Вино и театр

Чонгук смотрел на лежащий перед ним сложенный лист одновременно с тоской и смирением. Он ничего не ожидал от Тэхёна на их первую годовщину — Чон сам про неё забыл. Дела, работа, командировка — ему было не до этого. Да и за год отношений Чонгук успел понять, как молчаливый мистер Ким относится к проявлениям привязанности: можно напомнить, что кто-то влюблён, а можно и не напоминать. Как в анекдоте: «Если что-то изменится, я тебе сообщу». Может, изменилось и Тэхён, побоявшись разговора лицом к лицу, написал письмо, в котором предложил расстаться? — Нет, не сейчас, — сказал Ким, когда Чон стал открывать врученный ему на пороге конверт. — Непременно нужен особенный момент. Пообещай мне, что прочтёшь, когда он наступит. Ты обязательно почувствуешь. Что тут было ответить? Чонгук даже не попытался отшутиться — позволил тревоге омрачить его отъезд, но Тэхёну не признался, как страшно ему будет прочитать это письмо в одиночестве. — Что там? — кусая губы, размышлял Чонгук, сидя в кресле в доме Джису. Черри, первые часы после приезда гостя игнорировавшая его (видимо, обиделась за то, что он пропал на целых три месяца), теперь всё простила и дремала рядом. — Что там может быть, а? — спросил у собаки Чон. Черри подняла на него сонную мордочку, фыркнула и продолжила свой безмятежный сон. Тэхён устал от того, что Чонгук всё время пропадает на работе? Устал от того, что Чон всё ещё работает с Джису? Хон передал ему продвижение будущей книги, и Чон, легко забыв журналистику, вернулся к менеджменту и пиару. Но никакой романтической симпатии в их отношениях не осталось — только деловая. Вряд ли Тэхён мог в этом усомниться. Да и сам Джису никакого интереса не проявлял — ведь у него теперь был Кино. Такой же мопс, как Черри для Чонгука, но сам Хёнгу прикончил бы любого, кто хоть намекнул бы, что он не просто любит — боготворит Джошуа. «Шуа то, Шуа это; а вот мы с Шуа!» Приезжая в Америку, Чонгук видел обожание. Немного завидовал, но никогда не думал влезать. Впрочем, и ему самому жаловаться было не на что. Тэхён смотрел на него так, будто никого прекраснее в этой вселенной не существует. Так было год назад, когда они, проснувшись утром, несколько минут безмолвно глядели друг на друга, а потом пошли на кухню завтракать, так было накануне отъезда Чона. Спустя двенадцать месяцев Тэхён продолжал смотреть на него так, словно не верил, что из миллиардов людей Чонгук достался именно ему. И Чону часто казалось, что он не дотягивает до этой привязанности. Он её не заслужил, он даёт Тэхёну меньше, чем должен. Но, глядя на Джису и Кино, Чонгук думал и о том, что они с Тэхёном, должно быть, смотрятся точно так же. Ему нечему завидовать — Тэхён оказался именно тем человеком, о котором мечтал Чонгук. Например, он почти каждый день встаёт раньше — чтобы приготовить завтрак. Сначала Чонгук думал, что ради себя, но потом в разговоре всплыло — ради него, ради Чона, который почти никогда не успевает позавтракать на работе. Перед сном Ким терпеливо выслушивает все новости, которые может и хочет рассказать Чонгук, а их иногда бывает много. Снова о работе, немного о Чимине, о планах. Как бы Тэхён ни устал. Чтобы поддержать разговор, он что-нибудь рассказывает тоже. В основном про литературу. Он нашёл какое-нибудь редкое издание, заметил то, чего не замечал раньше, придумал новый вопрос для экзаменов или новую тему для коллоквиумов. «Надо только это согласовать». Редко Тэхён говорил об учениках и их выходках. Кто-то перекидывался записками, кто-то сказанул глупость. — А обо мне ты кому-нибудь рассказывал? — спросил однажды Чонгук. — Никому. Да и некому было. Дино, как ты знаешь, не интересовался. Я мог, конечно, поделиться, но даже от Честера было больше