Когда это не ты

20 декабря 2000 года Он не приходит. Он страшно оскорблен. Я ничего не могу с этим поделать. Я даже умереть нормально не смог. 21 декабря 2000 года Они говорят, что теперь я не сумасшедший. Что все закончилось, магия вышла. Они отдали мне палочку, сказали попробовать. Я приказал: «Агуаменти». Да, сразу обрадовался, что получилось. Важно не это. Он меня не простит. 22 декабря 2000 года Я был неадекватным, а теперь нормальный. Интересно, по каким признакам они судят? Для меня ничего не изменилось. 22 декабря (вечер) Я запишу, все равно мне здесь совершенно нечего делать. Итак, список благодарностей, чтобы никого не забыть и никого смертельно не оскорбить. Я благодарен: 1. Кингсли. За то, что не отправил меня в Азкабан, в особый корпус для наделенных сверхсилой помешанных волшебников. За то, что он договорился с колдомедиками из Нью-Йорка, которые согласились тайно наблюдать за мной и вынести вердикт, все же Азкабан, или можно обойтись успокаивающими зельями. Спасибо, Кинг, ты настоящий друг. 2. Колдомедикам, моему лечащему врачу, мистеру Ральфу Брисдену. За то, что больше двух месяцев возились со мной. Тестировали, погружали в сон, изучали запертую во мне магию. За то, что не сказали категорично, что во мне, как в бывшем крестраже, возродился Волдеморт, а только предположили такой исход событий. За то, что согласились с мнением нью-йоркских коллег, что я опасен не социально, а для себя самого. Спасибо за доверие. 3. Гермионе За то, что всегда была рядом. Я не помню половину, но верю, что почти все ей рассказал. Она принесла тетрадь, в которой теперь мой дневник. Она отвела меня к маггловскому психологу. Она сказала, что я точно не Волдеморт. Правда, тогда обвинила Джинни, и до сих пор обвиняет. Ругалась вчера, говорила, что всего этого можно было бы избежать, если бы на мой поствоенный синдром не наложились идеалы Джинни, которым я не соответствовал. Я не вцепился бы мертвой хваткой в Северуса, если бы чувствовал, что еще хоть кому-то на свете нужен, и всей этой истории могло бы не быть. Я не согласен. Не будь этой истории, мы потеряли бы Северуса Снейпа. А откуда бы я взял эту сверхсилу, как собрал бы, объединил внутри остатки энергии крестража, которые могли бы быть во мне вечно, но послужили для доброго дела? Только любовью, только из-за любви. Меня понял бы профессор Дамблдор, а Гермиона этого не учитывает, но она в своем праве. Гермиона, кстати, не разговаривает с Джинни. Я пытался объяснить, что все оно было к лучшему. Но без шансов, кажется. Во-первых, Гермиону заставили солгать, сказать мне, что поможет смена обстановки, отлично подойдет Нью-Йорк, к примеру. Она не хотела врать, но вопрос стоял об Азкабане. Она говорила мне о Штатах, скрепя сердце. И ничего, я поверил. Главное, совсем этого не помню. Сказал подруге, что если я не помню, то можно считать, что и не было. Во-вторых, Гермионе запретили меня навещать. Те два раза она вытребовала шантажом. Кстати, всем запретили. Кингсли, как я понял, несмотря на мнение американских колдомедиков, не был до конца уверен, что я не опасен. Перестраховывался. За это надо благодарить? Потом дорисую стрелку к его имени. В-третьих, именно Гермиона сейчас общается с Северусом. Она выпросила мой дневник. У нее, по-моему, уже глаз дергается. Виновата во всем, конечно, Джинни. Это, вроде как, не обсуждается. Ладно. 4. Я благодарен нью-йоркским колдомедикам, хоть в глаза их не видел. Вроде, моя горничная была вовсе не моей горничной, а каким-то там высоким светилом. Такая юная. Я угощал ее супом. Может, поэтому она и решила, что я не опасен. 5. Люциусу Малфою Ну, за правду, конечно. Я не прислушался, но тем не менее. За то, что передал письмо. За то, что согласился съездить в Нью-Йорк и подтвердил под веритасерумом, что во мне не было ничего особенно ненормального. Ну, по крайней мере, не больше, чем обычно. 