Эффект “буба — кики”

Соседские пудели как раз выкатываются на прогулку, когда Яку торчит на балконе с очередным перекуром. Пудели контрастные до комичности: один серый и высокий, длинноногий, с раздутой уложенной головой и ватными ушами, а вокруг него скачет второй — нестриженный, рыжеватый и мелкий, перекатывается шебутным клубком под ногами серого и на что-то возмущённо тявкает. — Слушай, даже если я разрешил тебе курить в моём доме, это ещё не значит, что ты должен на радостях провонять каждую комнату. Пудели затевают чехарду и уносятся за угол, теряясь из виду. Яку мажет отстранённым взглядом по опустевшему переулку, тушит окурок в почерневшем блюдце и возвращается в гостиную, раздражённо отбрасывая занавеску, зацепившуюся за балконную дверь. В гостиной по разным концам дивана развалились отец и брат, уткнувшиеся в планшет и телефон, и идиллия в большинстве семей только так и постигается — когда все друг друга игнорируют. — В “твоём” доме? — Яку фыркает и скидывает капюшон. — Меня уже выписали, а я не в курсе? — Ну так ты бы ещё реже появлялся здесь, конечно, — отец даже не утруждается поднять с планшета взгляд. — Можно подумать, я тут такой желанный гость. — Боже, вы опять начали? — Мияно лениво их одёргивает, поправляет съехавшую с живота подушку и продолжает кому-то увлечённо написывать. В гостиную притаскивается молчаливый Кеничи — оглядывает мимоходом бурчащую родню, маскируется под тень и проплывает под аркой на кухню. В этой семье хотя бы у младшего хватает ума не распалять всеобщую грызню, хотя на едкие фразочки он тоже не скупится, просто подбрасывает их обычно тихо и из-за угла. Яку плетётся за ним — иллюзия побега от разговора, хотя технически он всё ещё в той же комнате. Кеничи подозрительно на него щурится и на всякий случай спешит к холодильнику первый, на что Яку закатывает глаза. — Зови его, я сказал. — Пап, тебя заело? Он дома с семьёй. — И что, он за весь приезд так к нам и не заявится? — Так а нахера его сюда звать? Чтобы позорился? — Заметь, ты это сказал, не мы. Яку цыкает и смотрит на шебуршащего по полкам Кеничи — тот выбирает между йогуртами и кривит губы в разъезжающейся улыбке. Вот ведь зараза тоже. — Мориске. — Да что ж всем от меня надо в этом доме вонючем. — Ты меня слышишь вообще? Или я со стенкой разговариваю? Зови его на ужин. — Я же уже сказал, он дома со своими. — А что он, не твой уже? Яку рычит в потолок. Кеничи с драматичным аханьем прикрывает рот ладошкой и смотрит на брата в мучительном выжидании. — Мой, — цедит Яку сквозь зубы под довольную ухмылку младшего. — Тогда зови его сюда и не беси меня. Яку снова хочет курить. И желательно с балкона уже не возвращаться. Ещё хочется захныкать на полу, но он не порадует родню столь занятным зрелищем. Кеничи косо изображает сочувствие, хотя по гадёнышу видно — ждёт вечернего шоу с нетерпением. Копающийся в телефоне Мияно врубает какое-то видео с идиотским звуком, прыскает и быстро выключает из уважения к повисшей трагичной тишине. Про Льва долгое время знали только братья — со школы ещё, будучи мелкотнёй по десять и двенадцать лет. Лев в те времена молился, направляясь после уроков к Яку в гости, чтобы этих чертей не оказалось дома, но черти чаще всего как назло оказывались и устраивали Льву традиционный Хайбабуллинг. Яку тогда считал, что мелкие оборзели, и за Льва надо бы вступиться. Но Яку не вступался — Яку ржал. Отец узнал про Льва как-то сюрреалистично и на удивление без шума — просто спросил в лоб, какие отношения связывают Яку с пацаном, с которым он затеял всю эту авантюру с переездом в Россию. Яку решил, что терять уже нечего — вещи давно собраны, билеты на завтра, маршрут в неизвестность из прошитого дождями августа — и сказал правду. Отец красочно молчал. Яку терпеливо ждал какой-нибудь напутственной речи — матерного проклятья, например, и брошенной в затылок кружки на удачу — не дождался ничего и в звенящей тишине покинул родительский дом. На следующий день отец даже не приехал в аэропорт — Яку сделал выводы, наобнимался с мелкими, велел не расти свиньями и поменьше бесить папаню, потом долго пытался отцепить от себя ноющего Куроо, в хаосе кое-как не забыл ничего из вещей и Льва и наконец-то отправился регистрироваться на рейс. Всё своё пребывание в России Яку из семьи поддерживал связь только с братьями — наверняка писали ему только из научного интереса, наблюдая, сколько Яку ещё выдержит. Ещё они, конечно же, клянчили каких-нибудь безумных историй — брат по их представлениям улетел не в другую страну, а в инопланетные ебеня и познавал тяготы жизни в параллельной реальности. Однажды на вопрос “как дела” Яку отправил им фото раздолбанного мусоропровода после чьей-то неудачной, но настойчивой попытки выбросить в него старый унитаз — братья после этого не писали ему неделю. А где-то через год от отца прилетело трогательное и наполненное горьким родительским скучанием сообщение: Когда домой приедешь, сосунок. Яку в тот момент на маршрутке добирался домой после тренировки и едва не проехал свою остановку, а ещё долго и выразительно таращился в экран, чем явно заинтриговал рассевшихся напротив него пассажиров. Во-первых, напрягала явная двусмысленность обращения. Во-вторых, он был уверен, что отец давно от него отрёкся и записал в список своих ошибок молодости, и такие внезапные весточки из дома сбивали с толку и настораживали до трясучки — не помирает ли он там хоть? С отцом тогда пришлось переписываться весь вечер. Обмен колкостями, сарказм и чёрный юморок — Яку словил себя на