комментариев. Удивительно, что мы встречались так долго. «Но у нас отношения лучше — это радует». — А тот другой? Который заходил к тебе за книгами. Тэхён усмехнулся. Иногда вписать в быт такие вопросы удавалось, но оставались ещё сотни вопросов без ответа, для которых анализа и чутья не хватало. — Удивительно, как легко обмануть человека, если он не верит в «долго и счастливо». Я соврал. Никого у меня не было, когда ты уехал. А Шинвон просто мой университетский друг. Когда-то мы были почти врагами — спорили, чья литература богаче, немецкая или французская, — а потом сдружились. Он женат и никогда не имел на меня видов. Как и я на него. Он не в моём вкусе. — А кто в твоём? — немедленно спросил Чон, и тут же упрекнул себя в несдержанности. Слишком личное, Тэхён такое не любит. Ким поморщился, но посмотрел на Чонгука с улыбкой. Простой, лёгкой. В ней не было ничего, кроме расслабленности. — Разве это возможно объяснить? Очень многое зависит от того, кто ты, как чувствуешь себя. В школе мне нравился Марлон Брандо. Но не сказать, что он «в моём вкусе». Просто нравился по каким-то параметрам. Иногда люди просто испытывают симпатию, влюбляются. И на это нет красивых и умных причин, у этого нет логического объяснения. Просто люди, чувствуют тягу души, даже если понимают, что это неправильно. На этом разговор был закончен, но Тэхён и так сказал больше, чем обычно, ведь вряд ли он имел в виду каких-то абстрактных людей. Большую часть информации о себе Ким выдавал порционно. Кое-как Чонгук узнал о семье, о прошлых и будущих (нашлись и такие) хобби, о шрамах, группе крови, аллергиях — обо всём, что может пригодиться для сухих мемуаров. Но Чон плохо представлял, что волнует Тэхёна, когда он, скажем, задумавшись, смотрит перед собой пустым взглядом, а потом беспокойно осматривается, словно что-то ищет, натыкается взглядом на Чона и улыбается. Что в его голове? Может, письмо ответит на этот, самый, пожалуй, главный вопрос: «О чём ты думаешь?» Обещание «размазать всё по быту» стёрлось этим самым бытом. Чон много работал, мало спал. Выходные за редким исключением проводил с Кимом. Ему нравилось любое занятие с ним. Даже если это был театр. Особенно, если это был театр. Получалось своего рода маленькое празднование, но об этом никто не говорил вслух. Как и о том, чтобы съехаться. Чонгук просто ночевал у себя максимум пару раз в месяц — оправдывал статус сильного и независимого. Но мелкими намёками они давно решили жить вместе, осталось только перевезти остаток вещей и отказаться от своей берлоги. Чонгук планировал разобраться с этим после Америки, но теперь решимость ослабла. — Может, он просто устал от меня? Я не подарок, часто ворчу, что не могу его понять… — тяжело выдохнул Чон, глядя на листок. Он аккуратно, чтобы случайно не вчитаться, посмотрел на строгий почерк Тэхёна. В какой момент Тэхён это написал? Как это произошло? В самом начале? Или за пару часов до того, как отдать? Долго ли писал? Получился изысканный экспромт или строки не желали собираться в текст и Тэхён перевёл немало бумаги? Зачем он это написал? Попытался компенсировать своё молчание? Или в этом нет никакого скрытого смысла и голубые занавески означают голубые занавески, а не тоску главного героя? Нет, ведь нужен особенный момент. Наступил ли он? Чон отложил письмо, взял телефон и пролистал последние сеульские фотографии. На них всегда или Тэхён, или что-то, связанное с ним. Университет, проходя который Чонгук в первую очередь вспоминал не себя в нём, а Кима, расписание спектаклей, какие-то книги, отрывки из статей Кима. Чонгук видел много его трудов, но в основном это были теоретические статьи для журналов или материалы к лекциям. Но проза, тем более посвящённая кому-то, ему… Однажды