс. — Да, это было плохо и всё такое, – соглашается тот, плавно кивая, и теснее прижимает свои пальцы к его холодной коже. – Но я тебя прощаю. Полностью. У Вити страдальческое выражение палача. Разумеется, он не принимает ответ, что почти обижает Алекса, но это позволяет ему воспользоваться очередной наглостью и переместиться ещё ближе. Пока Алекс формулирует мысль, Витя произносит: — Слава богу, тебя зашивать не нужно. Прикинь, если б швы потребовались. — Я не тот, за кого нужно переживать, Вить, – ласково шепчет Алекс, наклоняя голову к его уху. – Если ты не заметил, на моих руках не осталось ничего, что можно было бы сберечь. — Это не повод откусывать оставшееся, – сухо напоминает Витя, не пытаясь отстраниться. – А если б повредил сухожилие? Или мышцу. Или нерв. — Но это не случилось, – смеётся Алекс. – Ты такой параноик. У тебя, конечно, классные зубы, но сомневаюсь, что ты можешь перегрызть мне запястье в два укуса, – Алекс не сдерживается и подмигивает, от чего Витя становится ещё более хмурым и возвращает дистанцию между ними. — Серьёзно. Я не в обиде, мне нормально, у меня даже ничего не болит. Спасибо, что перевязал, обо мне так никто не заботится. — Я сделаю всё, чтобы это не повторилось и я больше никогда не покалечил тебя за то, в чём ты не виноват даже косвенно. Просто подвернулся под руку. — Да-да, мне дать тебе время побыть благородным страдальцем, который пламенно раскаивается во всех своих грехах и не знает, как ему быть дальше? – подтрунивает Алекс, вынимая свою кисть из захвата, и хитро оскаливается. Витя закатывает глаза, но отчаяние и стыд сползают с его лица. — Ты иногда как чё скажешь, аж извиняться перехочется. — Я специально, – довольно тянет Алекс и слышит тяжёлый вздох вместо ответа. Обходит Витю со спины, оказываясь по другое плечо от него, и резко меняет тон на серьёзность. – Ладно, все шутки в сторону. Вопрос, который действительно нужно обсудить. Что случилось, Витя? Признаю честно, в какой-то момент я полностью погрузился в свои мысли и не следил за тем, о чём вы говорите. Я не знаю, из-за чего вы поссорились и подрались. — Да, в общем-то, из-за незначительной хуйни, – скисает Витя, переводя взгляд в стол. – Меня просто торкнуло и выкинуло из сознания. — Что сказал Саша? – настойчиво уточняет Алекс, и Витя дёргает плечом, недовольно кося лицо. — Ничего такого. Меня просто триггернуло немного. — И он не знал, что тебя это триггерит? — Он определённо знает, что я неадекватно реагирую на это. — То есть он сделал это специально? — Точно нет! – испуганно восклицает Витя, ошарашенно таращась на Алекса. – Саша не тот, кто будет специально говорить гадости. Кстати... – заминается. — Где он? — Ушёл курить, – пожимает плечами Алекс. — Блять, – вымученно испускает Витя и падает на стул рядом, закидывает руки на стол и утыкается лбом в свои предплечья. – Мне надо будет извиниться. — С твоих слов складывается картинка, что он надавил на больные точки, подрался, смыслся и не возвращается хотя бы чтобы проверить, как ты тут. Или как я тут с тобой, вдруг ты меня уже до смерти загрыз, а он где-то торчит. — Ой, да он просто боится, что оставаясь тут сделает хуже, – тихо оправдывает Сашу Витя. – И вряд ли он скоро вернётся, – поднимает лицо, подпирая подбородок ладонью, и угрюмо усмехается. — Скорее всего, Яна сейчас опять настраивает его против меня. Алекс хмурится, пододвигает ещё один стул к столу и взгромаждается на него, разворачиваясь так, чтобы видеть Витю. — Что ты имеешь в виду? — Яна всегда настраивала Сашу против меня, – кидает как что-то неважное Витя. — Мне говорила, что мы просто созависимые. Делаем друг другу говно, вечно качаем на качелях, а закончить всё не можем, потому что слиплись и привыкли. Она называет меня Сашиной вредной привычкой и, кажется, хочет, чтобы я первый от Саши отстал. Потому что Саша-спасатель никого первым не бросит. А я балласт, меня надо скинуть и побыстрее, – замолкает на