Плейлист, под который я умирал от любви к тебе

      Лето было все ближе, ты впервые назвал кого-то (не просто кого-то, а целого меня!) другом без лицемерия, если верить твоим словам.       Планы на дальнейшую жизнь были расчерчены в твоем странном ежедневнике, который ты использовал и как блокнот для собственных зарисовок, и как расчетную книгу, куда кропотливо записывал все траты и приобретения, кроме того мои смешные, по твоему мнению, фразы тоже попадали туда и красиво оформлялись абстрактными рисунками.       Среди неровных линий все чаще появлялись фразы 'позвонить домовладельцу', ты сказал, что студия идеальное решение, а я считал тебя до жути осведомленным в вопросе съема жилья, как будто ты проработал риелтором не месяц, после чего со скандалом был изгнан из офиса, а несколько лет провел в оценке и продаже квартир и домов. Я полностью положился на твой уверенный тон и некоторую очень свойственную тебе жесткость в голосе при разговоре с незнакомыми людьми. Особенно по телефону. Особенно, когда ты пытался договориться об осмотре помещений за два месяца до переезда.       Я пытался воззвать к благоразумию и что-то сказать про экзамены, но ты не слушал, отмахивался от меня как от глупого ребенка, ведь был уверен, что сдадим мы чуть ли не лучше всех в нашей большой школе.       Наступил июнь. Начались первые ЕГЭ, шутки ради мы договаривались выходить в туалет в одно и то же время, но ни разу не пересекались, потому что писали на разных этажах. Ты проносил с собой телефон, чтобы доказать мне, что система досмотра не работает, а я переживал за тебя, когда сдавал экзамен раньше и курил по четверть пачки за раз, пока не видел неизменный козырек на твоей голове среди выходящих из школы.       В этот месяц мы почти не виделись, ты отказывался гулять, аргументируя волнующимися родителями, я понимал и их, и тебя. Ты просил потерпеть, ведь осталось немного и скидывал огромные голосовые сообщения, где мог просто нарезать что-то и рассуждать вслух или петь под гитару. Или даже просто молчать несколько минут, чтобы в конце сказать 'Ты реально это дослушал? Обожаю тебя, чудак'. И это слово звучало как высшая похвала. Я улыбался и отправлял в ответ небольшие стихотворные строки, которые так часто рождались в голове.       Улыбка померкла, когда пришли результаты первых экзаменов.       Брови сошлись, складываясь в гримасу непонимания, когда пришли результаты второго.       Губы искривила неясная эмоция смеси отчаяния и гнева, когда пришли результаты последних.       Твои баллы еле-еле переваливали за шестьдесят, хотя ты писал не хуже меня, а историю уж точно знал куда лучше, не говоря уже о математике, в которой ты для меня всегда был каким-то доморощенным гением.       Мое непонимание росло изо дня в день, когда ты продолжал отказываться от встреч, а в один момент, когда я решил выяснить все наверняка и просто пришел к твоему дому, ты не открыл мне входную дверь подъезда, попросив 'развернуться и топать домой', только услышав мой голос в трубке домофона Я все же попал в подъезд со следующим открывшим двери человеком, дошел до такой знакомой двери, позвонил, а в ответ получил молчание и мигание света в глазке.       Я не знал, как мне реагировать и что мне делать.       В который раз я чувствовал себя героем какого-то, на этот раз очень глупого подросткового сериала, и в лучших традициях жанра, просто сказал двери, что никуда отсюда не уйду и просто присел на корточки, спиной к двери.       Телефон сел через час. Время от времени я прислушивался к возне за дверью, но понимал, что, скорее всего, это твой пес чувствует мое присутствие.       Еще через какое-то время вернулась твоя мать. Она очень строго на меня посмотрела и в довольно грубой форме, но с милой улыбкой на лице, что вызвало когнитивный диссонанс и очередную дозу непонимания, спросила, что я здесь делаю. Затем попросила уйти и забыть этот дом и ее сына, так как именно после начала общения со мной он забросил учебу и забил на свою дальнейшую жизнь.       В полнейшей прострации я пошел домой. Пешком. Двадцать километров по холмам твоего родного и ненавидимого тобой города, резко ставшего для меня чужим, хотя после встречи с тобой мне казалось, что это место мне даже нравится.       Накатила тоска.       Следующая неделя прошла странно. Мне было необычно без постоянной переписки с тобой — ты отвечал односложно и игнорировал неудобные тебе вопросы. Время от времени интересовался как дела и каковы мои планы, но ничего не говорил о себе.       Попыток встретить тебя около дома я больше не предпринимал.       Мне было неприятно и я почувствовал себя очень грязным, хотя никогда до этого не понимал, что имеют в виду люди, употребляя это выражение.       Нам выдали аттестаты и я съездил в Петербург, подав документы в ВУЗы, в которые мы изначально хотели поступать вдвоем и гадал, каков шанс, что твоих баллов хватит хотя бы для учебы на коммерческой основе, хотя и понимал, что мы изначально планировали только бюджет, ведь иного наши семьи не могли себе позволить.       