мысли, что даже немного скучал. Но заявляться домой тогда ещё не было в планах, Лев вроде как придерживался того же и обратно к родителям не спешил, и Яку в очередной раз загрузился, что не только наглым образом вывез ребятёнка из семьи — неважно, что ребятёнку на тот момент было двадцать лет, и решение о переезде он принял сам — так ещё и бесповоротно его испортил. Припёрлись они только под Новый Год — у Мияно к тому же выпускной класс, так что у Яку вроде как важный повод, надо ведь срочно предстать перед братом живым примером, как по жизни делать нельзя. Кеничи пока только добивает первый год старшей, но тоже не мешало бы проверить, что там творится в его загадочной подростковой башке. Ну и отцу надо бы напомнить, кто тут его главная головная боль и причина новых седых волос, а то расслабился за последние пару лет. Но в планы точно не входил идиотский семейный ужин, на котором Яку предстоит сидеть со своим придурошным парнем перед не менее придурошными родственниками и в предынфарктном состоянии решать, за кого из них ему больше стыдно. Кто ещё из нас раньше поседеет, да, пап? Мияно тем временем отлипает от дивана и тоже притаскивается на кухню постоять молчаливой поддержкой — и тоже едва сдерживает довольную лыбу в переглядках с Кеничи, полагая, по всей видимости, что у старшего брата глаза в заднице, это ж надо было наплодить столько говнюков в один дом. — Грядёт праздник, — трясёт он половником для зрелищности. — Хуяздник, — Яку отнимает у него половник и с грохотом кидает в ящик к остальным приборам. — Ты же вроде собирался валить куда-то вечером? — Ну слушай, уж ради такого шоу я отменю все планы. — Я тоже решил, что на кой мне вообще сдался этот скейтпарк, когда завораживающие хуеверчения я смогу наблюдать сегодня за праздничным столом, — Кеничи вскрывает йогурт и роняет на пол загнувшуюся крышечку. Яку бесконечно задолбанно смотрит, как крышечка приземляется на линолеум измазанной йогуртом стороной. Кеничи не дожидается гневных шипений и шлёпает на пол скрученную тряпку. Братья вблизи раздражают ещё больше — хотя бы потому, что напоминают Яку, что он даже в родном доме ниже всех. Даже младшие его переросли, и чем только отец их кормит? И чем в детстве недокормил его? — Значит так, семья, — Яку говорит громко, чтобы отец под галдёж телевизора тоже услышал. — Вы вроде как смирились с тем, что я живу с парнем. — Нет, — подаёт голос отец. — Так что теперь, — Яку игнорирует замечание, — вам предстоит смириться с тем, что мой парень — Лев. Мияно с Кеничи кривят рожи в мучительной скорби. Отец на диване громко и с чувством сморкается. Мияно не выдерживает и скотински ржёт. Яку дёргает глазом и порывается достать половник обратно. Просто неслыханно гадкое семейство — идея уехать от них в другую страну влетела в топ лучших решений за всю жизнь. Яку докладывает Льву обстановку — он-то действительно приехал в Токио повидаться с семьёй, а не на съезд саркастичных крыс — рассказывает про ужин и просит не надевать ту дебильную футболку с Мойдодыром. Лев присылает короткое “не надо…”, сквозящее мольбой и отчаянием даже через символы. Яку с тяжёлым вздохом отправляет в ответ “надо, коть, надо” и отпивает из стакана воды. Ужин проходит в тёплой семейной атмосфере, пока Яку перебрасывается мёртвыми взглядами с собственным мутным отражением в блюдце с соевым соусом. Отец с хмурым видом валяет по тарелке замученную креветку в кляре. Неугомонные мелкие увлечённо пытаются палочками распилить на двоих последний лососевый кусок. Лев исполняет битбокс. Момент из разряда “вам, наверное, интересно, как я оказался в этой ситуации”, но Яку и сам не знает. Нить разговора ускользнула от него, когда за столом поднялся ор из-за идиотского спора мелких, и вот уже Лев упорно и агрессивно пыхтит в кулак, изображая, как лишь ему кажется, крутой бит. Яку не в курсе, как именно проходят ужины, на которых родители знакомятся с избранниками своих детей, но в случае их семейства что-то явно пошло не так. — Да чё вы ржёте! — Лев ведётся на провокации мелких, срываясь на капризные нотки, и дёргает Яку за рукав. — Они критикуют мой битбокс, скажи им! — Это не битбокс, Лев, ты просто заплевал стол. — Так а чё они говорят, что я неправильно делаю, я же использую рот, губы и язык, правильно? — Не по назначению, — Яку говорит раньше, чем думает, ловит презрительный взгляд отца и замолкает, уткнувшись в тарелку. — Вы всегда себя так ведёте? — интересуется отец. — Нет, обычно хуже. — Кто это у тебя на футболке? — Кеничи тычет палочками в пучеглазого голубенького зайца. — Крош, — гордо отвечает Лев, моментально забывая все обиды. — Откуда он? — Смешарик это, — объясняет Яку, протирая салфеткой заляпанный стол. — Мультик есть про них, Лев их в Екабэ по телику смотрит. — Ты тоже смотришь, — напоминает Лев. — Я тоже смотрю, — соглашается Яку. Про то, что они на пару смотрели ещё детскую передачу с Хрюшей и Степашкой, Яку решает промолчать. Как и про то, что смотрел он несколько выпусков только чтобы выяснить, каждый ли раз Хрюша одевается в новый свитерок. Пока мелкие опять на своей волне уносятся обсуждать очередную ерунду, Лев под шумок наклоняется к Яку и спрашивает шёпотом на ухо: — Как мне называть тебя? — Ты траванулся чем-то? — Я имею в виду, тут два Яку-сана, как мне быть. — Можешь называть моего отца “папой”. — Серьёзно? — Нет! — Яку умудряется заорать, но оставаться на уровне шёпота. — Называй меня по имени, как дома, господи, что ты сам себе выдумываешь сложности? — Так а как вы Рождество отпраздновали? — прерывает