зашёл разговор, Тэхён небрежно упомянул, что писал в школе, но бросил — «слишком много сил и никакой отдачи; писательство — неблагодарная работа». — А вдруг и от меня будет не та отдача? — спросил тишину Чонгук. Тишина, дёрнувшись, чихнула, встала и с шумным пыхтением попыталась подняться к Чону на колени. Тот помог Черри устроиться на своих ногах. — Видимо, этот момент я искал? Я хотя бы не одинок. Поглаживая Черри, Чон взял листок и принялся читать. «Магнус всегда считал себя самодостаточным человеком и общался с людьми, только потому что он сам так решил. Обычно никто не противился: всем нравилась харизма Магнуса, его искрящаяся уверенность в себе и подвешенный язык. А потом у него появилась кошка — обыкновенная (или нет?), ничего, казалось бы, особенного, но с ней пришлось считаться и ради неё пришлось менять свои привычки. Магнус никогда не любил кошек, но эту почему-то считал самой прекрасной на свете, веря, что ни один человек не любил своего пушистого компаньона так, как любил свою кошку Магнус. Он мог долго сидеть с ней на руках, смотреть телевизор, читать новости или книги, работать и изредка отвлекаться, чтобы посмотреть на то, как его любимица играет с купленными для неё игрушками или дремлет на подоконнике. Иногда, глядя на кошку, Магнус восхищался тем, что её взгляд такой осмысленный. Он часто жалел, что единственное существо, с которым ему было комфортно всегда — не человек. Поэтому Магнус дал ей имя — Петра. Он чувствовал, что её должны звать именно так. Если бы она была девушкой, её бы непременно звали Петра, и они были бы очень счастливы. О том, что у Петры могут быть свои желания и привычки, Магнус не задумывался. Он не привык думать о таких вещах. Хорошо, что она была всего лишь кошкой. Магнус не верил, что кошка может быть верной. Это ведь не собака — она ничего не знает о преданности и настоящей любви. Но Петра ничего не знала о заботе и ласке, поэтому, когда Магнус взял её домой, она была преданнее, чем некоторые собаки — в качестве неосознаваемой благодарности за то, что её спасли. Если бы Петра умела говорить, она бы сказала Магнусу, как сильно она любит просыпаться с ним по утрам, как она любит его запах, как скучает по нему, если Магнус надолго уходит из дома, как она боготворит всё в нём, особенно его руки. Она может часами лежать рядом, рассматривая каждый палец фаланга за фалангой. Она бы сказала, как много Магнус, смысл жизни, центр её вселенной, значит для неё. Она бы сказала, что готова отдать за него свою жизнь, не раздумывая. Но Петра была всего лишь кошкой, а Магнус был не достаточно внимателен, чтобы прочитать эти мысли в её движениях. И всё равно они жили довольно счастливо — потому что оба боялись одиночества. А потом Магнус стал пропадать на работе; он мог даже не вернуться домой. Петра тосковала без еды, но ещё больше — без внимания. И всё равно она, забывая свои страдания накануне, радостно встречала хозяина, даже если он приходил через несколько голодных суток. Потому что Петра очень любила Магнуса. Через месяц она заболела. Но Магнус не сразу заметил — был слишком занят своими делами. Любовь к Петре заменилась новыми впечатлениями и знакомствами; иногда Магнус даже думал о том, чтобы отдать кошку в приют. Потому что животное — это слишком большая ответственность, а Магнус ведь свободолюбивый. Он не хотел признавать, что Петра стала занимать слишком много его мыслей. Но, когда осознал, что может её потерять, впал в такое отчаяние, что не выходил из дома, пока ей не стало лучше. Петра быстро восстановилась, но Магнус не мог простить себя за то, что допустил её болезнь. Он наказывал себя, лишив удовольствий. После работы сразу шёл домой. И это лишило счастья их обоих. Если бы Петра была человеком, она