Я тебе кто?

Я тебе кто?

После бессонных ночей Я уже не вывожу Твои пустые глаза, твои пустые глаза. Так я не стану сильней, я больше не напишу: "Как тебя носит земля, ну как тебя носит земля? Три дня дождя "Кроме твоего лица"

– Я тебе кто?! Арс вваливается в квартиру, отталкивая Антона в сторону, на ходу стаскивает обувь, наступая на пятки. Не жалеет, не щадит, наэлектризованный от отчаяния и мокрый от весеннего дождя. – Невеста твоя где? – Бля, Арс, что происходит? Антону не нравится ни этот тон, ни эти рваные движения, ни это выражение в глазах. И глаза эти ему тоже не нравятся так же сильно, как хотелось ему смотреть в них. Смотреть или смотреться, разница небольшая, потому что всегда, сталкиваясь с Арсением взглядом, видел в них нечто, напрямую связанное с ним самим. – Значит, предложение ей сделал? Так? В глазах у Арсения полыхает буря, грозовыми отсветами в бушующих морских волнах. Надвигается неумолимо, рвет в клочья все белые флаги и срывает крыши. Покрасневшие веки выдают бессонные ночи и… Он что, плакал? – Сделал, и что? В собственном голосе Антон слышит непонятный самому себе вызов и раздражение. Пенные разрушительные воды натолкнулись на волнорез, рассыпались серебристыми брызгами, застыли в уголках глаз. Арсения ответ обескураживает, выбивает землю из-под ног, наваливается тяжелым осознанием предательства. Хотя какое же предательство, если ничего они друг другу не обещали? А между тем несказанное обещание всегда связывало, всегда сверкало теплым огнем в глазах, стоило только на секунду лишнюю задержать взгляд. Арсений отступает на шаг, спотыкается о собственный кроссовок, и врезается спиной в холодную поверхность зеркала. Кажется, он слышит неприятный хруст и ощущает, как оно расползается трещинами. Как и его жизнь.

***

Он следил за инстаграмом Иры, хотя такое времяпровождение казалось ему бесконечно бесполезным и нелепым. С самой первой их встречи кольнуло жесткой ревностью, холодом заморозило где-то в глубине сознания, но от ежедневного мониторинга публикаций заставить себя отказаться уже не мог. Накрывался с головой одеялом и листал ленту с тяжелым едким презрением и досадой. До этого вечера. Арсений легко понял, что они улыбаются. Долго смотрел на целующихся Антона и Иру в расфокусе, а на переднем плане фотографии – переплетенные ладони, а на пальце Кузнецовой кольцо с немаленьким бриллиантом. И подпись: «И я сказала ДА!» И чертовы хэштеги, глупые, скучные и банальные. Арсения тогда затошнило, горячей волной хлынуло в груди, накрыло с головой. Ненависть норовила накрыть холодными пальцами шею, сдавить горло, чтобы распухло скоротечной смертельной ангиной…

