Огненная страсть к мечте

– Черт! – Наруто пнул попавшийся под ногу камешек. – Черт! Черт! Черт! Почему он такой неудачник? Почему, сколько бы он не старался, у него все равно ничего не выходит? Пальцы и ладони в мозолях и царапинах, руки болят от перенапряжения. Сколько часов он тренировался? Кто знает, уже вечер. Тени длинные-длинные, солнце красное, холодное. И ветер беспокойный. Все без толку. Деревья все в зарубках, а в центр мишеней так ни разу и не попал. Что с ним не так? Он остановился, подняв глаза на Скалу Хокаге. Он хотел бы быть героем, как Четвертый. Чтобы вся деревня признала его. Чтобы люди дарили ему улыбки и хотя бы изредка – добрые слова. Разве он многого просит? Это же так просто – улыбнуться. Запихнув руки в карманы шорт, Наруто побрел дальше. Домой. На небе тускло светилась огромная луна. Вообще, сегодня был странный вечер. Тревожный. Наруто поежился от необъяснимого холода. Это же все его воображение, верно? Он сегодня сильно задержался в Академии: наблюдал за Саске. Учихе все давалось легко. Как же, лучший ученик потока. А его кунаи и сюрикены всегда попадали точно в цель. Наруто вздохнул, силясь прогнать из мыслей улыбчивое лицо Саске. Он ему ужасно завидовал, но все же как-то по-светлому. От Саске исходило тепло и дружелюбие. С ним хотелось дружить, хотелось, чтобы чуть доверчивая и наивная улыбка была обращена именно на него, на Наруто. Наруто до боли хотелось, чтобы Саске назвал его своим другом. А еще ему хотелось его превзойти. Он часто наблюдал, как Саске тренируется, а после пытался повторить. Ничего не выходило, совсем как сегодня. Все учителя говорили, что ему, лентяю, хулигану и неудачнику, никогда не угнаться за наследником сильнейшего клана в Конохе. Наруто не понимал, почему. Ну и что, что клан? Подумаешь. Учихи, может, и сильнейшие, но вот хокаге среди них не было ни одного. Да и не родился же Саске со знанием техник и умением метать сюрикены! Так почему? Наруто день за днем стирал с ладоней кожу о холодный металл метательного оружия, но только портил кору на деревьях. Старался выполнять все предписания учителей, в срок делал домашние задания, исправно корпя над ними вечерами. Даже в библиотеке пару раз был. И все равно он стабильно занимал последнее место в рейтинге учеников. А Саске – стабильно первое. – Я не сдамся, даттебайо, – Наруто стиснул кулаки, запрещая себе себя жалеть. И никаких слез, шиноби не плачут! Не так давно к ним на уроки приходил сам хокаге. Рассказывал о Воле Огня, о том, что все они – дети – подобны маленьким мерцающим огонькам, от которых однажды зажжется огромное пламя. И Наруто для себя решил, что станет настоящим, грозным пожаром. Нет, даже не пожаром – лучше солнцем, которое осветит всю Коноху! И все-все тогда его будут любить. Признают в нем сильнейшего ниндзя в истории мира, а он станет Великим хокаге и будет таким могущественным, что сможет защитить всех дорогих ему людей. И пусть их пока у него нет, они будут, обязательно будут! Герой Конохи. Наруто мечтательно прикрыл глаза, воображая себя в одеянии хокаге. Как кричат и машут ему жители Конохи, с каким восторгом смотрит на него Саске… Да, он всем им еще покажет! Пнув еще один камешек, Наруто медленно побрел в пустую квартиру. Мечтать было проще, чем выдерживать реальность. Смотреть, как родители ведут за руки своих детей, было грустно. Интересно, а каково это вообще: иметь родителей? Кто такая мама? А папа? Наверное, мамы очень вкусно готовят, а папы знают много секретных техник. А еще они устраивают праздники на дни рождения, сидят рядом, когда ребенок болеет, и ругаются, когда он опаздывает к ужину. А еще беспокоятся и заботятся. Как это вообще – когда о тебе заботятся? Наруто постарался улыбнуться и добавить к шагам бодрости. Может, он и сирота, но у него есть мечта, которая позволит ему стать более уважаемым, чем те, у кого есть родители! Настоящая мечта, красивая, благородная и труднодостижимая. К дому Наруто подошел, когда солнце окончательно скрылось за Скалой Хокаге, оставив после себя лишь напоминание в окаймленных багрянцем облаках. Неестественно огромная луна – на памяти Наруто такого полнолуния еще ни разу не было – налилась светом, придавая небу свинцово-сизый оттенок. Черные контуры домов осветились желтыми проемами окон. Воздух потяжелел, насытившись ночной влагой, наполнился пением цикад и запахом беды. Этот запах Наруто ощущал, как хищник чует жертву. Он будоражил кровь, поднимая из глубины что-то темное, недоброе. Ему это не нравилось, по коже бежали мурашки, но справиться с проснувшимися инстинктами никак не получалось. Что-то грядет. Квартира ответила