их шепотки мрачный голос отца. — В России не празднуют Рождество, они больше по Новому Году упарываются. — И как вы отпраздновали прошлый Новый Год? — Ой ну мы накрыли стол, нарезали салаты, нарядили ёлку, замотались в мишуру, взорвали хлопушку, зажгли бенгальские огоньки, посмотрели с балкона на салют и на горящую машину. Шампанское купили, как положено. Я не знал, какое брать, и купил то, у которого было “Лев” в названии, ну типа мы юмористы. — Мори кстати не продают алкоголь без паспорта, — резко теряет страх Лев, но улыбаться передумывает тут же, когда видит лицо, с которым на него внимательно смотрит Яку. Семейство ожидаемо ржёт. Яку злобно щипает Льва за бедро, получает не менее коварный щипок в ответ, ввязывается в беспощадную щипательную битву и спохватывается под очередной осуждающий взгляд отца, который чудом до сих пор не перевернул стол и не отправил этих двоих на свежий воздух перелётом через окно. — О чём я там говорил… — Яку смахивает назад чёлку и задумчиво щурится, отпивая из стакана. — А, к нам приходил Дед Мороз. — Чё за дед? — спрашивает Мияно. — Ну как Санта, но Дед. — А чем отличается? — Блин, ну Санта через дымоход приходит в дом, а этот позвонил нам в дверь и искал квартиру, которая оказалась в соседнем подъезде. И у Санты штаны, а у Деда платье, в смысле, шуба такая длинная. И эта, палка такая, — Яку водит рукой по воздуху, вспоминая название. — Шест, — подсказывает Лев. — Да какой шест! — Яку шлёпает Льва по уху, не сдержав дурной смешок. — Посох, мать его. Но он классный, подарил нам конфетный набор и ушёл. — Так он настоящий был? — волнуется Кеничи. — Конечно, — отвечает Яку со Львом одновременно и настороженно на него косится. То ли Лев с серьёзным лицом тоже подыгрывает, то ли… Лучше не задумываться. — Вот, а потом у нас загорелась ёлка. — Замечательно, — отцу бы с его жизнерадостностью говорить речи на похоронах. — Ничего страшного, просто немного гирлянда коротнула, мы быстро потушили. — Пожар чуть не устроили? — Не, пожар устроили во дворе, когда случайно фейерверком подожгли чью-то машину. — Вы? — Не мы. — Расскажи про фильм, — тихо просит Лев. — Какой, про баню? — Нет, про царя. — Ах да, фильм короче есть ржачный, мы его смотрели, пока салаты резали, там про машину времени и про царя, с которым меняется местами обычный мужик, и пока этот царь сидит у учёного дома и творит херню, мужик притворяется царём, но он дурак смешной, сам ничего не может, поэтому ему помогает второй, умный и хитрый, который переместился с ним во времени случайно. — Какой необычный дуэт, — подмечает Мияно. — Понятно, почему этот фильм тебе нравится, — Кеничи даже в лице не меняется, продолжая с невозмутимым видом жевать. Злобный зырк Яку бросает в них молниеносно. Лев подвисает с приоткрытым ртом, собираясь съесть рыбный огрызок, и недоверчиво хмурится. Мияно прячет улыбку, утирая рот салфеткой. Отец подрабатывает комнатной пылью и в немую сцену не вмешивается. Яку под столом незаметно поглаживает Льва по руке — мол, это они у меня так шутят, не обращай внимание и не утруждай себя придумыванием ответной дерзкой реплики. — Ещё мы всю ночь смотрели праздничный концерт, — продолжает Яку свой рассказ, откладывая на потом идею потаскать мелких за уши. — Оценивали наряды артистов и выбирали, какие бы надели наши друзья, а какие — мы сами. — Новый Год интеллектуалов, — одобрительно кивает отец. — Пап, ты ржёшь каждый год над тупым шоу пародий, ты правда хочешь со мной обсудить уровень интеллекта в нашей семье? — Так а не жалеете, что к нам приехали? Столько интересного по телику пропустили, получается. — Ничего страшного, переживу, — фыркает Яку, старательно изображая безразличие. Просто Яку знает, что четырнадцатого января — а они к этому дню уже вернутся в Екатеринбург — будет повтор всей праздничной телепрограммы, и Яку посмотрит всё то, что пропустил. Скорее бы, господи. Прошлый Новый Год ему правда понравился, вот даже без сарказма. Яку только решает не рассказывать, как где-то ближе к четырём утра Лев перепугал его якобы приступом аппендицита, с предсмертными кряхтениями отлежался полчаса, а потом с новыми силами смолотил весь крабовый салат. — А расскажите, как вы летом на поезде ехали, — клянчит очередную захватывающую историю Мияно. Яку невольно застывает и прислушивается — в голове будто рокот выстрелов, вертолёты грохочут лопастями, смутным эхом звенят вдалеке колокола. Поездка проносится перед глазами обрывками тревожных воспоминаний — выцветшие образы как из болезненного полусна, очертания купейных закутков и узкий проход сквозь вагон, прокуренный трясущийся тамбур и стремительный бег рельсов в раскрывшемся дне железного унитаза. Вспоминается Лев, у которого вдруг прихватило живот — где ещё, как не во время стоянки в полчаса. Затем другая станция, на которой Лев пошёл мыть помидоры в вагонный туалет — и застрял там на сорок минут, случайно запертый на ключ проводницей. Лев, который на какой-то из остановок решил выпереться на перрон и оказался отрезанным от своего поезда другим, прибывшим на первый путь, сходил с ума и слал Яку призывы о помощи, пока добрая проводница чужого поезда не открыла для него обе двери тамбура и не пропустила пройти насквозь через вагон. На следующей стоянке погулять уходит Яку — возвращается с кульком пирожков и с ужасом обнаруживает, что вагон с оставшимся внутри Львом куда-то отогнали, а когда вернули, то Льва в купе не оказалось, потому что балбес ушёл в вагон-ресторан съесть котлету. А ночью в кромешной темноте и в адском грохоте