Когда это не ты

2 декабря 2000 года Вчера не стал записывать, но Снейп извинился. Когда он вошел и сказал, что хочет попросить прощения, я подумал о чашке. Это было бы логично. Но нет, чашка – святое. Снейп извинился за поцелуй. Выразил надежду, что не окончательно добил своей несдержанностью мое психическое состояние. Я сказал, что не окончательно. Его, вроде, отпустило. Потом он сказал, что дело в любистоке. И пока я соображал, что к чему, вылил на меня ушат информации. Во-первых, он гений, потому что придумал омолаживающее зелье. Я сразу сказал, что в этом не сомневался. Во-вторых, он совершенно случайно понял, как избежать побочных эффектов в виде резкого и необратимого отката в прежний возраст. Надо просто доработать состав. Уравновесить содержание компонентов. В-третьих, есть маленькая проблема: уникальная змея Волдеморта мертва, а для зелья необходим ее яд. Надо искать похожую. Снейп сказал, что я удачливый, потому змея на мне. Даже интересно, как ищут змей? Ходят по лесу и шипят на Серпентанго: «Эй, змеи, выползаем, показываемся, буду выбирать лучшую?» Волдеморт уже не расскажет. У Гермионы спрашивать нельзя, потому что никому ничего нельзя говорить. Это тайная разработка. Было еще в-четвертых. Радостное в-четвертых. Небольшой запас яда Нагайны у Снейпа имелся. Я не стал спрашивать, откуда. В общем, разработки можно начинать. И самое важное чудо в этой истории: я сквиб, у меня нет явной магической энергии, сверхсила, вроде, не считается, поэтому я ничего не нарушу, не сдвину баланс, а значит, могу помогать в лаборатории. Как мне повезло. Аж сам не верю. 3 декабря 2000 года Варим зелье. Я каждые пять минут напоминаю себе, что это Северус. Мой Северус. Просто вырос таким вот козлом. 4 декабря 2000 года Не могу писать. Мозоли на пальцах. Больно держать ручку. 6 декабря 2000 года Я спал сутки. Когда проснулся, увидел, что Снейп сидит в кресле рядом. Он был мрачен. Он сказал, что все видел. Что эта сверхсила течет по моим венам. Ее не выпустить. Да, можно проклясть меня Авадой, тогда, на грани жизни и смерти, тело высвободит всю свою магию. Но вот то, что я выживу после Авады во второй раз, не гарантировано. Поэтому не будем проверять. Я сказал, что и Авада не поможет, то есть, риск для жизни бессилен. Рассказал, что иногда сверхмагия пульсирует в теле, и тогда так хочется умереть, что невозможно противиться. Признался в своем подвиге на «утюге». Снейп отмахнулся. С магией справляется только магия. Шагать с «утюга» я могу еще двести лет, это не то. Я покивал. Сам так думал. Снейп сказал, что он во всем виноват. Я сказал, что меня никто не заставлял. Что я повторил бы все еще раз, даже если бы знал о последствиях. Мне нормально таким. Снейп вылетел за дверь. Он должен успокоиться и принять все это, как я. Мне снилась Джинни. Наш роман. Наша красивая свадьба. Наши первые дни в доме на Гриммо. Я всегда думал, что первый послевоенный год был самым счастливым в моей жизни. Нет. Самый счастливый год сейчас. Все время рядом с Джинни я пытался соответствовать. Она постоянно была недовольна. Это сквозило в ее голосе. Ей не нравилось все, что я делал. Не нравилось даже, как я пил чай. Но это стало понятно не сразу. Поначалу я спрашивал, что случилось, она отвечала, что все нормально. Но все было плохо, и я спрашивал еще и еще. Тогда она говорила, что я зависим от нее. Что я слабый. Чтобы я оставил ее в покое. Это было часто. Я не понимал, что делаю не так. Я пытался заслужить прощение. Она раздражалась все больше и больше. Нет, бывали и светлые моменты. Я помню, что бывали, но не помню, какие. Наверное, из-за того, что сейчас вся моя жизнь – Северус, а остальное так далеко. Но я благодарен Джинни. Если бы она не показала мне, где мое место, чего я достоин, то я, даже встретив Северуса, не оценил бы до конца ту любовь, которая, наверное, бывает раз в сто лет, или даже в тысячу. За ужином Снейп спросил, почему мы расстались с Джинни. Наверное, я разговаривал во сне. - Мы расстались, потому что я не герой, - сказал я. Снейп покачал в руках чашку и залпом допил остывший чай. - Да нет же, герой, - сказал он, помолчал и добавил. – В этом вся проблема. Они очень разные, правда, но Северус лучше всех. Он вообще ничего не знал о героях. 