***

– И что, свадьба-то когда? Голос у Арсения дрожит, вибрирует на высоких тонах и вот-вот сорвется, и Антона это пугает. – Ты пьяный что ли, Арс? Сориентироваться не успевает и больно ударяется затылком, когда Арс рывком толкает его к стене и наваливается всем телом. От зеркала за спиной Арсения с жалобным звоном откалывается большой осколок. Антон даже не пытается отбиться, да и не хочет, только смотрит в ответ в глубокий синий и чувствует, как разливается внутри жгучим огнем грусть и стыд. – Да вот поэтому и не хотел говорить... Собирался сам к тебе прийти, подготовить типа… Я ее просил потерпеть, не говорить никому… – Прямо любишь ее? Хочешь с ней всю жизнь провести? В горе и в радости, в болезни и в здравии? С ней? Антон не сразу находится с ответом, подвисает на пару секунд, импровизация не задалась, и эта чудовищная пауза бьет по нервам Арсения сильнее, чем чертова фотография, чем все мысли, прокрученные в голове по дороге в квартиру Антона. Пауза сокрушительная, пауза откровенная, потому что Антон действительно задумался. Арс сдавленно смеется, отстраняется и тяжело приваливается к стене напротив, медленно сползая по ней на пол. – А я тебе кто? Вопрос – игра, вопрос – ошибка. Антону вдруг становится мучительно неловко, в самом деле, что за нелепая драма, а ведь сам настолько привык притворяться, что не было между ними ничего и никогда, что сам в это поверил. Доходило медленно, проступало неумолимо. – Кто-кто? Коллега, друг… Запинается на полуслове, потому что вспоминает внезапно… Касание легкое, теплые пальцы под подбородком, большие пальцы оглаживают бессонные полукружья под нижними веками… И их переплетенные тени в решетке оконной рамы на полу... – Я из-за тебя с женой развелся… Все на тебя поставил… Голос звучит глухо, откуда-то снизу, из-за сложенных ладоней, в которых Арс спрятал лицо. – Слушай, ну было и было, я не отрицаю, себя узнавали, экспериментировали, новое пробовали. Но это же по приколу… Арс резко вскидывает голову. – По приколу? Антону становится страшно, потому что в голосе, ставшем вдруг чужим, сломанным, хриплым стало столько пустоты. Он не отвечает, нечего отвечать и некому, потому что за синими глазами остается только пустота, она вглядывается в него из-под густых ресниц, меж растопыренных пальцев, сквозь которые смотрит на него сидящий на полу Арсений. Все, что он может – неловко отступить в темноту кухни, нелепо исчезнуть за дверью и застыть там, словно стрела в сердце убитого зверя. Он выныривает из своего оцепенения только когда слышит тихий обреченный хлопок закрываемой двери и траурный звон очередного отвалившегося осколка.

****

Если меня спросят, что такое в мире красота Я покажу им тебя. Три дня дождя "Красота"