колёс кто-то на всю громкость врубает радио — Яку ловит инфаркт на верхней полке и слушает психоделические напевы под гармошку, пока внеплановый концерт так же резко не стихает после чьих-то разъярённых мужских воплей в соседних купе. Он только снова проваливается в сон, как резко подскакивает от возникшего перед ним Льва, который столбом вырос с нижней полки любезно у него поинтересоваться, может ли он съесть оставшийся пирожок. К слову, после съеденного пирожка на следующий день повторяется ситуация с внезапными позывами в самый разгар санитарной зоны с запертыми туалетами — Яку проклинает всё бытие и просто умоляет убрать его на самую верхнюю полку к сложенным пледам и не трогать до самой конечной. — Да нечего особо рассказывать, поезд как поезд, — пожимает плечом Яку, сгоняя непрошенные флешбэки. Некоторые пережитые вещи лучше никогда не ворошить в памяти. — Ну и как в итоге, — отец всё не угомонится, — сложно между странами перестраиваться? — По ощущениям будто из параллельного мира вернулись, — отвечает Лев, раз уж на него упал отцовский взгляд. — Странно снова везде слышать японскую речь, странно видеть так мало снега в декабре. На улицах никто не матерится, нет злых бабушек. Непривычно видеть пустые балконы, ну просто в Екабэ мы в доме напротив изучили каждый балкон, они почти все вещами забиты и по-разному застеклены. А ещё непривычно спать в кровати одному. Надо отдать должное Льву — он хотя бы сам пугается того, что ляпает. Яку снова переглядывается с соусницей, все рвущиеся ругательства удерживает внутри и позволяет неуютной тишине настояться. Поднимает глаза на братьев — два придурка уже вовсю кривятся в нескрываемом отвращении, бестолочи, и ведь тут же надо свизуализировать всё, что не надо, и сидеть показушно морщиться, изображая тошнотворные позывы. Отец хоть рожи не строит, просто смотрит в тарелку, наверняка уже прикидывая, как ближе к ночи напьётся. — Знаешь, ты лучше кушай, ладно? — Яку суёт Льву в рот креветку, встаёт из-за стола, забирая с собой грязную посуду, и уходит на кухню. Всё-таки воспринимать Льва за семейным столом сложно. Как будто Яку головой стукнулся, как на том тренировочном школьном матче — через неделю, кстати говоря, в Нэкому привели Льва, и Яку поначалу считал его последствием удара — и это не то чтобы дикость, а просто поразительно, насколько серьёзно к нему прицепился этот оболтус — тот самый, что тайком сбегал с тренировок и вместо отработки пасов звал семпая на свидание, тот самый, что дулся и грузился, что не дотягивает пока до звания будущего аса, тот самый, что тянул за руку посмотреть на ящерку под лестницей и полез целоваться в тёмной подсобке, где ему на голову упала швабра. Вот оно, вот всё и сошлось. Они оба ударились головой, и потом началась их история. Отец зачем-то тащится следом, вроде как чтобы пошептаться в сторонке — ну всё, сейчас скажет им со Львом выметаться из этого дома, и пусть они своим бродячим цирком живут хоть у всех бывших нэкомовцев по очереди. Но вместо этого он спрашивает с явной насмешкой: — Не думали оформить свои отношения? — Думал оформить Льва в багаж в следующий свой рейс, — Яку сваливает тарелки в раковину и заливает водой. — Я вот всё никак понять не могу, ты нас подкалываешь так или всё-таки благословляешь? — Сынок, ты сам себя подколол так, что все мои шутки теперь меркнут. Мне же просто интересно наблюдать за вами двумя, удивляться, каким ты можешь быть… Не знаю, другим? И это не противно, нет. Но занятно. — Боже, пап, кого ты из себя строишь, анимешного злодея? Неужели так сложно просто сказать, что ты рад видеть сына счастливым? — Сложно, — кивает отец и подозрительно прищуривается. — А ты правда счастлив? Яку вытирает об полотенце руки и оборачивается — мелкие развалились со Львом на диване, смотрят с его телефона, судя по доносящимся звукам, Смешариков и незаметно складывают ему на макушку огрызки салфеток. — Счастлив, да. Настолько, что даже не боюсь сказать это при тебе вслух. Отец недоверчиво оглядывает старшего сына, косится на диванную кучку, залипшую на мультик с восторгом трёхлеток, и едва заметно усмехается. — Ну давай, блять, засоси меня ещё при всех! — Я не видел тебя хуеву тучу времени, я за такое тебя ещё и искусаю всего! — Суга негодующе хнычет и неподдельно всхлипывает, сжимает Яку в объятьях ещё сильнее и настойчиво зацеловывает ему макушку. Младший брат Суги скромно стоит рядом — практически его копия, только чуть повыше, с родинкой под правым глазом вместо левого, зачёсанный иначе и в очках с чёрной оправой. Уютно молчаливый и благодаря старшему брату надёжно укутанный. — Мы не всегда себя так ведём, честно, — оправдывается перед ним Яку, обречённо принимая новую порцию чмоков в щёку. — Может, представишь нас ради приличия? — Ой, точно, вы же друг друга ещё не видели, лохи, — Суга наконец-то отлипает от Яку и выставляет руку в представляющем жесте. — Знакомься, Яку, это мой младший брат — Суга-2. — Меня зовут Юта, очень приятно, — вежливо бурчит младший в шарф. — Не соглашается на Сугу-2, представляешь? — Суга с досадой цокает языком. — Я ему сразу сказал, что “Сугой” ему не быть, одного Суги хватит до жопы, пусть будет тогда “Вара”, чтобы по-честному. — Но меня устраивает моё имя? — неуверенно возражает Юта. — Суга сказал, у тебя кто-то из знакомых в городе есть, — Яку отвлекает его от несерьёзных и явно привычных пререканий с братом. — Ты с ним весь день будешь гулять? — Да, так что не переживайте, я не буду вам мешаться. — Говорит, какой-то друг у него в Токио, во