бы попросила позволить им обоим жить, но Магнус только учился её слышать — на это потребовалось больше времени, чем он рассчитывал. Магнусу казалось, раз он хорошо понимает людей, это позволит ему ладить и с животными. Но Петра была особенной — поэтому с ней всё получалось не так, как ждал Магнус. Прошло много дней, прежде чем Магнус научился угадывать желания и мысли Петры. Очень много, но ему было не жаль этого времени, потому что Петра была лучшей кошкой на свете. И потому что Магнус верил, что в следующей жизни они непременно встретятся и будут счастливы. Как две кошки, как два человека — но обязательно вместе. P.S. Люди слишком большое значение придают словам; даже я, учитывая свою профессию. Но поступки — вот что имеет значение. Взгляды, прикосновения — всё то, что так любят в литературе. В жизни это действительно работает. Любовь и привязанность собираются из десятка мелочей — не все истории заканчиваются громкими признаниями в любви, принцев с оглушительным красноречием единицы. И тебе досталась просто молчаливая кошка. Я многого не говорю и отвечаю не на все твои вопросы, но ты просто держи в голове: я — твоя глупая влюблённая Петра, готовая к самопожертвованию ради хозяина. И я, пожертвовав собой однажды, готов делать это и впредь. Потому что вижу, какой ты. Мне симпатичен этот человек, всегда был. Я просто побоялся, что не справлюсь с тобой. Забавно всё это и чуточку безумно. Я сколько угодно мог говорить себе, что ты не стоишь ни секунды моего внимания, что в мире десятки людей, которые подходят мне больше, которые могут меня полюбить, не вынуждая подстраиваться. Но сердце, наплевав на всё, замирало только от твоего звонка. И всё ещё замирает, хоть я и знаю, что вечером мой Магнус придёт ко мне. Будет приходить снова и снова. С годовщиной. Надеюсь, у нас их будет ещё много». Можно было бы поспорить о жертвах и о том, каким Тэхён нарисовал Чонгука в своей истории, но Чону впервые не хотелось показывать характер и выступать защитником своих принципов. Он был готов повиноваться уже давно, а теперь, после такого признания — на языке литературы, который был Киму ближе всех прочих, — Чонгук хотел сказать лишь одно. Он набрал номер Тэхёна. Тот, словно чувствуя, что должны позвонить, ответил после одного гудка. — Давай заведём собаку? Это будет счастливый пёс. Ему не придётся страдать из-за нашего расставания, как Честеру. «Потому что я ни за что тебя не отпущу». — Или кошку, — предложил Тэхён. Они были на одной волне и говорили так, словно этому разговору предшествовала какая-то подготовка. Но на деле Магнус просто наконец научился читать мысли своей любимой кошки. — Назовём её Петра? — с улыбкой спросил Чонгук. — Или Магнус, если приглянется кот, — улыбнулся в ответ Тэхён. Чон в блаженстве закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Счастье, умноженное на сотню — вот оно. Не в книгах и фильмах, а прямо у него в руках — в динамике телефона. «Жаль, что не ближе». — Надо поискать приюты. — У меня есть один на примете. «А ты, похоже, давно всё решил? Что же, я не против». — Хватит нам всем места в твоём доме? — Можно подыскать что-нибудь побольше, — понял намёк Тэхён. — Поищем, когда я вернусь? — Прекрасный план. — Тогда до связи. Я позвоню завтра. И послезавтра. И послепослезавтра. «Буду звонить каждый день, чтобы твоё сердце продолжало замирать. Или привыкло, что бояться одиночества больше не стоит». — Звучит чудесно, — ответил Тэхён и положил трубку. Очень захотелось перезвонить и добавить «Я тебя люблю», но что, если не это, говорили они оба последнюю минуту? Аккуратно, ещё пугливо признавались друг другу в любви, обещая преданность. Может, они и есть Петра и Магнус, которые, переродившись, смогли встретиться?