хозяину тишиной и еще не выветрившимся за день ароматом рамена. И пыль Наруто давно не вытирал. И цветок засох, наверное, полить следовало бы. Налив в последний чистый стакан остатки молока, Наруто уселся на одинокий стул, опустив голову на скрещенные локти. Опять потек кран – в общежитии давно не меняли трубы, все проржавело, – и капли воды мерно и гулко ударялись о металлическую поверхность раковины. Убаюкивающий звук, набатом звучавший в безмолвии крохотной квартиры. Котенка завести, что ли? Было бы с кем молоко пить. Перед сном Наруто произвел ревизию продуктов, составив список покупок на следующий день. Ирука-сенсей много говорил о правильном питании, чтобы вырасти сильным и здоровым. И Наруто старался следовать советам: стать сильнее ему очень хотелось, как и просто вырасти. На здоровье он не жаловался, но вот ростом уступал почти всем. А после, пожелав себе спокойной ночи, натянул на голову забавный ночной колпак и как в кокон завернулся в теплое одеяло. Уснул он быстро, и не проснулся даже тогда, когда его квартиру наполнила удушливая, агрессивная аура, опаляющая словно огонь. Мало кто вообще в общежитии заметил пламенеющие щупальца злобной, жаждущей крови и смерти силы, просачивающиеся сквозь стены, пропитывающие собою все пространство. А потом стало поздно. Полыхнуло на полквартала, и взрывная волна до фундамента снесла все близлежащие постройки. Девять похожих на огненные хвосты столпов взметнулись к небесам, озаряя деревню багряными бликами – предвестниками разрушения. Саске бежал домой со всех ног. Тренировка так поглотила его, что он потерял ход времени и опомнился, только когда солнце скрылось и на Коноху упала ночь. На ужин он опоздал безбожно. Отец наверняка устроит выговор, сравнивая с Итачи… Брат. Он вызывал столько противоречивых чувств, что Саске сам не мог ответить, что же он испытывает к этому человеку. Любовь и восхищение, доведенное до фанатизма, потребность во внимании, жажда походить и мечта превзойти, зависть к талантам и ревность к родительской любви сплелись в сложный узел, срослись, порождая в сердце бурю непримиримых эмоций. Как можно было так сложно относиться к человеку? Хотя можно, если этот человек – Итачи. Ощущение ирреальности настигло Саске у ворот на территорию клана. Царившая в округе тишина оглушала, и огромная луна на чернильном небе с багровыми облаками выглядела жутко. Кажется, где-то прокаркал ворон, вызвав дрожь вверх по позвоночнику. Света не было. Голоса молчали. Дома зияли черными провалами окон, и по пустым улицам гулял холодный ветер. Случилось что-то… плохое. Ужасное. Саске бросился к дому, чувствуя, как земля уплывает из-под ног. Воздух густел, уплотнялся, не желая пропускать вперед. Было в этом что-то злое, вымораживающее, жестокое. Невнятное, еле уловимое мерцание искажало реальность, и по белым стенам пошла рябь похожих на пламя рыжеватых теней. Мир словно засасывало в воронку, территорию клана неотвратимо охватывал почти незаметный вихрь с центром в радиусе личного пространства Саске. Дыша с перебоями, не в силах унять аритмично, тяжело бьющееся сердце, Саске залетел в комнату. Глаза ведь обманывают, этого нет на самом деле? Это ведь не его родители, не их кровь, это неправда. Это не может быть правдой. Тени зашевелились, искажая пространство еще сильнее. Пламенная атмосфера уже начинала давить. В клетку лунного света на окровавленном полу ступил Итачи, и Саске почувствовал, что снова может дышать. Брат здесь, он не один… – Брат… – Саске готов был кинуться к Итачи, не соображая, что делает, не осознавая, где грань между истиной и иллюзией, но лицо брата его остановило. Было в нем что-то потустороннее, неродное. Оно напоминало восковую маску, на которой адским огнем тлели алые безжалостные глаза. Точно это был не Итачи. Саске сглотнул, опускаясь на пол: ноги и руки онемели, отказавшись держать тело в вертикальном положении. Взгляд брата был нечитаемым, точно из Итачи вынули душу, оставив на ее месте бесконечную пустоту. Долгий миг они смотрели друг другу в глаза, а потом Итачи словно очнулся, оторвался от лица Саске и напряженно посмотрел куда-то за его спину – туда, где воздух стал настолько плотным, что контуры воронки прорисовались почти отчетливо. Мир стремительно искажался, и на лице брата Саске впервые увидел страх. А потом полыхнуло, прямо за стеной, и все слова застряли в горле. Итачи в один легкий прыжок достиг брата и схватил его на руки, а Саске, окончательно потерявшийся во времени и пространстве, вцепился в родного человека как в спасательный круг. Стена рухнула, обвалилась крыша. Огненно-рыжее зарево взметнулось до