минуту и устало вздыхает. Водит пальцами по скатерти, смотрит в одну точку и думает так громко, что Алекс слышит боль его мыслей и чувствует их тяжесть, ссутулясь. Наконец, Витя оборачивается и смотрит на Алекса, добавляя: — Я знаю, что у нас случается подобное. Мы ссоримся и дерёмся. Никто не сделает больнее, чем лучший друг, и всё такое. В моей спине тысяча ножей, в его – две тысячи, но он единственный, кто оказывался рядом каждый раз, когда я почти умирал. Он –единственная причина, по которой я ещё жив. Нет, я живу не ради него, но, если б не он, я давно был мёртв, понимаешь? И я единственный кто был с ним, когда все отвернулись, когда ему было хуёво, когда не было никого другого, способного помочь. Я его выходил. Он бы умер... – не заканчивает, только глупо пялится в глаза. — Если б не ты? – догадывается Алекс. Он знает, что должен молча слушать, но не может не давить. Витя слабо кивает. — Яна говорила, что хотя бы поэтому мы должны отстать друг от друга. Мол, наделали говна, расплатились – законченная история, просто не хватает духа поставить точку. Но я не хочу ставить точку, не хочу просто взять и выкинуть человека из жизни. Да, бывает очень больно, но далеко не всегда. Большую часть времени нам хорошо друг с другом. Мы же потому и общаемся, – тихо признаётся. — Мне кажется, однажды Саша согласится с Яной. Скажет: да, Витя важный человек, но он тянет вниз. Скажет, что я – часть его страшного прошлого, а, чтобы стать счастливым, нужно смотреть в будущее. — Если ты ему правда дорог, не скажет ничего подобного. Алекс хочет поддержать, но сам чувствует, как постепенно перестаёт хватать воздуха. Каждое слово – лезвием по межреберьям. Каждое признание – гвоздём в душу. Он смотрит на грустный изгиб Витиных губ, его влажные глаза, и не знает, что может сделать. Алекс привык, что помогают ему, и не привык помогать другим. Обычно ему это не нужно, но в этот раз желание утешить выжигает грудную клетку изнутри. Алекс осторожно тянется к беспокойно мечущейся по столу Витиной руке и переплетает пальцы, улыбается подбадривающе. Витя увереннее кивает. — Когда-то мне было обидно, что у него вечно есть время на то, чтобы спасать всех вокруг. Чтобы таскаться за каждым отпизженным этой жизнью, вытаскивать его из говна и привязывать к себе. Что у него есть время на Яну и нет времени на меня. Он говорит, что я очень важен, что мы одно целое, навсегда вместе, но ему не нужны мои попытки помочь, ему не так нужна моя компания. Он пишет мне, только когда надоедает общаться с ноющими подростками или ему самому становится плохо, а с подростками по душам он поговорить не может, только со мной. Или чтобы обсудить, как ему тяжело всех спасать. Как он устал. Я предлагаю провести время только вдвоём, чтобы он мог отдохнуть, а он сливается каждый раз и говорит то про Яну, то ещё про кого-то. Предлагает кого-то ещё позвать, кому нужна помощь. Я пиздец нужен, но на меня никогда нет ни сил, ни желания, ни времени, – голос снова срывается в дрожь, Витину ладонь в руках Алекса потряхивает. — Но я вдруг понял, что мне до сих пор обидно. Может, это эгоистично, но я всегда был эгоистом. Потому что если я не буду эгоистом, если я не буду требовать к себе внимания, я его не получу. Никто не даст мне его просто по своему желанию. Алекс невесомо поглаживает Витю по напряжённым сухожилиям и острым костяшкам. Хочет что-то сказать, но слова застревают в глотке и вызывают тошноту. Кажется, Алексу больно. Алекс, наверное, почувствовал бы вину, если мог. — Я не должен был это говорить, – спохватывается Витя и вырывает кисть, отсаживаясь подальше. – Ты не тот, кто должен что-то такое слышать, это реально эгоистично с моей стороны. Тем более ныть про Сашу на его же кухне, боже, ну я и еблан, – вскакивает со стула и, кажется, теряется в пространстве, как-то неловко качаясь из стороны в сторону и бегая взглядом по кухонной мебели. — Мне надо будет с ним объясниться, но не