Вино и театр

Внутри было немноголюдно. Чонгуку стало неуютно от того, что он среди дня собрался пить — потому что кто-то так велел. В таких случаях Чонгук часто делал наоборот. Лёгкий бунт всколыхнулся внутри и сейчас, но Чон успокоил себя. «Посоветовал, болван; это был совет, а не приказ. Никто не пытается тобой руководить». И всё-таки Чонгук заказал просто чай. Зелёный, без сахара. Тэхён, пожалуй, был бы доволен таким выбором. А может, он соврал и на самом деле любит чёрный чай с молоком? «Забавно, правда? Вы столько разговаривали, но ты ничего о нём не знаешь. И спрашивать так, чтобы он ответил, не умеешь. Поэтому тебе и нечего было сказать: ты не чувствуешь его, никогда не чувствовал». Эта цепочка размышлений не нравилась Чону, но она точно следовала логике, и с ней пришлось считаться. Не стоило так просто отпускать Тэхёна сегодня, но Чон ничего не мог бы сказать. Не зря же он столько убеждал себя в том, что расставание пойдёт на пользу — Чонгук и сам не понимал, что делать с отношениями. Вообще и конкретно этими. Может, поможет психолог? Всё объяснит, укажет на допущенные и теоретические ошибки, и Чонгук наконец всё поймёт. Или возмутится, что кто-то даёт ему советы. Или будет молчать — так же, как с Кимом. Ведь говорить правду — всю, без прикрас и ложного смущения — он никогда не умел. «Всё это — замашки зажиточного класса», — по инерции злился Чонгук, но подсознательно идея Джису была тем, что ему нужно. В школе у них был психолог, иногда проводивший унизительные групповые сеансы, на которых Чонгук отшучивался, скрывая то, что его волнует. Зачем кому-то знать? Зачем признаваться в своих слабостях стольким людям? Все чужаки — враги, желающие перегрызть ему глотку. Таков закон общества. Но однажды Чонгук пришёл в кабинет во внеурочное время — просто немного поговорить, спросить о смысле жизни и о том, почему его привлекает мужской пол (хоть Чон и смирился с этим почти сразу, понял, что не может это изменить, как бы ни старался, его это тяготило), — но увидел на лице психолога не участие, а любопытство. Для молоденькой практикантки Чонгук был подопытным кроликом, на котором можно набраться опыта и отточить шаблонные алгоритмы решения проблем. В психологических учебниках — Чонгук читал — пишут: если подросток выказывает признаки тревоги, нужно уточнить, что именно его беспокоит. Но там не написано, как именно это делать, и вчерашние студенты, уже считающие себя специалистами, работают топорно. Чонгук зарёкся ходить к психологам снова, но в его жизни была пара эпизодов, когда Чон не отказался бы от консультации или даже нескольких. Сейчас, например. «Это помогает таким, как мы». Что это значит? Разве это важно? На второй кружке чая пришло смс. «Ли Хёсу. У неё окно с шести до половины восьмого. Не вздумай сбежать». И, как и обещалось, адрес. Чонгук глянул на время. Начало первого. Потом на адрес. Незнакомый. Можно было бы взять такси, но Чон решил прогуляться. Перенести часть переживаний на ногах, чтобы при психологе не сказать лишнего. С другой стороны, зачем ещё ему эта встреча? Точно — не нужна! Чонгук едва не отказался от благотворительности Джису, но ему хватило упрямства поспорить с собой и сейчас. Чего бояться? Он придёт, избавится от мыслей о Тэхёне (так ведь это работает?) и, может, наконец освободится. «Разве ты что-нибудь теряешь? Ну, кроме звания здорового человека. Ты-то думал, что сам со всем справишься — а не справляешься, даже другие замечают, что ты не в порядке. Интересно, о чём говорил Джису… "Свихнуться проще, чем кажется". Речь шла о своём примере или о чужом? Не уверен, что хочу знать, уверен, он не хочет рассказывать». Чон посидел ещё немного, потом вышел на бесснежные улицы и, иногда сверяясь с картой, дошёл до нужного места. В дороге думал о разном. В основном об учёбе и работе. Снова отрицал важность Тэхёна в своей жизни. Так уж получалось. Его встретила жилая квартира, обставленная в стиле восьмидесятых (Чонгук видел такие декорации только в фильмах) и женщина лет пятидесяти с седыми уложенными волосами и смертельной усталостью в глазах. Но видеть эту усталость было не страшно. Она как будто говорила: «устают и страдают все — в этом нет ничего стыдного; будь собой». Или всё это лишь фантазия Чонгука — продолжала уговаривать, чтобы он расслабился. — Здравствуй, — поздоровался мягкий негромкий голос. Чонгук поклонился и увидел в ногах Хёсу пушистого кота, появившегося оценить гостя. Это почему-то внушало доверие. Как будто Чон пришёл не к врачу, а к старой знакомой. — Что привело тебя? — не теряя времени, поинтересовалась Хёсу, и Чонгук немедленно решил, что должен защищаться. — Джису, который записал меня на приём, — иронично проговорил он. Собеседница улыбнулась, провела его в комнату и села в кресло, указав