10 декабря 2000 года Все еще варим зелье. Для того чтобы подобрать правильную дозировку, Снейп смотрит мои воспоминания, анализирует поведение Северуса, импульсивность и что-то там еще. Я не вникаю, молча делаю, что говорят. И все равно всегда виноват. Ну вот, например, пару часов назад Снейп, посмотрев воспоминания в очередной раз, влетел в лабораторию и заорал, что я тут стою и думаю, будто он все это пересматривает не из-за работы, а как порнофильм. Я спокойно натирал кору дуба. Вообще ни о чем не думал. Вру. Думал. На горе напротив нашей виллы росли дубы. Вековые, кряжистые, огромные. Они тише всех шептали под ветром. И я думал об этих дубах, когда в дверях лаборатории возник псих с порнофильмами. Мне надо было извиниться и замолчать, эта хорошая тактика меня уже не раз спасала, но Снейп влетел слишком внезапно, потому я и выдал: - Не думаю. Я порнофильмы не смотрел. Щеки и лоб Снейпа стали напоминать цветом свекольный отвар. Мне надо было остаться, до Авады был шаг, и, может, все получилось бы. Но последнее время я не стремлюсь к самоповреждению, потому и сбежал, и сейчас сижу в чулане, среди пыльных коробок, держу фонарик в зубах и пишу. Задраил все люки. За дверью шторм баллов в двести. 13 декабря 2000 года Все почти готово. Быстро варится, правда? Каких-то две недели. Огромные клубки моих нервов. Послезавтра будет зелье. Сказал, что сначала испытает на себе. Если начнет выглядеть, как Северус, я сойду с ума. Я почти неделю не писал. Не мог себя заставить. А сейчас не могу не писать. Глубина погружения – выше головы. Надо выныривать. Так. Сегодня среда. Значит, началось в понедельник. Снейп приказал мне довести до кипения часть ингредиентов, а потом мешать так быстро, как я смогу. Не отвлекаться, не слушать внутренний голос. Стоять и работать. Если все будет сделано правильно, то на поверхности зелья возникнут огромные разноцветные пузыри. И тогда я молодец. Все время, пока я мешал, он не сводил с меня взгляд. Но это пустяки. Я уже привык к его контролю и, в целом, внимания не обращал. Через полчаса на поверхности зелья появился первый пузырек. Он был как алмаз со сверкающими гранями. Но я не любовался, я мешал. Пузырьков стало больше. Потом еще больше, а потом они разлетелись. Я затушил огонь и стоял, и улыбался, дурак дураком. Было красиво. Я даже сам не понял, что произошло. Только что восхищался летящими алмазами – и вот уже стою, смотрю в глаза Снейпа. Черные-черные. Таким я его не видел. Он был очень близко. Стоял, молчал, а потом как прошипел мне в самые губы: - Чтобы все это выдержать, Поттер, надо быть святым. Таким, как ты. Но я не святой. Когда Снейп поцеловал меня в первый раз, я не знал, что к нему чувствовал. Равнодушным не был, конечно, но и в себе не особо копался. Когда он поцеловал меня во второй раз, я ответил на поцелуй. Потому что мне надо было быть ближе. Потому что я знал, кто со мной, – Северус, ну, просто так у нас все вышло, не как у людей, что поделать? И я целовал своего Северуса так, как мечтал, как всегда хотел. Он отшвырнул меня. Правда, отшвырнул. Я хотел обидеться, но не смог. Потерял способность на него обижаться. - Не смей больше так делать, - прошипел он и ушел, и дверью хлопнул. Потом, вечером, он написал мне письмо. Серьезное, настоящее письмо. А я знал, что он любит писать, всегда любил. Это, мне кажется, если уж раз возникло, то не проходит. Снейп зашел ко мне в комнату, швырнул письмо на кровать и, гордо подняв голову, удалился. Я выждал с полчаса, потом решил не спрашивать, что это было, и развернул пергамент. Снейп писал, что Джеймс Поттер до сих пор приводит его в изумление. Он не знает, что случилось во Вселенной, но точно уверен: где бы он ни проснулся, в каком бы состоянии ни был, его мысли действительно будут о Поттере, но не о Джеймсе, о Гарри. Сейчас все становится слишком. Мои воспоминания, конечно, нужны для работы, но они слишком яркие. Снейп посочувствовал мне, потому что на себе испытал, что это значит – любить, желать и не иметь возможности прикоснуться. Он написал, что я болен, что даже если мне кажется, будто я тоже влюблен и тоже хочу, я не могу быть уверен в истинности этих желаний. После магического выброса я страдаю деперсонализацией, потому любые мои желания могут быть актом саморазрушения. А Снейп не станет проверять. Он уважает меня, мое