Карточный домик из заметок твоего блокнота, исписанный совместными планами рухнул, так и не начав воплощаться в жизнь.       Возвращение обратно в город было еще более мучительным.       Ты стоял на вокзале рядом с моим отцом.       Выйдя из вагона, я видел, как вы пожали друг другу руки, затем папа развернулся и просто пошел к стоянке, лишь кивнув мне в качестве приветствия. Ты же направлялся прямо ко мне, неотрывно смотря в глаза.       И все сразу показалось мне чудовищным: еще не успевший рассеяться утренний туман, еле видное Солнце на, видимо, Востоке, слабо пробивающееся из-за пасмурного неба, тревожные звуки вокзала, как будто заглушаемые твоими шагами, хотя это, конечно, было невозможно — среди толпы людей слышать именно твои шаги, видимо, так билось мое сердце, в такт твоей ходьбе, как мне казалось, шагам палача, который должен отрубить мне голову за какие-то пустые надежды и радужные (ты всегда смеялся, если я употреблял это слово, говоря, что любые мои действия, не то что планы — радужные) планы на будущее. Ты подошел, перехватил мою сумку, попутно заключая меня в ставшие родными объятиями. Но я больше не мог чувствовать себя в безопасности, хотя еще не мог знать, в чем дело, только чувствовал, что что-то не так. Понимал, что что-то не так. Организм начинал меня предавать и я про себя отмечал непроизвольные сокращения мышц, спазмы в животе и сухость во рту.       Ты сказал, что мы прогуляемся, я промолчал, пытаясь отыскать в твоих темных глазах ответы на все те проигнорированные неделями ранее вопросы, но находил лишь растворенную в ореховом цвете нежность с примесью чего-то нового и терпкого.       Мы поднялись на переход между перронами, здесь было ветрено и захватывающе дух — возвышаться над поездами было отчасти даже романтично. Ты напел строчку одной из своих любимых песен: 'Я ненавижу вокзалы и поезда, они так часто забирали близких, у меня навсегда…' и требовательно развернул меня к себе лицом.       Ты рассказал, что влюбился в девушку несколько лет назад, которая является полной копией меня. Точнее, для тебя-то как раз все было наоборот, это я был ее точным мужским повторением, поэтому на фоне имеющихся к ней чувств и я нравился тебе. Но она тебя отвергала, называя гопником, нацистом и уродом, а я относился иначе.       В один миг я осознал, что я какая-то сублимация, какая-то дешевая замена недоступного ресурса, трогательная и трепетная кукла, отыгрывающая в твоих руках роль, на которой ты видел другого человека. Но верить во все это совершенно не хотелось.       Как в тот свой день Рождения, я просто начал рыдать, хотя это, повторюсь, совсем несвойственное мне проявление эмоций, но я просто не мог остановиться.       Ты терпеливо ждал, вежливо отвернувшись, а затем предложив платок, который всегда носил в заднем кармане джинсов, знал что ли, что рано или поздно пригодится?..       Успокоившись, но все еще поскуливая побитой дворнягой, я смотрел на твое лицо и видел жуткую смесь чувств и впервые видел слезы у тебя на щеках. Дальше ты говорил, что она наконец обратила на тебя внимание.       Что она заинтересовалась и сказала, что осознала, что именно ты для нее идеальный, нет, не партнер даже, муж.       Но, единственное, ее раздражало, что ты постоянно говорил обо мне, порывался познакомить нас. Она была категорически против и в один день поставила ультиматум.       Ха-ха, как там говорится, 'братву на сиськи не меняют'? Меняют. И ты променял. И так, наверное, происходит, всегда.       Ты даже завалил экзамены, потому что не нашел в себе сил просто признаться. Либо настолько хотел удовлетворить ее желание, что не захотел объясняться.       Ты просто заставил месяц меня повисеть в полнейшей неопределенности после почти года очень плавного подъема вместе с тобой, и вот здесь, с этого самого моста между железнодорожными путями я начал падать, причем как-то особенно сильно ударяясь об собственные воспоминания.       Ты спросил прощу ли я тебя.       Я тогда сказал, что я не в обиде.       Я и правда, думаю, не в обиде. Не был тогда, не обижен и сейчас, особенно, учитывая, что несколько месяцев назад вы расстались, так как ты по-новому взглянул на нее. Внезапно увидел манипулятора, который крутил тобой в собственных интересах. Актрису, которая успешно выстроила свой образ так, чтобы казаться утонченной особой, хотя на деле ничем не отличалась от многих.       Как же, наверное, тебе должно быть тяжело осознавать это и писать мне.       Я не нашел в себе сил ответить, прости.       Я смог лишь написать… это. Я знаю, что ты здесь сидишь. И ты даже оставил отзыв на первую часть истории, хотя через какое-то время ты его удалил. Надеюсь, ты не засомневался, что это именно наша история пусть и в очень смятом, скомканном и эмоциональном изложении, ведь ты должен понимать, насколько важен ты был и насколько сильные эмоции у меня вызвала та самая ситуация.       С момента переезда прошло почти четыре года.       Я добавляю новые песни в плейлист, под который я умирал от любви к тебе.       И почему-то все равно продолжаю о тебе думать.