небес, окрашивая луну в оранжево-желтый цвет. Тяжелая, пропитанная ненавистью, пахнущая свежей кровью аура подобно пламени охватила весь квартал, страшным девятилепестковым цветком распускаясь на искажающем реальность вихре. Это было последним, что запомнил Саске, прежде чем затопленное ужасом сознание отключилось. Руки немилосердно тряслись. Мир рушился на глазах, и это была не иллюзия. Шаринган горел демоническим светом, но он не видел ни единого штриха лжи. В первый миг Итачи подумал, что это ки Саске, вырвавшееся из-под контроля от потрясения, но нет. Это было чужим. И до дурмана знакомым. Воспоминания короткой, почти кометной вспышкой пронеслись перед глазами, когда дом буквально разорвало знакомой до дрожи силой. Итачи помнил ее, хорошо помнил: и эту доминантную, алчную до страданий ауру, этот похожий на пожар свет, ложным ледяным солнцем вспарывающий ночь. И если прислушаться, до в завывании ветра можно расслышать останавливающий сердце звериный рык, полный негасимых боли и гнева. Это занималось над Конохой подобно стихийному бедствию, и имя ему было – Девятихвостый демон-лис. Понимание рухнуло на Итачи как лавина, едва не погребая под собой остатки разума. Способность мыслить утрачивалась с ростом демонической силы. Как такое вообще могло случиться? Болезненной пульсацией в памяти отозвалось имя Учихи Мадары. Он обещал, он же обещал, что не тронет деревню, удовлетворившись уничтожением клана… Но Мадары поблизости не было. Зато был Саске, бессознательно висящий на шее брата, и Итачи почувствовал, что начинает задыхаться. Одному небу известно, чего ему стоила решимость заставить Саске его ненавидеть, но он не успел. Не успел погрузить его в Цукуеми, не успел открыть правду, что это он – его любимый, безупречный старший брат – убил собственными руками всю их семью. Теми руками, что так часто баюкали маленького Саске, что даже сейчас защищали его от смерти, спасали от обезумевшей на свежей пролитой крови силы сильнейшего демона их мира. Ки Кьюби была столь сильна, что прогибала под себя не только Саске, но и Итачи, уязвимого сейчас как никогда, истонченного изнутри, эмоционально нестабильного. Дома рушились как карточные, и языки уже вполне реального пламени жадно слизывали доказательства трагедии клана Учиха. Душа Итачи сгорала с ними, уже истерзанная, уже испачканная, бьющаяся в предсмертной агонии. Но сквозь боль, сквозь страх, сквозь удушливый запах гари, сквозь тихую неотвратимую поступь смерти Итачи сумел разглядеть то, что было приоритетом: Коноху надо было защищать. Нет, сначала надо унести из этого гиблого места Саске, а потом попробовать усмирить Кьюби. Найти Мадару, или поймать взгляд глаз самого опасного хищника, наведя на него иллюзию. Удержать от разрушения деревни, не допустить еще одной трагедии. Итачи заплатил за благополучие Конохи непомерно высокую цену, и видеть, как это выстраданное благополучие сгорает в ярости Девятихвостого демона-лиса, не было сил. А в вихре их девяти пылающих хвостов обрисовалась детская фигура, скрючившаяся в позе эмбриона, стремясь защититься от бушующего вокруг урагана концентрированной ненависти. И в этот миг земля содрогнулась… Третьему хокаге не спалось. Принятое решение бременем висело на шее, пригибая к земле. Неправильно, неверно, не так. Но Данзо был непреклонен как никогда. И старейшины его поддержали. Не хотел Хирузен такой развязки, а уж тем более – не хотел это взваливать на плечи Итачи. Тринадцатилетний ребенок с глазами столетнего старца. Король, которого должны были защищать взрослые, а что в итоге? За что они боролись все эти годы? Хирузен с горечью посмотрел на лежащую перед ним шляпу хокаге. Сильнейший ниндзя, да? Так тяжело ему не было еще никогда. И так страшно. А в какой-то миг страх обрел форму. Мягко толкнул, заставив всю Коноху содрогнуться до основания. Пространство наполнилось чакрой, которую невозможно было спутать ни с чьей другой. Хирузен настежь распахнул окна своего кабинета, застыв в ожившем кошмаре своих ночей. Кьюби, обретший свободу. Кьюби, жаждущий мести. Кьюби… Наруто! Что с Наруто? Мысль о ребенке была подобна водопаду ледяной воды. Кушина умирала на глазах у Хирузена, сильная, взрослая, но все же не сумевшая спастись. А ее сын… Как это вообще могло произойти? Что же он за хокаге, если за одну ночь фактически собственными руками уничтожил судьбу одного человека и не уследил за вторым, не уберег его? Поднималась паника, а Хирузен не мог пошевелиться от груза обрушившейся так некстати вины. Он бессильно наблюдал, как распускаются огненные хвосты в поднебесье, и не сразу понял, что было не так. Кьюби… Их было двое.