дела, только у меня может быть друг из Токио! И причём не рассказывает про него ничего толком, — Суга возмущённо дуется и поправляет младшему брату капюшон куртки. — Он точно тебя встретит? Ты сам дойдёшь до станции, или мне тебя проводить? — Мы обо всём с ним договорились сто раз, он уже меня ждёт. — Ты точно не потеряешься? Маленький пятнадцатилетний мальчик в огромном мегаполисе? — Мне семнадцать. — Звони мне, слышишь? Я на связи постоянно. — Ты же собрался пить и быть в неадеквате. Суга задумчиво пыхтит и переглядывается с Яку — и правда ведь, такая программа мероприятий и намечена. — Тогда звони Дайчи, если что, — строго велит Суга и поправляет на Юте шарфик — волнение и повышенная тактильность не дают рукам никак успокоиться. — Напиши мне, как встретишься с другом своим загадочным, хорошо? — А до дома моего ты как доберёшься? — спрашивает Яку. — Всё хорошо, я знаю дорогу, я приду вечером сам, — Сугавара младший своей ненавязчивостью нравится Яку всё больше. — Посмотри-и-и на него, как он не хочет доставлять неудобства, такой котичек хороший, — Суга не выдерживает и наваливается на Юту с тисканьями, которые тот стойко терпит, в лёгкой раздражённости прикрыв глаза. — Мы с Яку поздно вернёмся, но ты чтобы уже дома у него к тому моменту был, ясно? У Яку братья есть младшие, но они не будут тебя обижать. — Я им бошки посворачиваю, ты только скажи, — Яку ободряюще улыбается и подмигивает для хитрости. Юта улыбается в ответ — до чего же очаровательный ребятёнок — подтягивает лямки рюкзака и смущённо прощается, обоим машет рукой и убегает в толпу прохожих. Суга наконец-то остаётся с Яку наедине — а значит, пришло время возобновить порыв страстного воссоединения — наваливается на Яку со спины, ловит в кольцо рук и толкает вперёд, шагая с ним в обнимку сросшейся качающейся каракатицей. — Эй, Брейн, чем мы займёмся сегодня? Яку из рук не вырывается и подстраивается под чужой неуклюжий шаг, откидывает голову Суге на плечо и улыбается прорвавшей декабрьское небо лазури. — Тем же, чем и всегда, Пинки, — попробуем завоевать мир и не подавиться от смеха, обжираясь в кафе. — Юта-а-а, надень пижамку, — пьяным голосом тянет Суга и плюхается на диван. — Я уже в ней, — Юта незаметно отодвигает от брата ногу в клетчатой штанине. — Тогда надень ту, которая тёплая. — Я не мёрзну. — Вы точно поели? — Яку упирает руки в бока и оглядывает стол, заваленный упаковками из-под заказной еды. — Обожрались, я бы сказал, — довольно сообщает Мияно, смешно перекатываясь на бок. Кеничи многозначительно икает с пола. Когда Яку с Сугой вернулись из бара, младшие уже в полном составе торчали дома и даже успели поужинать — не оставив ни кусочка старшим, естественно. Отец удачно и загадочно исчез, благоразумно решив не заставать трансформацию своего дома в свинарник и разводить его самому в гостях у своих приятелей или у каких-нибудь дам. Яку протяжно зевает, упёршись рукой в спинку дивана, косит взгляд на поднявшегося с пола и невозмутимо проследовавшего в коридор Кеничи, прислушивается к подозрительным шуршаниям и выходит следом за ним. Приваливается плечом к стене и наблюдает за одеваниями младшего с любопытством. — Далеко собрался? — Как вечер закружит. — Ты на часы смотрел? — Смотрел. Прикольно придумали, чтобы стрелка по кругу мимо циферок плавала. — Ты мне давай не еблань тут. Когда ты вернёшься? — Поздно. — Уже поздно. — Ну… Значит, рано. — Засранец какой, — Яку заботливо одёргивает брату отворот шапочки-бини. — Из полиции тебя не нужно будет ехать забирать, надеюсь? — Ну что ты, я твой стиль не ворую, — Кеничи одаривает старшего хитрожопой улыбочкой и, увернувшись от подзатыльника, ускакивает из дома. Яку запирает за ним дверь, заглядывает мельком в зеркало — неуложенные отросшие волосы сотворили на его хмельной голове восхитительный бардак, который ему искренне лень поправлять — потягивается и возвращается в гостиную. — Что ж, пирожочки мои, вы остались единственные кандидаты на уборку всей этой срани, — торжественно объявляет он, хлопнув в ладоши, и застывает, услышав с улицы странный шум. — Стоп, это чё там щас мотоцикл проехал? — Есть ещё вариант, что это Лев под окнами исполняет тебе битбокс вместо серенады, — хрюкает Мияно, покачивая над головой банкой колы. Яку дёргает его за ухо и подходит к окну, всматривается встревоженно в полумрак двора и пытается выявить доказательства бессовестного угона его младшего брата из родительского дома. — Я серьёзно, его щас на мотоцикле куда-то увезли? — С чего ты взял, что именно его? — вступается Мияно за мелкого. — Да даже если и его, что в этом такого? — С кем он там уже на байках катается, пиздюк этот четырнадцатилетний? — Ему шестнадцать. — В пизду, — огрызается Яку. — Юта, он тебя не сильно задолбал? — Терпимо, — Юта едва заметно улыбается. — Реально, вы либо уберите тут всё, либо в комнату отнесите, папаня же наш припрётся с утра и начнёт вонять, оно вам надо? Юта с Мияно синхронно мотают головами. Между собой они вроде как поладили, но Яку всё равно на всякий случай бросает брату угрожающий прищур, чтобы не обижал гостя. Затем подходит к лениво свесившемуся с подлокотника Суге и выставляет в галантном жесте руку. — Приглашаю целоваться. — Ну наконец-то, — Суга хватается за протянутую руку и отрывает своё разморённое тело с дивана, встаёт на покачивающихся ногах и оглядывается по сторонам. — А где пакеты? — В моей комнате уже давно нас с тобой ждут. — Красота, — Суга разворачивается на полпути и трясёт указательным пальцем оставшимся на диване мелким. — Дети! Вымойте