Почему он не открывает? Антон делает два шага назад, вглядываясь в дверь, словно ищет у нее ответа на вопросы. Смотрит почти осуждающе, смотрит с надеждой и раздражением из-за ее равнодушного молчания. Несколько лет назад он впервые стоял перед этой дверью, переминаясь с ноги на ногу и отчаянно стараясь подавить в себе желание сбежать. Арсений тогда открыл ему сразу. Едва палец Антона успел соскочить с кнопки звонка, заливистая трель еще висела призраком в теплом вкусном воздухе, рванувшем к нему навстречу из открытой двери. Арсений, в белой футболке и серых шортах, по-домашнему растрепанный и уютный, провел его в комнату, и, счастливо улыбаясь, расписывал про ужин, который приготовил. Антон его не слышал, кровь в ушах долбила молотком, а во рту копилось вязкое сладкое предвкушение чего-то нового и запрещенного. Почему он не открывает? Чуть больше года назад он вышел из этой квартиры, хлопнув дверью так, что подъездные окна осуждающе звякнули, а эхо удара опустилось на самый первый этаж и завибрировало по перилам. Он тогда еще обернулся к двери и зло посмотрел прямо в маленькую блестящую округлость, надеясь, что синий глаз смотрит на него, с тоской ли или с ненавистью, хотя прекрасно знал, что Арсений остался сидеть в кресле, неподвижный и непостижимый в своей подавленности. Уже на третьем этаже, пройдя всего пару пролетов, Антон испытал ожидаемое и, оттого ненавистное, желание вернуться, ворваться внутрь, и влететь в эти объятия снова. Целовать это лицо с прикрытыми от грустного облегчения синими глазами, целовать эту россыпь родинок на плечах и обещать себе, бесконечно и лживо, что больше никогда не бросит. Почему он не открывает? Антон подходит и снова остервенело дергает за ручку, словно она должна была поддаться под его беспокойно-решительным взглядом. Дергает и, не выдержав, в сердцах бьет в стену ногой, замахивается кулаком, но останавливается, рвано выдыхая. Ну и хуй с тобой. Пролетает по этажам, пропуская ступени и рискуя свернуть себе шею, закуривая уже на третьем этаже, наплевав на все приличия и равнодушно злые глазки видеокамер. Вылетает в прохладные весенние сумерки, оставляя за собой бледно-молочную полосу сигаретного дыма. Злость бывает разная. Бывает черная, от которой хочется бить и ломать, бывает желтая, раздражающая, колючая и едкая. И бывает злость красная, от которой на глаза наворачивались слезы бессилия и отчаяния, от невозможности исправить, от невозможности решить вопросы. Антон втаптывает окурок в асфальт, смахивает непрошенную влагу с глаз и бросается в переулок. Тот самый, в котором несколько лет назад, в темном углу, после полуночи, стояли, уставшие после съемок, роняя в темноту тихие рванные вздохи, сжимая в пальцах волосы, пробираясь холодными ладонями под куртку и ловя в губы возмущенное оханье. Замирает, утопая в ощущениях, сдаваясь под натиском воспоминаний, потому что хотелось уже отдаться этому щемящему чувству, которое несколько недель томилось где-то под сердцем, отравляя каждый миг.       Закрывает глаза. У нашей любви ватные ноги из-за нашего неверия. Хотя, если быть честным, в любовь не верил только Антон, Арсений же отдавался ей целиком и полностью, без остатка и сомнений. В тот первый раз, он ни секунды не сомневался и не боялся, целиком и полностью принимая свои чувства и совершенно отчетливо видя их отражение во взгляде зеленых глаз. Арсений верил в любовь Антона так же, как в свою. И пока Шастун неловко мялся, боясь всех последствий и собственного стыда, собственных вопросов самому себе, Арсений спокойно опустился перед ним на колени и поцеловал. И столько было в этом поцелуе спокойствия и нежности, глубины и тепла, что в голове Антона осталось только одно вязкое, приятное ощущение, шелестом скатившееся с языка, навстречу другим губам: - Еще. Еще и еще, до приятной красноты и заедов в уголках губ и раздражения от чужой щетины. Еще и еще, стягивая футболки и стаскивая джинсы, путаясь в штанине и позабыв стянуть один носок, возиться в кровати, беспокойно вглядываясь в глаза Арсения, нежного и удивительно последовательного. Его плавность и неторопливость успокаивали, как легкая рябь на озерной глади в ясный летний вечер, и его голос, глубокий и ровный: Смотри на меня и перестань бояться. Это я. Это ты. Это мы. У каждого в этом мире свой театр теней. Тень Антона переплеталась с тенью Арсения в золотом квадрате стены, отражалась в зеркале, убегала вверх на потолок, когда за окном проносилась машина. Их тени становились одним целым, причудливо переплетаясь, врастая друг в друга и плавно раскачиваясь. Сначала ты боишься, а потом тихо пятишься с ума и без ума от потемневшей синевы, боясь пошевелиться, пока горячие пальцы осторожно исследуют, ласкают и подготавливают. Сначала ты боишься – что будет после того, что теперь уже должно было случиться, но Арсений уже тянется к тумбочке и Антон не сомневается, что все было подготовлено заранее. Это успокаивало. А потом тебя начинают бояться другие и становится легче, ты уже перешел мост и мажешь усталым взглядом по чужим теням на другом берегу, и, совсем рядом, горячий шепот в шею: Смотри на меня, перестань же бояться, ничего же не изменилось и при этом поменялось полностью. Я все так же люблю тебя. Антон давился тихим всхлипом, продираясь сквозь боль к нежным касаниям и вглядываясь в переплетение теней, ощущая, как постепенно страсть, желание и Арсений заполняют его целиком, отодвигая все остальное на второй план…       Открывает глаза. У нашей любви стрела в сердце и она, кажется, докуривает последнюю сигарету. Воспоминание рассыпается осколками, стекает холодными каплями по плечам и волосам, а Антон все еще слышит хриплые вздохи и звуки поцелуев. Наши тени прячутся в глубинах сознания, в зеркалах, прижимаются носами к оконному стеклу и вырываются наружу болезненными видениями, царапая кожу. Он слышит стоны, слишком явные, слишком реальные, чтобы быть воспоминанием. Бросается вперед, к закутку, разрывая полумрак светом от смартфона. На том же месте, где они несколько лет назад... Арсений оборачивается, но не перестает двигаться, крепко обхватив за талию кого-то с длинными темными волосами и бледным лицом. В синих глазах только пьяная пустота и немой вопрос: И что?