на диван перед собой. — Он твой друг? — А он не сказал? — Важно, что ты скажешь. Но ты можешь не отвечать. — Он мой работодатель. «Хотя ещё недавно я это отрицал». — А ещё мы чуть не переспали. И после этого от меня отказался человек, которого я люблю, — вырвалось у Чона, и по телу пробежали мурашки. «Молодец. Всё выложил. Как на духу. Хотел закрыться, а в итоге…» Собственная горячность остудила. Но Хёсу не злорадствовала. Усталость блеснула дружелюбным безумием. — Ты любишь печенье? Мне подарили очень вкусное печенье. Домашнее. Но фигуру жалко, боюсь, пропадёт. Чонгук непонимающе заморгал. Какое ещё печенье? — Эм, ну… Люблю сладкое, — невольно совершил ещё одно признание Чонгук, отвлекаясь и от Тэхёна, и от своей защитной болтливости. Но следующий вопрос заставил вспомнить всё это снова. — Чай, кофе, вода? В памяти всплыл его первый раз в позиции снизу. Неуверенность и ощущение, что происходит что-то непоправимое, не то, с чем он дальше сможет жить; происходит нечто такое, что разрушит его, но не для того, чтобы возродить, а для того, чтобы окончательно уничтожить. — Мне очень неловко, но… — Чонгук встал, собираясь уходить. Хёсу осталась сидеть. — Я вряд ли смогу что-то… — он сел снова. — Знаете, я просто очень устал, потому что не понимаю, что делать дальше. Могу ли я вообще что-то сделать? И должен ли? Тысячи, миллионы людей плывут по течению, а мне непременно нужно шевелиться. Нужно ли? Вот я работаю — кажется, неплохо, меня хвалят, — учусь; и всё вместе это даёт ощущение собственного превосходства. Если я так хорош во всём — с чего бы у меня возникали проблемы в отношениях? Я ведь такой расчудесный. Но ничерта не расчудесный ведь, верно? Все люди в чём-то хороши, а в чём-то ужасны. Даже святые… — рассуждал Чонгук, глядя перед собой пустым взглядом. Плотину прорвало. Он снова встал и стал ходить из стороны в сторону. И говорил, говорил, говорил. В основном о себе: о том, что он воспринимает себя неправильно, но это впервые мешает жить. Немного о родителях: «они чудесные, но я никогда не мог с ними говорить на такие темы — это разочаровало бы их, ведь они так старались привить мне любовь к себе и, похоже, перестарались». Потом снова об учёбе, работе и Джису. И только спустя почти час вдумчивого монолога, который можно было бы отправить в печать без редакции, впервые прозвучало имя Тэхёна. На нём Чонгук запнулся и растерянно осмотрелся. Всё тот же диван, кабинет, Хёсу и кот, наблюдавший за ним, кажется, внимательнее, чем хозяйка. — Что бы ты сказал ему сейчас? — спросила Хёсу. Чонгук, ожидавший критики или издёвок — ведь он раскрыл ей самые потаённые свои мысли, показал свои слабости, в которые сильный соперник непременно ударит, — легко переключился на этот вопрос и отдался своему потоку снова. — Я действительно люблю тебя. Это кажется мне смешным и безобразным, но в глубине души я рад и благодарен за то, что ты подарил мне эти эмоции, это чувство, которое меняет меня, ломая. А ещё я очень хочу быть достойным, надёжным; но не умею. Никто до тебя не просил. Всем было достаточно того меня, который нравится людям. Дерзкий и самоуверенный. И я забыл, какой я на самом деле. И слишком сосредоточился на себе, не интересуясь тем, какой на самом деле ты. Но я люблю тебя. И обязательно всё исправлю. Чонгук обессиленно опустился на край дивана. Он много лет справлялся с собой самостоятельно — внутренних ресурсов хватало и на защиту, и на нападение. А теперь? Кризис и сигнал тревоги, пущенный предупреждающим фейерверком в воздух. И полные слёз глаза. Чон позволил эмоциям поглотить себя без остатка. Ему хватило пары нейтральных вопросов, чтобы начать говорить. И вряд ли дело в Хёсу — он сам стремился выговориться хотя бы кому-то. — Почему ты не сказал это ему? — Не готов. Не знал, что хочу сказать это… Чонгук небрежно вытер щёки и глаза. Взгляд Хёсу упал на салфетки, стоящие перед ним на стеклённом столике. Она могла бы сделать более яркий акцент, но, к счастью, не стала, поэтому Чон, шмыгнув носом, взял пару салфеток. Больше ему не казалось, что он голый и уязвимый. Всё ещё было неловко, но даже приятно. Словно боль в мышцах после нагрузки — напоминает о том, что ты сделал что-то хорошее, правильное. — Вам все говорят правду? — Никто не говорит, — покачала головой Хёсу. — Но многие пытаются. А это уже большой шаг. — И в чём соврал я? — Это тебе виднее, — посмеялась Ли. — Спроси себя сам. И расскажи мне, если надумаешь прийти снова. «Надумаю ли?» Чонгук в тысячный раз поднялся. Кот запрыгнул на освободившийся диван, Чон слегка наклонился, чтобы его погладить. Тот любезно позволил провести по нему пару раз рукой. — Я чувствую себя намного лучше. — У тебя есть ещё время. — Мне больше не надо, — улыбнулся Чонгук. — Я получил всё, что хотел.