руки, уберите со стола, идите спать, сделайте уроки, почистьте зубы! — оборачивается с гордой улыбкой. — Видал? Я педагог. — Пиздуй давай, — Яку фыркает и подталкивает Сугу в плечо, чтобы топал уже вперёд. — Вы двое стучитесь, если что. — Стучаться? — Мияно недоумевающе круглит глаза. — А чем вы там собрались заниматься? Мне позвонить Льву? — Отъебись ты от моего Льва уже, я о нём столько не вспоминаю, как ты. В комнате Суга спотыкается о раскрытый чемодан Яку и закатывает чемодану скандал за то, что он создаёт травмоопасные ситуации и к тому же ранил Сугу душевно, напомнив ему о скором отъезде Яку обратно в Россию. Яку даёт ему выговориться и пока занимает себя попыткой прочитать наконец-то курсивную надпись на штанине своих спортивок. — И как это они сохранили твою комнату? — Суга первый заваливается на застеленную кровать, пихнув ногой шуршащий набитый кулёк. — Не переделали под кальянную, не высадили здесь огурцы? — Когда я только приехал, здесь стоял велосипед мелкого, банки с овощами и колесо от машины, так что тут вроде как теперь гараж, — Яку заползает следом и достаёт из кулька бутылку, щёлкает крышкой и осматривается. Особо тут ничего не трогали, в вещах не копались и мебель не переставляли, и даже сейчас можно разглядеть пятно от чая на ковре возле письменного стола — это Куроо совмещал питьё с ржачем и косыми руками, извинялся и пытался оттереть ковёр порошком и щёткой, но только развёл ещё больший срач и извинялся ещё отчаяннее. А ещё в этой комнате Лев смешно подскочил и ударился головой о шкафчик, когда самозабвенно расстёгивал на Яку рубашку и вдруг услышал щёлкнувший замок входной двери, оповещающий о приходе кого-то из домашних. — А Лев сейчас где? — Ребят, вы меня пугаете, он вам всем нахер сдался вообще? — Яку с хохотком отпивает из бутылки и укладывается головой Суге на колени. — Дома он, с роднёй время проводит, чтобы они заскучали по времени, когда он жил отдельно. — М-м-м. А ты был у них? — У Льва дома? С семьёй его типа затусить? — Ну так да. — Не-а. Мне кажется, они меня ненавидят. — За то, что сына их захомутал и вывез из страны? — Конечно, — Яку самодовольно ухмыляется, ловит мимолётный, но ощутимый укор совести и неуютно ёжится. — Да ладно, чё я там забыл? Пусть от меня отдохнёт тем более. Глядишь, и не захочет обратно возвращаться. Он сам не сразу понимает, почему его вдруг перекашивает — просто мысль, просто шутливое предположение, а в голову вдруг вонзается и прокручивается сверлом таким ржавым и скрипучим — а зачем, собственно, Льву куда-то возвращаться? У Яку, допустим, в другой стране карьера, а Лев там что забыл? И чем для него не идеальный момент для того, чтобы осознать наконец, оказавшись снова на родной земле, в кругу семьи и с нахлынувшей со всех сторон японской речью, что снова ехать в Россию он просто не хочет? Да и с какими перспективами? И кого при этом терпеть ежедневно под одной крышей? Яку, например, с самим собой никуда бы не поехал. Вот это да, и как это Яку раньше не задумывался — новый повод для личностного кризиса влетает в голову грохочущим локомотивом и нетерпеливо гудит, готовясь разгрузить вагоны загонов. — Эй, — осторожно зовёт Суга, шебурша его чёлку. — Всё хорошо? Ты чего залип? Чёлка действительно отросла и в незачёсанном состоянии застилает глаза. Суга её наглаживает заворожённо, потому что обожает трогать чужие волосы и всегда страшно рад, когда разрешают. — Ага… — отвечает Яку заторможенно и жмурится, чтобы люстра в щёлочке век поплыла и расползлась лучами по потолку. — Всё супер. И тянется к бутылке, чтобы сомнения скорее заволокло пеленой и вытрясло из разлохмаченной башки безвозвратно.

* два года назад

— Я не доживу до выпускного. — Ты то же самое говорил в школе, только пиздеть и можешь. Куроо страдальчески ноет в кофейный стаканчик. Яку хлещет из своего, не дожидаясь, пока он остынет, не выёбывается на холоде и застёгивает толстовку, пряча под молнию чёрную футболку с масонским глазом. Куроо сидит рядом в контрастной презентабельности, в пиджаке и в жилетке с галстуком, и Яку называет его нёрдом, хоть и признаёт, что выглядит тот всегда шикарно — на его фоне Яку выглядит так, будто просто зашёл с улицы и заблудился в кампусе в поисках туалета. Они сидят на скамейке у запасного выхода не своего корпуса — у своего вечно людно, а здесь на удивление пусто, никто особо не задерживается и чешет дальше в сторону кафетерия или библиотеки, что и выдаёт этому закутку все права. За кустами расставлены дорожные конусы, перекапывают какую-то трубу, и кроме рабочих здесь никто и не снуёт. И лучше сидеть здесь, чем у памятника или в, прости господи, студенческом саду, где ещё и могут доебаться с внеучебной деятельностью — кому-то серьёзно заняться нечем в зачётную неделю? — или начать выклянчивать переписать конспекты. — Представляешь, — Куроо с загадочным видом разворачивает конфетку, — оставил открытый док с дипломной и пошёл спать, а диплом всё равно за ночь не написал себя сам. — Сам же выбрал хитровыебанную тему, теперь у тебя все кругом виноваты. — Давай нажрёмся на выходных? — У меня зачёт в понедельник, у тебя, насколько я помню, тоже. — А после зачёта? — Я подумаю. — Не подумай, а скажи сейчас! Оставь мне хотя бы надежду! — А что ещё мне для тебя сделать? Диплом за тебя дописать? — Ты свой хотя бы начни. — Надо кстати вспомнить, чё у меня за тема была. — А ты точно до сих пор отличник? — Прикинь. — Как мы до сих пор остаёмся отличниками? — Как мы до сих пор вообще живы, лучше скажи мне. Они друг другу