сейчас. Точно не сейчас, я не в норме. Я не желаю видеть Яну. И его, кажется, тоже. Я пойду. И Витя порывается уйти, но Алекс возникает рядом, перегораживая выход. — Спасибо, что рассказал, – Алекс едва выдавливает из себя. Это искренне, но он не привык благодарить и реагировать на открытость, потому так сложно. Витя непонимающе хмурится. — Тебе действительно стоит уйти, но я не хочу оставлять тебя одного. Можно мне с тобой? Витя смотрит растерянно и как-то виновато. — Ты не можешь уйти, не сказав Саше, он же может расстроиться... — Я не первый раз ухожу, не предупредив Сашу, – беспечно пожимает плечами Алекс. – Меня никто никогда тут не держал и не держит. Он всё поймёт. Вопрос лишь в тебе. Хочешь ли ты видеть меня рядом или тебе осточертели подростки, вьющиеся вокруг Саши. — Кажется, я всё сделал не так, – Витя ойкает и совсем размазывается. – Боже, я не хочу настраивать тебя против Саши! И чтобы ты считал, что я как-то хуёво к тебе отношусь. — Ты мне раньше преспокойно прямым текстом говорил, что он мудак. И называл меня тупой малолеткой. Что изменилось? — Всё. Тон, обстоятельства. Я будто взваливаю на тебя свою ответственность. Алекс отмахивается, непроизвольно скалясь. — Допустим, уже взвалил. Так прояви силу, о ответственный взрослый, и столкнись с этим лицом к лицу. Просто скажи: да или нет? Я могу пойти с тобой? Витя и правда задумывается, поджимая губы, и у него вздувается венка на виске. Алекс завороженно смотрит, как она пульсирует. Учащённое сердцебиение? Вкусно. — Я не обижаюсь, – не желая долго ждать в тишине, говорит Алекс. — Я действительно малолетка и реально тупой. Саша, судя по всему, и правда мудак. Нет, не перебивай и не спорь, просто слушай, пока не решишься дать мне чёткий ответ. Ты ж не просто так сказанул то, что сказанул. У меня два варианта. Первый: ты пытался меня уберечь. Огородить от привязанности, отпугнуть. Просто, понимаешь, ты с самого начала опоздал. Я уже привязался – отдал ему своё сердце в первую встречу, с первым ощущением тепла и родства, – улыбка трогает губы, Алекс говорит мягко и нежно, но внезапно меняется, пуская в голос сталь, и продолжает: — Второй: ты пытался меня у Саши забрать. Утереть ему нос или сделать больно. Отобрать у Саши Сашу – это эффектно. Или ты просто хотел себе нового Сашу, а, Вить? Алекс смотрит на Витю в упор и замечает, что тот не дышит. И не двигается. Замер с прямой спиной и руками в карманах и пялится в одну точку с пустым взглядом. — Я не буду угадывать намёки. И не исчезну, если меня игнорировать. — Я и не надеюсь, – хмыкает Витя и отмирает. – Нет, я не хочу тебя отбирать у Саши. Ты не вещь, чтобы тебя отобрать. — Доверчивая малолетка опредмечивается, – ухмыляется Алекс. — Бред и провокация, – вздыхает Витя, вскидывая лицо к потолку. – Да, ты можешь пойти со мной, если объяснишь зачем. — Мне было бы легче объяснить почему, а не зачем. — Я знаю почему, но не понимаю зачем, Алекс. — Зачем? – Алекс морщит нос и облизывает губы, пытаясь придумать, как наименее отталкивающим образом сформулировать мысли. – Чтобы тебе понравиться, наверное. Чтобы провести больше времени вместе. Узнать тебя лучше, м-м-м, поддержать? Укрепить дружбу? Тебя устраивают такие ответы? — Вполне. — Но, раз такое дело, у меня есть к тебе просьба. — Какая? — Называй меня Сашей. Только проклюнувшая улыбка Вити трескается, и его выражение приобретает неестественные маскообразные черты повреждённого андроида. — Почему? – шёпотом спрашивает он, даже не пытаясь накинуть на себя уверенный вид. – Ты, вроде, не признаёшь эту форму своего имени? — Да, – легко соглашается Алекс, но, вдруг почувствовав тревогу, тушуется и прячет руки за спину. Продолжает, не смотря на Витю: — Саша – неудачник. Никто его не любит, никто не принимает, у него ничего не получается. Но сколько бы я не убегал от Саши, он всегда меня догоняет, потому что Саша – это я. Алекс – это ебанутый озабоченный ублюдок, и рядом с тобой я не