6. Северусу Снейпу. За конкретные, кстати, вещи. Не за то, что он там себе придумал. Я благодарен за то, что, когда Северус узнал о происходящем, когда ему рассказали о возродившемся во мне Волдеморте, о моем будущем заключении в особом корпусе Азкабана, о моей опасности для магической Британии, он был крайне возмущен, но Кингсли не испугался. Это была борьба двух монстров, двух воль. Гермиона говорит, что Северус в итоге, после всех скандалов, обратился к букве закона, а там четко значилось, что недееспособный волшебник может рассчитывать на опекуна, который возьмет за него полную ответственность. Нужно было, правда, мое согласие. И Снейп его нашел. Видимо, в своем чемодане, который, кстати, был сделан на заказ, под пиратский сундук. Если Снейп еще когда-нибудь в жизни захочет со мной поговорить, я спрошу, ну неужели, неужели же этот крутой чемодан сейчас совершенно ему не нравится? Даже мне нравится. Там черная метка на боку, авторская работа. В общем, Снейп бахнул на стол перед Кингсли одну из тех записок, которые я прятал в доме, а Северус искал по стрелкам. Да, я помню: «Ты должен быть рядом, только ты. Больше никто». Это было после того, как Северус приревновал меня к продавцу ледяной колы на пляже. Я три дня писал разное, только бы он успокоился. Не знал, что Снейп сохранил. Записку проверили, подлинность подтвердили. Кингсли орал, что Снейп за магическую Британию отвечает головой. По-моему, Снейп пропустил все это мимо ушей. Кстати, в тот день, когда я выпил зелье вечной молодости, Снейп отправился не куда-то, а на заседание Визенгамота, где должен был отчитаться о моем состоянии и подать прошение о продлении полномочий. Гермиона говорит, что, когда он вернулся домой, нигде не мог меня найти, потом выглянул из окна, увидел на пустыре за домом огромную воронку, бросился к ней, а там вот он, я. Кстати, не помню, как вышел из дома. А вот как Северус кричал, звал меня – помню. Я пытался открыть глаза и сказать, что все хорошо, но не получалось. Потом зашумели деревья. Окончательно очнулся я уже тут, в Мунго. Кстати, зелье меня не омолодило. Может, не работает? Уверен, что я не так мешал, не так резал и не так добавлял. С удовольствием бы это все выслушал. Только бы он пришел. Хоть на Рождество. 23 декабря 2000 Он пришел. Стоял за дверью, не заходил. Я знал, что он стоит за дверью, и он знал, что я знаю. «Лучше так, - сказал я ему мысленно, - никто не пострадал. Я тебя очень люблю». Я физически ощутил, как между нами упал железный занавес. Больше я Снейпа не слышал. 24 декабря 2000 года У всех Сочельник и ожидание праздника. У меня тоже. Мне подарили три вопиллера. Содержание посланий здесь не записываю, и так понятно, что там. Моя магия, кстати, сейчас пригодилась. Лежу, переслушиваю. Поставил заглушающее, но кажется, оно не очень хорошо работает. Наверное, меня выгонят из Мунго. 25 декабря 2000 года Я все еще переслушивал вопиллеры, когда он ворвался ко мне в палату и заорал: - Что за позор? Что ты творишь? Это было громче вопиллеров, но, наверное, не так позорно. Мне сложно судить, я был счастлив. - Слушаю, - ответил. - И что? - Запомнил, что я хренов герой и больной на голову ублюдок. Так и есть. Я согласен. - Ты почему бледный? Ты вообще спишь? Снейп склонился ко мне, но, видимо, заслонил сам себе свет. Тогда он встал перед кроватью на колени, заглянул мне в лицо. - Нет, - признался я. - Они же тебя вылечили. «Пророк» трубит неделю. Как так? - Я сам удивился. Северус смотрел на меня привычным, тяжелым взглядом. - Ты им не сказал. Но теперь все проще. Теперь подействует зелье сна без сновидений. - Я предпочел бы наш старый способ. Губы Северуса дрогнули в улыбке, но он сдержался. Я еще не был прощен. - Это надо заслужить. - Я буду стараться. Он все же улыбнулся, наклонился ко мне и зашептал на ухо: - Тогда попросишь, как в порно. - Согласен. - Молчи. Я буду сидеть у камина. Ты войдешь в клетчатой рубашке. Сядешь на ручку дивана и скажешь, что очень виноват. - Надо как в лаборатории, только в гостиной? - Почти. Ты скажешь, что готов к наказанию и согласен на все. - Мы можем прямо сейчас начинать. Мне уже очень стыдно. - Еще не очень. Будет хуже. Кто-то очень добрый, сочувствующий нам троим, тем, кого на праздник не выписали из Мунго, усилил сонорусом голос и запел рождественский гимн. В моей палате не было ни духа Рождества, ни омелы, зато были поцелуи – легкие, как крылья бабочки, и тяжелые, завоевывающие, берущие в плен. Для ощущения праздника их было вполне достаточно.