сказали на школьном выпускном — прощай и пошёл в пизду. А потом поступили в один университет, в первый день искали корпус, который у них тоже оказался один, посрались у расписания и тут же помирились, чтобы посмеяться над усами какого-то препода, который, как позже выяснилось, вёл у них общий курс лекций. Куроо — свет маркетинга и международного бизнеса, как он сам себя называет — заявил, что у него айкью доктора наук, а позже попросился домой, когда не нашёл южный вход у второго корпуса и путь в читальный зал. Яку, стремительно умирающий внутри от программы отделения финансов, всю первую учебную неделю мечтал уйти с какой-нибудь лекции через окно и тысячу раз пожалел о выборе жизненного пути — выбор больше отцовский, но это уже другой разговор — вот только чёртово самолюбие взяло за горло и заставило вместо побега от невыносимого дерьма в итоге стать в этом невыносимом дерьме одним из лучших. Из холла корпуса раздаются чьи-то вопли, но быстро стихают, потому что всё-таки этот закуток славится репутацией тихого места. Яку с Куроо как-то раз обнаглели в край и расселись здесь курить, и заставший их препод с кафедры экономики обещал обоих подвесить за жопы в актовом зале. А потом сел рядом и тоже закурил. Яку отвлекается на входящее сообщение — у Льва очередной припадок из эмодзи сердечек, и Яку не может при взгляде на экран скрыть дурную улыбку. — Чё там Буба пишет твоя? — Куроо явно сдерживается из последних сил, чтобы не заглянуть беспардонно в чужой телефон. — Чё за Буба. — Буба. Буба и Кики. Не помнишь, что ли? — Мультик какой-то? — Сам ты мультик, мы ж на этой лекции вместе сидели, ты чем слушал? А, ну да, ты как обычно. О Бубе своей и думал. Яку устало морщится и от Куроо просто отмахивается — пускай бредит на своей волне, лишь бы не переходил на латынь — и перебрасывается со Львом парочкой сообщений, пока тот выкрал себе небольшой перерыв на рабочем месте. У них со Львом новая нотка в отношениях — студент и бариста, “роман с ароматом ванили и немножко пенки”, “пиздец со взбитыми сливками” и “пряный латте со вкусом лёгкого гомоэротизма”, Куроо стебал их до иканий от смеха, а потом устал закатывать глаза, пока эти двое флиртовали на глазах у всей кофейни. — Может, с пар свалить? — Яку вяло поддевает кроссовком наваленный под скамейкой посеревший снег. — Когда ж тебя отчислят уже. — Не хочешь со мной? — Съебаться или отчислиться? — Съебаться. — Ой не, у меня доклад сегодня, а после пары к врачу. — Ты дед. — Пердед, блять, отвали, у меня болит нога, шея и жопа. — Шок, дед разваливается в прямом эфире, смотреть без регистрации и смс. — Вот именно после видосов с дедами у тебя потом ноут и кишит вирусами. — Вопрос, как мы до сих пор живы, всё ещё актуален. — И зачем — тоже та ещё загадка. Яку мог бы бесконечно душевничать и шутить с петлёй на шее, но тянуть Куроо за собой в тотальное уныние он не хочет, поэтому с тоскливых тем уводит его сам, в спор и ржач с какой-то ерунды, и небо обманчиво проясняется, и идея прогулять пары как-то отваливается — всё равно Яку не поедет домой и будет слоняться бесцельно по городу, а так хоть в тёплой аудитории поиграет в какую-нибудь залипалку на телефоне. Яку уже однажды поборол порыв забрать документы — третий курс, ноябрь в двадцатых числах, поздние пары и вечер бетонной плитой на перебитый вдох — помнится отчётливо, как бродил под фонарями, поглядывал на горящие окна этажа деканата, прикидывал разговор и последствия, слушал музыку в одном наушнике и проклинал сломавшийся второй, перескакивал треки, выбирая самые долбящие в голову, и курил у знака, запрещающего курить на территории университета. А потом решил — плевать бесконечно. Добьёт этот курс, за ним и последний, время в любом случае пролетит быстро, а дальше хоть бездна, в которую в мантии выпускника с разбега. И не то чтобы отпустило — притупилось, отложилось дрелью в висок на какой-нибудь другой неудачный день в календаре. Тот ноябрьский вечер обошёлся без срывов, и внутренний бардак удачно растрясло тренировкой — одна из причин, почему Яку со школы не может выкинуть из жизни чёртов волейбол. Университет Яку всё-таки оканчивает — с отличием, на радость отцу. Сам же хочет впасть в кому на месяц минимум и стрелять в упор за вопрос “что будешь делать дальше”. Отец ожидаемо зовёт его на разговор. Перспективный сын должен предстать перед ним и предъявить свои планы на будущее, которыми гордый родитель непременно должен остаться доволен. Яку поворачивает ключ в двери своей съёмной квартиры и думает — ему сегодня пиздец. В отцовском доме подозрительно тихо — мелкие то ли куда-то свалили, то ли заныкались по комнатам и подслушивают. Яку и не надо, чтобы они тут вертелись и вякали — Мияно только пошёл во второй класс старшей школы, Кеничи вообще ещё малышня из средней, их пока вопросами будущего не мучают и слава богу. Отец о чём-то нудит с умным видом — зрелище утомительное, поэтому Яку стоит к нему полубоком и разглядывает в стеклянном шкафу расписные чашечки. Сервиз подарили отцу на работе, он его как-то вытащил из шкафа по просьбам ноющих сыновей и устроил цивильное чаепитие для интеллигентных людей — Мияно разбил чашку спустя пять минут, отец обозвал всех своих отпрысков рукожопыми дикарями и убрал сервиз обратно на полки. — Ну? Что надумал дальше? Яку смотрит поверх чашек и усмехается своему отражению в зеркальной стенке шкафа — надумал сходить нахуй со своим престижным дипломом, вот такой я уморительный. — Решил, что никогда не пойду работать по профессии, кошмар как заебали эти