Рыжая

Духу было семь лет, когда его определили в неврологическое отделение областной детской больницы. Но выглядел он еще младше: маленький, тонкокостный и очень худой, он был каким-то блеклым, с такими же, как кожа, тусклыми волосами, и только его глаза, большие и глубоко посаженные, имели отчетливый цвет — синий. Взрослые говорили при нем так, будто он был собакой. — Мышцы не развиты, кости тоже. В физическом плане почти младенец. Продолжаю изучать мозг. Пока патологий не выявил. Не могу понять, что с ним не так. — Возможно, удастся диагностировать его посмертно. — Ну, не хорони его так быстро. Вон даже ходить стал. Может и выберется. Узкие серые коридоры больницы протягивались в бесконечность и переплетались, как гигантский вентиляционный механизм. Над ними горели, еле слышно жужжа, мутные прямоугольники света. Иногда свет вздрагивал и на мгновение тух, и тогда Дух чувствовал что-то: ему казалось, что он не один. Это было непривычное и приятное ощущение. Поначалу он примерно лежал по ночам в постели, аккуратно положив руки на тонкое одеяло. Сон к нему не шел: прежде он спал слишком много и слишком хорошо выспался. Он смотрел на темный потолок палаты, по которому растекалось желтое пятно фонарного света, и слушал шорохи и скрипы. Больница была единственной реальностью, которую он знал, и она казалась ему не по размеру большой, как его пижама. Иногда она еле слышно смеялась — гулкий звук, тонущий в глубине стен. Однажды посреди ночи Дух услышал, как в отдалении кто-то раскатисто завизжал. Некоторое время он лежал без движения, созерцая знакомый фонарный свет, а потом осторожно спустил ноги с кровати, спрыгнул на пол и, неуверенно ступая по холодному линолеуму, вышел из палаты. В конце коридора, там, где горел оранжевым островком пункт дежурной медсестры, раздавался сбивчивый, захлебывающийся шепот. Дух подошел ближе. — ...Огненно-рыжая, — услышал он, — вся какая-то черная, кривая, и улыбка такая, знаешь, широкая, огромная какая-то. — Ты, главное, успокойся, — отвечал ровный мужской голос. — Мало ли, что может привидеться в темноте. Дух прокрался к дежурному пункту, поднялся на цыпочки и заглянул за стекло. Крупный мужчина, сидя за столом, равнодушно листал какой-то журнал. Рядом, на банкетке, сидела взбудораженная, наэлектризованная медсестра. — Ты что, не веришь мне? — она выдернула журнал у него из рук. — Я видела ее своими глазами, вот так же, как тебя сейчас! Я что, по-твоему, сумасшедшая? Рыжая девчонка покончила с собой в душевой лет пятнадцать назад. Все знают эту историю. — Вот потому, что все знают, все и видят ее постоянно, — мужчине, видимо, надоело изображать сочувствие: он заговорил раздраженно. — И ладно дети, но ты же взрослый человек, медик. Как можно верить в такие глупости? Дух не стал дослушивать разговор взрослых: они мало его интересовали. По пути до душевой он очень устал. Тело слушалось его плохо. Врачи объясняли это тем, что из-за долгого сна его мышцы не развились должным образом, и находили странным уже то, что Дух в принципе начал ходить: прогнозы были намного более пессимистичны. Ноги у Духа дрожали, сердце тяжело билось в груди, поэтому, добредя до стены, он кулем упал на бок и замер, тяжело дыша. Просторная белокафельная комната освещалась только луной. Она грустно висела в одном из окон, шеренгой протянувшихся в верхней части стены над зеркалами. Противоположную стену занимали, собственно, душевые кабинки, неуютные и лишенные дверей. Где-то протекал кран, и в комнате раздавался тихий, гулкий звук падающих капель, ритмичный, как тиканье часов. Рыжая не заставила себя ждать. Появилась из одной из кабинок, бледная, в слишком большой, как и у Духа, больничной пижаме. Даже в полумраке было видно, что на щеках у нее темнеют необъяснимые потеки, а рот ширится в мрачной улыбке. Она прошла вдоль стены, остановилась, посмотрела на Духа и склонила голову вбок, резко и неестественно, словно у нее не было шейных позвонков. Дух лежал на холодном кафеле и наблюдал за ней с любопытством. Некоторое время они молча глядели друг на друга. Потом она нахмурилась, подошла и села у стены рядом с ним. — Ты чего не орешь? — спросила она с нарочитым равнодушием. Дух вздохнул, собираясь с силами. Говорить ему было сложно. — А я должен?.. — голос шершаво, как песок, прокатился по горлу. — Я плохо знаю правила. — Ну, все орут обычно. Я же страшная, — она опять качнула головой, которая, видимо, не очень крепко сидела на ее плечах. — Нет, — сказал Дух, глядя на нее глазом, обращенным вверх, — не очень. — Хочешь обидеть меня? — с вызовом обернулась к нему она. Дух задумался, прислушался к себе и ответил: — Нет. — Ну ладно, — быстро проговорила она, глядя на него сверху вниз. — А чего ты лежишь? Умираешь? — Не знаю, — пожал Дух плечом (тем, на котором не лежал). Взрослые часто говорили о его смерти, но он не знал, что это значит, и не понимал, как отличить жизнь от умирания. — Странный ты какой-то, — заметила рыжая. — Похож на лужу. Чем болеешь? С головой что-то? — Ага... — выдохнул Дух. — Заметно, — дерзко сказала рыжая и снова качнула головой. На вид ей было лет тринадцать-четырнадцать. На полупрозрачных руках густо темнели шрамы в пятнах запекшейся крови. — В принципе, умереть не так уж плохо, — заметила она со знанием дела. — Смотря с чем сравнивать. Вот тебе — с чем сравнивать? Какая у тебя жизнь? Дух задумался. Он никогда еще не чувствовал себя более озадаченным. — Я не знаю. Я... лежу в больнице. — Ну, так себе... — А правда, что ты сама... ну... себя убила? — Дух перевернулся на спину, чтобы видеть рыжую обоими глазами. — Много будешь знать, скоро состаришься, — отрезала она. — Ну, или никогда. И снова улыбнулась так широко, что казалось, будто ее рот вот-вот покинет пределы лица.