тело, мою жизнь, мою неприкосновенность. Но это крайне тяжело. Я слишком красив и слишком чист. Поэтому, если я могу вспомнить, каково мне было летом, если понимаю, что иногда невозможно совладать с тем, что рвет изнутри, то мог бы проявить немного жалости. Например, не выходить из комнаты. Например, попытаться отдохнуть за все недели работы. Например, написать ответ, просто пару слов, что я об этом обо всем думаю. И я написал: «Я тебя люблю. Делай, как считаешь правильным». Он выдержал чуть больше суток. Я действительно сидел в комнате, действительно пытался отдохнуть – и вспоминал, прогонял в памяти все дни, начиная с мая. Наши встречи в Мунго, разрешение Кингсли на выезд, оформление документов, в том числе маггловских, полет в Испанию, нашу виллу – и два месяца солнечного счастья. Я вспоминал все то, чем растравливал себе сердце в Мунго. Я видел Северуса, бредущего по кромке прибоя. Подвернутые джинсы, широкая майка, ярко-красная бандана на голове. Он был похож сразу на всех пиратов на свете – я был похож на жадного охотника за сокровищами, который нашел, наконец, клад, а теперь смотрит, не может отвести взгляда. Я представлял, как медленно выхожу из комнаты утром, как иду по узкому коридору к выходу, как распахиваю дверь – и ныряю в яркую зелень деревьев, растущих на горе напротив. А потом опускаю взгляд и вижу его, Северуса, улыбающегося, щурящегося от яркого утреннего солнца. - Ты так долго спишь, - говорит он, - ты спишь веками. А я постоянно хочу встать пораньше, чтобы любить тебя хоть на час больше. Хоть на полчасика. Я прокручивал в памяти все наши экскурсии. Северуса на фоне античных статуй. Северуса, округляющего глаза в музее инквизиции. Северуса у фонтана дель Соль. Он для меня был красивей и дороже всех сокровищ мира. Мое сердце стонало от любви. Я искал в этих воспоминаниях прежнюю боль. Я ждал, что проснется сверхсила, накроет с головой – и я снова почувствую то, что ощущал, когда шагнул с «утюга» в бездну. В этот раз вместо удушающей боли пришло понимание: было очень хорошо, было счастье, но сейчас не хуже. Мне можно жить, потому что он рядом. Снейп ворвался ко мне сегодня утром. Сказал, что у меня слишком тихо. Уточнил, жив ли я. - Жив, - сказал я. – Не нервничай так. Он подошел ко мне, обнял, заглянул в глаза, не решался поцеловать. Он весь горел и дрожал. - Ты всегда одинаковый, - сказал я. – Ты доводишь меня до белого каления и сбегаешь. А мне потом надо как-то справляться. Он улыбнулся уголками губ и тихо спросил: - Думаешь, я нарочно? Он куда-то ушел, впервые за все это время. Он долго собирался, чистил заклятиями парадную мантию. Пообещал, что однажды расскажет. Просил обязательно поужинать, не забыть. Сказал, что зелье готово, и я могу сходить, полюбоваться. А в дверях остановился, медленно, будто против воли, обернулся ко мне и ожег взглядом. - Я придумаю, как тебя вылечить, - сказал. – Любой ценой. Он ушел в парадной мантии и в новых ботинках, а я сижу, и меня плещет, как море, в разные стороны. Что значит «любой ценой»? Что за такая херовая фраза? Пока я два дня подряд сравнивал удельный вес любви к Северусу и любви к Снейпу, он, значит, что-то придумал. Что-то такое, что назвал «любой ценой». Северус точен в формулировках. Так было всегда. Мне не нужна любая цена. Я ведь тоже кое-что придумал. Двое суток размышлений о том, как разорвать порочный круг, - и я нашел выход. Очень неплохой. Та огромная сверхмагия, которая течет по моим венам, освободится, если я буду на грани жизни и смерти, правильно? Есть, конечно, Авада. А есть две пробирки зелья с ядом Нагайны. Есть ли разница? Я ее не вижу. И то, и то магия. Я уверен, что не выживу, но этого и не надо. Я мучаю Снейпа, точнее, его мучает то, во что я превратился из-за него. Доказать, что это не главное, не получается. Он страдает, он действительно пойдет на все. Но смогу ли я с этим жить? Вот опять замкнутый круг. А мое решение идеально. Он будет свободен. И я, и я тоже. Когда я выпью зелье, когда закрою глаза, то окажусь в узком коридорчике нашей виллы, сделаю шаг, другой – и выйду на улицу. Сидящий на крыльце Северус обернется и улыбнется мне. Я улыбнусь в ответ. А потом подниму голову – и увижу эту гору, эти деревья. Тогда я раскину руки и буду падать, падать, падать в эти деревья. Вечно.