Красавец и чудовище

Все дни в замке проходили по-разному, кроме дня охоты, здесь у каждого был свой план действий. Ларс уходит до заката солнца, в это время, Алан точит ножи, готовит костер. Солнце заходит, и луна уже виднеется в левом верхнем углу первого окна восточной башни. Время готовить горячую ванну. Луна во втором окне. Ларс уже на подходе и Алан ждет его у главной двери. Скрип ворот. Разжигание огня в камине, было чревато последствиями в виде привлечения лишнего внимания к замку, со стороны жителей приближенных деревень, поэтому всю еду они готовили на улице, в огромном казане с чугуннуй крышкой что бы та не пропускала запахов, да бы не привлекать еще и местных волков, по готовности уносили в дом и уже там наслаждались мяском какого-то лесного соседа.       — Что это? — спросил Алан, поднимая с пола небрежно кинутый Ларсом мешок, неподалеку от туши небольшого оленя. Тишина. Хозяин медленно останавливается и разворачивается полубоком, мельком кидая своей взгляд на юношу.       — Продукты, — отвечает он так, будто это самая очевидная вещь в мире.              — Я вижу, но откуда они?              — … Нашел. Алан еще раз оглядел содержимое мешка, картошка, грибы, какие-то ягоды, яблоки...хлеб?       — Я решил, что тебе не стоит есть одно мясо, если не хочешь умереть от болезни кишки, например.              — Где ты это взял? Ларс снова останавливается, недовольно вздыха.       — Где взял, там уже нет, — защипел он, требовательным тоном.              — Ларс…              — Алан! Просто закрой рот и приготовь все это!