хочу быть Алексом. Я хочу попробовать стать тем Сашей, который, несмотря на неудачи, боль, страх и ненависть, сохранил в себе добро, взрастил любовь и может наслаждаться чем-то хорошим. Ты – то хорошее, чем хочется наслаждаться. Витя неловко кашляет. Открывает рот, чтобы что-то сказать, тянет бессмысленное «э-э-э», закрывает рот, облизывается, нервно трёт руки друг о друга, заламывая пальцы. — Я... – на большее его не хватает, и он сдувается, глупо пялясь Алексу в лицо с таким видом, будто его окатили ведром ледяной воды. Алексу впервые за день становится страшно и почти-стыдно, он зажимается и уже собирается отшутиться, когда Витя сокращает расстояние и обнимает – осторожно и бережно. Одной рукой аккуратно ведёт по лопаткам, другой ласково зарывается Алексу в волосы, и Алекс сдаётся, утыкаясь ему в плечо и обхватывая его тело так крепко, чтобы перестать чувствовать пустоту и при этом ничего Вите не сломать. Стискивает ткань его кофты пальцами, рвано вдыхает. Пахнет вкусно и приятно. Начинает трясти. — Хорошо, Саша, – мягко произносит Витя, взъерошивая его рыжие волосы нежным жестом. – Спасибо. Ты – самый хороший из всех кого я знаю. Саша снова плачет. Беззвучно. Слёзы одна за другой стекают по щекам, и Саша мочит Витину кофту. Тот делает вид, что не замечает. — Подлый приём, – хрипло шепчет Саша. – Так несправедливо, что он всех спасает, а тебя калечит, – и обнимает сильнее. — Да всё нормально, – вздыхает Витя. Саша отрицательно качает головой, но слова, норовящиеся сорваться, проглатывает, и выдаёт вместо них: — У тебя кровь на подбородке. — Знаю. Раньше была и на зубах. Вкусно, – Витя скалится, и Сашу пробивает на смех. Он шмыгает, в последний раз прижимает к себе друга и отстраняется. — Ты мне кое-что будешь должен за сегодня, – хитро начинает Саша, на что Витя выгибает бровь и кивает, мол, жду объяснений. Саша молчит долгую полминуту и, приблизившись, тихо выдыхает: — Покусаешь меня специально. Витя неоднозначно хмыкает и не спешит обозначать своё отношение к просьбе, поэтому Саша насупливается и наигранно обиженным голосом восклицает: — Мне уже семнадцать! — А мне уже даже не двадцать, – смеётся Витя (боже, да вытри ты кровь, не искушай христа ради). Невесомо целует Сашу в макушку и, огибая его, направляется в прихожую. Саша через плечо следит за тем, как Витя накидывает куртку и зашнуровывает ботинки. Почему-то хочется ещё постоять, но когда Витя непонимающе хмурится, скрещивая руки на груди, разворачивается и одевается за пару секунд. Выходят молча. Всё до боли знакомое, но такое непривычное. Идёт снег с дождём, и капюшон намокает за считанные минуты. Саша успевает наступить в лужу и промочить носок. Вода лединит ступню, ветер задувает под куртку. Октябрь неприветливо щерится из каждого угла. Витя глядит в небо и, кажется, совсем не чувствует неудобств из-за погодных условий. В разговорах ни о чём добираются до старой детской площадки и укрываются от мороси под навесом. Витя закуривает, медлит, раздумывая, но всё-таки предлагает Саше. Он отазывается, глубже пихая замёрзшие руки в карманы. — Почему я? – этот вопрос давно крутится у Саши в голове, но всё казалось неуместным его задать. — Ты о чём? — Почему из всех Сашиных малолеток именно я? Холод сильнее сковывает поясницу. Или это волнение. — Обстоятельства так решили? – неуверенно кидает Витя. – Обычно я их избегаю. Не понимаю, зачем он всё это делает. Злюсь, бешусь и прочее-прочее. А от тебя сбежать не успел. — И что, ты больше ни с кем не общался? — Ну почему же. Общался. Вова был. Неплохой парень, но борзый и приставучий. Сейчас в колонии сидит, – Витя выдыхает дым, горько усмехаясь. Эстетичный чёрт. Алекс пытается не смотреть в его сторону, но ему холодно, а Витя одним видом согревает не хуже маленького обогревателя под сердцем. – Ангелина. Ей лет тринадцать было, дома постоянно скандалы и пьянки – сбегала поиграть со взрослыми тётями и дядями в карты. Я её давно не