***

Зачем я в подворотне лапаю суку? Что увязалась в поисках чего-то нового (Что ты ищешь здесь?) Я экзотическая пыль, и все мои достоинства Уместились в водку, остренький язык. Три дня дождя "Кроме твоего лица"

То, что украли, можете оставить себе. Взять бы сумку, забросить в нее свои вещи и съехать в эту квартиру навсегда. Закрыться в одном бесконечном дне сурка и каждую ночь сплетаться тенями в дрожащем квадрате света. Целовать до одури, стоять на коленях, прижимать к стене, прижиматься к груди и говорить... Взять бы свою голову и вышвырнуть из нее все запреты, все сомнения, страхи и лишних людей. Жить спокойно, не боясь отчаянно проебаться, просто задержав взгляд на чужом лице чуть дольше чем положено. Антон стоит посреди комнаты с таким видом, будто собирался прожить в ней всю оставшуюся жизнь. Арсений стоит у окна, и его длинная тонкая тень касается носков Антона. Антон кричит на эту тень, роняет слова, обидные, злые и умоляющие простить, не смея поднять глаз к силуэту, похожему на темный провал в пустоту. Антон кричит и, наконец, перестает, тьма разверзается и скользит к нему, с каждым шагом обретая такие родные черты. Давай, сыграем в театр теней, а позже нарисуешь себе картонную жизнь. В глазах Арсения злость, а в руках жгучая стальная ярость, он целует Антона резко, больно столкнувшись зубами, впиваясь в губы зло и отчаянно. Антон чувствует боль и горячее на подбородке, когда Арсений кусает, но выплыть уже не может и остановиться тоже. – Еще. Собственный шепот тонет в тихом рычании и резкой дроби рассыпанных по паркету пуговиц от рубашки, сдернутой с него следом за футболкой Арса. И в вибрирующем от больной страсти голосе: Не смотри на меня. Это не я. Это не ты. Это больше не мы. В глазах Арсения клубится тьма, а в движениях злость и похоть, думать невыносимо, выдерживать бесполезно, перед глазами длинные белые ноги, призывно раздвинутые, и огромные глаза, наполненные раскаянием и мольбой простить. И отпустить. Думать невыносимо, касаясь губами впалого живота и потной груди с редкими светлыми волосами, скользя языком по соскам и теряясь в шее, кусая за мочки ушей. Арсений хочет его здесь и сейчас, девять раз подряд, без смущения и раскаяния, под морем без волн, при зашторенных окнах, чтобы не видеть теней, наползающих друг на друга, потерявшихся друг в друге. Он сдергивает руки Антона со своей шеи, склоняется, заводя их за голову, насколько позволяет рост, пристраивается между его ног, резко толкаясь, и хрипло шепчет: Не смотри на меня, все изменилось и ничего при этом не поменялось. Я все так же тебя люблю. Антон вскрикивает и пытается вырваться, но сквозь боль не продраться и никуда не деться от этого взгляда и растянутых в ухмылке губах. Арсений не целует, а впивается жадно, вдавливая ладонь в шею Антона до хрипа. Арсений не любит, а вдалбливается резко и пьяно, сжигая в волнах боли остатки своей мечты и горечи. Арсений больше не верит. У нашей любви пышные похороны, бурные поминки и вечный траур.