***

После сытного ужина, эти двое привычным образом улеглись на звериной шкуре у камина. Спереди Алана грел жар огня, а сзади густой мех хозяина. В особо холодные ночи, они так и засыпали, Алан сворачивался калачиком, а Ларс прижимал к себе, закрывая все телом. Так было бы и сегодня, не решись Алан позадавать хозяину насущные вопросы.       — Давай сыграем в игру, — заявляет Алан поворачиваясь лицом к хозяину, тот медленно открывает глаза и молча смотрит, вопросительно вскинув брови.              — В какую игру? — спрашивает он и снисходительно улыбается.              — Я буду задавать вопросы, а ты на них отвечать, — четырех слов хватило, чтобы Ларс откинулся на спину, янтарные глаза закатились, а широкая грудная клетка резко опустилась, выбивая воздух из легких.              — Ты и так за сегодня задал много вопросов, тебе так не кажется?              — Ты всегда так говоришь. Затишье. Тело вмиг покрывается мурашками, когда глаза на мохнатой морде переводят на него взгляд, который так и молвит "Еще слово, и я оторву тебе голову"       — Не советую огрызаться на того, от кого хочешь что-то получить. Алан смотрит на него, выжидающе хлопая глазками.       — Черт с тобой, задавай свои дурацкие вопросы. Первый вопрос и Ларс мрачно застонал.       — Ты напал на кого-то из людей в лесу?              — Нет. Следующий вопрос.              — Продукты были из корзинок лесников, ведь так?              — Да.              — Ты нашел эти корзинки?              — Нууу, да, — Ларс игриво облизывается, потирая свой живот, с насмешкой глядя на юношу.              — Ты раньше спал с кем-нибудь еще? Низкий грудной смех хозяина заполнил комнаты. Его вообще мало что могло рассмешить, но когда это происходило, Алан забываясь засматривался на опасно оголенные клыки, и яркие светящиеся щелки на месте глаз.       — К чему этот вопрос? — отсмеявшись интересуется хозяин.              — Просто интересно. Ларс опустил голову и все же неохотно ответил:       — Большинство из них уже давно умерли, не стоит переживать за них.              — Большинство? Их было много?              — Мне сто двадцать три года, ты сам то как думаешь? — проворчал Ларс.              — Нет, нет я не...Я имел ввиду, в этом облике. С кем то...из людей. Ларс немного помолчал, будто что-то обдумывая.       — Ты знаешь, что такое "гон" у животных?              — Угу.              — Алан, не смотря на остатки человечности, я животное, и имею те же…животные потребности. И влечения. К животным.              — К животным? Значит... у тебя есть дети?              — Нет.              — Откуда ты знаешь?              — Я их съел! Алан переворачивается с бока на спину и смотрит в потолок. Ларс уже было дело обрадовался молчанию, но как бы не так.       — Так вот за кем ты ходишь на охоту? — голосом полным серьезности спрашивает Алан.              — Боже мой, Алан, я пошутил. У меня не может быть детей в этом облике, уж природа об этом позаботилась. Алан театрально вздыхает, и хозяин почти что поверил, что он решил оставить эту тему, а потом тот продолжает.       — А с кем тебе больше понравилось? Ларс приходится по телу юношу оценивающим взглядом и выдает вердикт.       — С тобой. Больше всего, мне понравился секс с тобой. Ты первый, кто отдался мне сам...добровольно. Голос его впервые за время разговора смягчается, а дыхание выравнивается.       — Ты у меня тоже первый,— признаётся Алан громким шёпотом, будто это секрет, но секрет, жаждущий быть услышанным и прижимается для объятий к мохнатому боку.              — Еще бы… — Ларс раскрывает лапу, давая Алану лечь по ближе и прижимает его к себе, — Все? Твоя атака на меня закончилась?              — Последний вопрос.              — Валяй.              — За что она с тобой так? Та колдунья. Ларс молчит какое-то время и наконец отвечает. В его словах было столько боли, отчаяния и безысходности, что сердце юноши невольно сжалось.       — Она видела меня насквозь и отомстила за всех тех, кого я когда-либо обидел.              — Я не верю. Да, ты не подарок, но не стоишь того, чтобы быть обреченным на такие мучения.              — Я совсем не такой, каким был раньше, Алан. Я был ужасным человеком, унижал беспомощных и награждал виновных. А теперь плачу за свои деяния.              — Но почему? Почему ты был таким?              — Это... Не объяснить в двух словах. Все тело его было в рубцах. Отец бил его не каждый день, но иногда, ночами, почти каждую ночь, Ларсу приходилось, съежившись, забиваться в угол. Отец Ларса был очень красив и влиятелен, ему вслед оборачивались на улицах, при виде него, сердца ускоряли бег, в горле пересыхало. Он был всем, чем стремился быть Ларс, всем, чем он не был. Никчемный ребенок, постыдный отпрыск. Он не заслуживал права носить их фамилию, потому что фамилия — это не просто имя. Это право на чертово величие. Когда Ларсу было четырнадцать, в королевство приехал давний друг отца, со своей дочерью на Рождество. Дети их дружили, Ларсу девушка даже нравилась, отчего их встреча была для него еще более долгожданной. Но радость была недолгой. Незадолго до их приезда, отец заставил его практиковаться в фехтование, с раннего утра и до поздней ночи, без еды и воды, а потом отправил в постель. Ларс хорошо запомнил ту ночь: он не спал, просто лежал, вздрагивая всякий раз, когда слышал хохот отца, раздающийся с первого этажа за праздничным столом. На вопрос, почему ему нельзя было отпраздновать вместе с ними, отец впечатал его лицом в стену. Кровь хлестала из раны на голове, а он всхлипывал: «…простипростиотецпрости…» Отец пускал в ход кулаки, чтобы научить сына искусству разрушения. Играй, уничтожай, выигрывай. Это игра, говорил он. Каждый синяк или царапина учили — не задавай вопросов, забудь о совести, живи и продолжай традиции семьи. Отец показывал, натаскивал. Ларс усваивал и ненавидел, не зная зачем, но принимал, все, до конца, потому что так нельзя было не делать.       — Не могу сказать, на что это было похоже. Та власть, что имел надо мной отец. Он заставлял ненавидеть всех и вся, стоило лишь шевельнуть пальцем, приподнять бровь, в легком неодобрении скривить губы. Я делал все эти вещи, понимая, что это никогда не устроит единственного человека, для которого я никогда не буду достаточно хорош.              — А твоя мать? Она…              — Она пыталась защищать меня, но однажды… Но однажды ночью, услышав крики, Ларс бросился вниз. Громкие, жалобные крики, оглушающие, пронзающие мозг. Мать звала его, умоляла прийти, остановить кровь, унять боль, удержать отца. Тот часто бил ее, иногда – потому что у него было плохое настроение, или же ему так хотелось. Ему это нравилось. Его это заводило. Ларс сел на ступеньки и попытался занять голову, чтобы заглушить крик. Вспомнил песню и заорал ее про себя. Громко, еще громче, чтобы не слышать. Эту песню пела ему в детстве мать. О магии, о любви... любви... и семье. А потом она резко замолчала. Он ударил ее, и она скатилась по лестнице, осталась неподвижно лежать внизу, избитая и холодная. И Ларс закричал. Заорал на отца. Подбежал к нему и наконец ударил с такой силой, что в глазах у обоих потемнело, а отец рухнул лицом в пол. Ошарашенный, он попытался встать, но рухнул от сильного пинка в живот. В живот, в грудь, пах, лицо. Ларс пинал его что, есть сил, до тех пор, пока тот не перестал сопротивляться. Он что, умер? — спросил себя Ларс, — раз лежит вот так. Я что, убил его?… Ларс остановился проверить, дышит ли он? - ничего. Отойдя от тела, он молча смотрел на него и подумал, ощущает ли он хоть что-то? Кажется, да. Он заметил в себе растущее чувство вины. А еще была злость. Очень много злости.       — Они оба умерли в тот день. А еще через несколько дней, в двери замка постучала старуха. Та самая. Меня еще не успели короновать, я умер принцем.              — Ты не умер! — воскликнул Алан, будто это было единственным, что он услышал, — Я имел ввиду..              — Знаю, Алан. Надеюсь, это был твой последний вопрос?              — Да.              — Наконец-то.