видел, но Яна чё-то про неё говорила, значит, всё ок. Маша была – ей родаки запретили аборт сделать. Она пыталась самоубиться, Саша её с рельс прям перед поездом оттащил. Типичная депрессивная девочка, которой нужен хороший психотерапевт. Чем там история закончилась, не ведаю. Даша пыталась ко мне подкатить, как только увидела. Не знаю, какие у неё были проблемы, я довольно быстро ретировался. Тео – наркоман малолетний, пиздец на Сашу похож, я думал, что тронулся умом, когда с ним пообщался. Да и всё. Витя как-то зло тушит бычок о стену, видимо, пытаясь его раздавить, и зажимает в кулаке, пряча обветрившиеся руки в карман. — И сколько нас таких? — Не знаю, Саш, просто не знаю. Дохера. — Получается, я не особенный? — Конечно, нет. Саша усмехается и принимается носком ботинка ковырять грязь у стены. — Я всегда это знал. — И не надеялся, что всё-таки особенный? — Нет. Ну и что, что не единственный. Главное, что ему на меня не похер, так ведь? Витя неоднозначно дёргает плечами и морщится. — Ты замёрз. Хочешь куплю тебе чего-нибудь и провожу до дома? — Ты первый, кто предлагает что-то такое! – Саша удивлённо смеётся и с недоверием глядит на Витю. – Ты серьёзно? — Да. Холодно же. Я тебя покалечил и выволок на улицу морозить жопу. Что будешь? — А если я хочу...э-э... – шутка почти срывается с губ, но в последний момент кажется неприличной, и Саша заминается, тушуясь. – Энергетик и шоколадку. И вообще, я далеко живу, не надо меня провожать. — Тем более, – тоном, не терпящим возражений, отсекает Витя. – Такси вызову. Идём. У Саши сердце пропускает удар. Болезненно начинает ныть солнечное сплетение. Всё так правильно и совершенно неправильно одновременно.

***

— Алекс, – зовёт Саша, и Алекс поднимает на него взгляд, отрываясь от покоящейся на коленях книги. Вопросительно щурится, выжидая продолжение. Саша непривычно медлит с несвойственным для него растерянным выражением на лице. — Что? – всё-таки подталкивает его Алекс, начиная нетерпеливо ёрзать на месте. Саша редко отвлекает его от чтения, только если что-то случается. Но они спокойно сидели в гостинной и за последний час ничего не происходило. — Ты общаешься с Витей? Вопрос бьёт прицельно в сердце, и Алекс неосознанно выпрямляется, скидывая с себя книгу на диван. — Ну да. А что? – тут же ощетинивается, готовый выйти в контратаку. — Ничего такого, – заверяет Саша, придавая голосу беспечность. – Просто он не очень охотно с людьми сближается. Особенно, если это мои друзья. — Я заметил. У него с общением чуть ли не хуже, чем у меня, – Алекс заметно расслабляется, выдыхая, – Вечно какой-то пиздец. — Ну да, не всё гладко, – как-то неловко кивает Саша и, показывая, что разговор окончен, берёт телефон в руки, снимает блокировку и утыкается в него. Но у Алекса от незавершённости свербит где-то между лопаток. — А вы чё как? Норм общаетесь? — Да как обычно, – отвечает, не отрываясь от экрана. Алекс недовольно хмыкает, но ничего не говорит. Какое-то время молчит, так и не возвращаясь к чтению. — Можно задать несколько странный вопрос? – решается наконец. — Валяй, детка. — Он крашеный, да? На самом деле у него светлые волосы? Саша поворачивается к Алексу лицом, настораживаясь. — Ну да... — И глаза меняют цвет в зависимости от всякой внешней херни? В их прогулку под снегом Алекс впервые заметил, что у Вити голубые глаза, но тогда подумал, что ему показалось. Со временем стало казаться чаще. — Ага. Стрёмно-серые когда злится. И уходят в голубизну, когда холодно. — Пиздец, – выдыхает Алекс, чувствуя, как кровь отливает от лица. Саша озадаченно склоняется. — Что ты имеешь в виду? Алекс спохватывается и выдавливает из себя смешок. — Прикольная особенность. У мой одноклассницы тоже глаза меняются. Я когда-то ей завидовал. — Эффектно, но, когда привыкаешь, даже не замечаешь. — Ну это само собой, – кивает Алекс, посмеиваясь. Пиздец, думает, и внутри что-то обрывается.

Триста грамм свинца у меня в груди.