He was His.

Это были те самые мгновения, которые Гарри любил больше всего. Ночь. Когда концерт уже завершился, и они могли вернуться назад: не имеет значения в гостиничный номер, гастрольный автобус или просто в кровать, которую они делили на двоих. Когда адреналин до сих пор продолжал бушевать в крови, и всё вокруг казалось каким-то особенными, а, быть может, это всё казалось таковым из-за Луи. Из-за него всё представлялось таким чертовски неповторимым. Это были те мгновения, когда они закрывали за собой дверь, и опустившаяся тишина оглушала громче, чем крики фанаток во время их выступления. Когда казалось, что звон в ушах длится уже целую вечность, и нет сил унять дрожь в руках. В эти мгновения зрачки расширяются, а дыхание сбивается, но ты даже не отдаёшь себе отчёта в этих изменениях: может быть, это из-за опустившейся ночи или по какой-то другой причине. Он всегда первым протягивает руку. Он будет именно тем, кто сделает первый шаг, потому что он как никогда нуждается в этом. Ему просто необходимо прикоснуться к Луи, почувствовать его. Он ему катастрофически нужен. Луи был его наркотиком. Луи возносил его в такие выси, что было не под силу ни визжащим девушкам-фанаткам, ни многочасовым концертам; этого не могли дать даже известность, слава или яркий свет вспышек и прожекторов. Он был одержим Луи. Они могли влюбляться друг в друга заново, уже не сдерживая себя больше. Они могли парить высоко в ночном полумраке, вспыхивая в звёздном небе фейерверками, взрываясь и загораясь друг от друга, и заливая светом непроглядную тьму вокруг. Вспыхнув, они могли гореть ярко и долго, до самых предрассветных, утренних часов. Они не пресыщались друг другом, им постоянно хотелось чего-то большего. И ничто не нравилось Гарри так же сильно, как этот знакомый запах, вкус и чувство счастья от всего происходящего. Это не поддавалось никакому описанию, не имело себе равных, потому что он мог разделить это всё только с Луи. А после они могли просто лежать рядом, вымотанные и опустошённые, в блаженной эйфории, немного ошалев от происходящего. Пока сон не окутывал их своими крепкими объятиями; и они летели туда вместе, крепко держась за руки. Гарри любил ночи, потому что ночью Луи был только его. Это были те самые мгновения, которые Луи любил больше всего. Утро. Утро с Гарри каждый раз было каким-то особенным. Он мог проснуться пораньше и просто смотреть на него, любуясь. Гарри во сне всегда выглядел ещё моложе: и перед Луи вновь был тот самый мальчишка из их первой встречи, когда Луи ещё и представить себе не мог, что разделит с ним так много впоследствии. Кудрявые локоны во сне немного спутались и сбились на одну сторону, глаза закрыты, и сам Гарри где-то далеко, в стране мирных сновидений. Луи мог ждать его возвращения оттуда так долго, сколько хватало сил, потому что его терпение всегда вознаграждалось. Он любил эти первые утренние мгновения: когда зелёные глаза распахивались, щурясь от яркого солнечного света, на идеальных губах появлялась сонная улыбка, а когда Луи целовал его, то на щёчках тут же появлялись привлекательные ямочки - и в такие моменты сердце Луи трепыхалось в груди, как пойманная птица. Потом с любимых губ слетало приглушённое и слегка протяжное "Лу-у-у-у", и Гарри мог опять прикрыть глаза, делая безуспешную попытку сдержать заспанный вздох. Луи снова укладывался рядышком, и Гарри непроизвольно придвигался поближе к нему, устраиваясь поудобнее и зарываясь носом в грудь Луи, как будто в поисках уюта, и вдыхая такой родной запах. Луи мог слегка опустить голову вниз и запечатлеть на такой любимой кудрявой макушке нежный поцелуй и, подняв руку, слегка взъерошить его непослушные локоны. И Гарри почти мурлыкает от удовольствия. Другая его свободная рука уверенно находит пальцы Гарри и переплетает их со своими. И они могли лежать так столько, сколько им хотелось, укрываясь от всего мира подушками, пледом и одеялами. Просто находясь рядом друг с другом. Луи любил утро, потому что утром Гарри был только его.