финансы. Повисшим молчанием эти чашки можно расколоть. Яку медленно оборачивается — отец пялится так, будто его сын рукой рассёк пространство и достал из портала в потусторонье кролика. — Что ты несёшь? А нахуя ты отучился тогда? Яку дурашливо пожимает плечом. — Чтобы ты не долбил мне мозг? Завораживает, когда растущая шкала бешенства — это чьё-то лицо. Отец поднимается с дивана, багровеет за секунды и, судя по пристальности взгляда, надеется стрельнуть из глаз лазерами и испепелить сына в кучку пыли. Орёт он зрелищно. Нарезает круги по комнате, грохочет кулаком по столу, кидается как будто бы с намерением бить, но пока больше шугает. Яку в его поток ругани вяло вбрасывает что-то в ответ, но только распаляет чужой гнев и с упоением выслушивает, какое он разочарование по всем фронтам и инфантильный кретин с манией величия на пустом месте. В какой-то момент он подлетает резко, и Яку отшатывается инстинктивно, в слепую ловит рукой шкаф для опоры, смотрит исподлобья — в детстве надеялся отца перерасти, а в итоге даже не догнал. Отец бурно жестикулирует, и толком не разберёшь — просто ли он трясёт руками или всё-таки замахивается. Яку почему-то не боится. Когда Суга загремел в реанимацию, когда в драке с какими-то отморозками у Куроо за спиной блеснул нож, когда Лев подозрительно долго ехал до него на машине и не отвечал на звонки — боялся. А сейчас нет. Спрашивает со смешком: — Драться будем? Отец то ли от злости дёргается, то ли от момента отрезвления. Ярость откатывает с лица, сменяясь отвращением, черты изламываются во что-то желчное и едкое. — Да нахуй ты сдался мне. Говна кусок неблагодарный. Разворачивается и отходит на кухню, стучит об стол пепельницей и щёлкает зажигалкой, распахивает шкаф и звякает стаканом, но вспоминает, видимо, что ему вечером ещё вроде как за руль, и хлопает дверцей с таким грохотом, что за спиной чашки заходятся тихим жалобным звоном. Яку выжидает пару секунд, убеждаясь, что тяжёлые предметы в него пока не летят, спешно разворачивается и выскальзывает в коридор. В прихожую тут же выглядывают перепуганные братья — комично таращатся, озираясь по сторонам, подходят крадучись и обступают Яку суетливой стенкой, будто на всякий случай прикрывая от возможной угрозы из комнаты. — Чего там у вас стряслось? — Кеничи лезет чуть ли не нос к носу и перехватает Яку за плечо. — Ёбнул тебе, да? — Мияно разглядывает лицо брата, проверяя наличие ссадин и синяков. — Что ты натворил, тебя отмазать? — Мы можем сказать, что это наши сигареты. — Или что это наша пивная банка в мусорке. — Или что это наш Лев. Яку криво усмехается, отшатываясь от них обоих, поправляет дрожащими руками ворот худи и встаёт над свалкой кроссовок. — Не, ребят, спасибо, — мажет неуклюже рукой по стене, пока обувается, и набрасывает капюшон. — Последний косяк я всё-таки возьму на себя. Мелкие встревоженно переглядываются. На редкость серьёзные, с перепугу сбросившие с себя привычную ауру шуточек и подколов, втягивать их в свою идиотскую драму Яку не хочет совершенно. — Он уезжает вечером, так что ты приходи, — говорит Мияно шёпотом, мельком оглянувшись в сторону гостиной. — Лучше вечеринку закатите, — Яку щипает его за нос, улыбается подбадривающе — выходит так себе, потому что в ответ чуть ли не хныкают — и убегает из дома. Из дома, в котором по сути уже и не живёт, и драма больше подростковая, капризы мальчишеские и хроническое упрямство, но чем не вечная юность — собачиться с родителями, хлопать дверьми с обидой на мир и не знать, как жить эту жизнь. День лучше не станет, погода испортилась в конец, пока Яку ломал комедию в домашних стенах, небо чернотой обрамило крыши и теперь, будто специально дожидалось, опрокидывается на город ливнем — настигает внезапно в лабиринте жилых домов, заливает будто из мести кому-то и обступает шипящей стеной. Яку матерится под нос и сворачивает к ближайшей детской площадке, добегает до горки, забирается по лесенке и прячется под навес в виде домика, чихает злобно и закуривает, чтобы хоть чем-то себя занять. Убежище продувается со всех сторон, но хотя бы укрывает от дождя, и застрял здесь Яку явно надолго, потому что у дождя в планах только усиливаться, а он уже замёрз как бездомный щенок. Почему ты не побежал до метро, почему не поехал домой, почему не можешь просто жить как все и не выёбываться чего тебе вечно не хватает почему ты такой тупой и это при твоих-то мозгах и способностях — По спине гуляет задувающий под худи ветер, Яку натягивает тряпку с передней стороны, чтобы хоть как-то прилегала и удерживала тепло, но тепла уже и нет толком, потому что сам он уже сплошная скрючившаяся ледышка на ледяной горке под ледяным дождём. Время размывается и не высчитывается, порыв на грани отчаяния, зашкаливающей жалости к самому себе и потребности уткнуться в чужое плечо, и Яку его не успевает перебороть — достаёт из кармана телефон и трясущимися пальцами набирает сообщение. ты дома хоть, надеюсь? Лев отвечает не сразу — наверняка жуёт молочные булочки в кругу любящей семьи и хохочет с дурацких телепередач. Набитое свинцом небо простреливают новые раскаты грома, и Яку невольно вздрагивает. дома, а ты? )) так прости, твой мальчик ебанутый где ты сейчас? на улице ахах пришлось экстренно ретироваться после неудачного разговора с отцом слушай я просто захотел тебе написать, мне вовсе не надо чтобы ты попёрся меня искать щас лить этот пиздец перестанет и я поеду к себе БЛЯТЬ ГДЕ ТЫ Я СПРАШИВАЮ Яку таращит глаза от такой настойчивости, шипит и объясняет Льву, где находится. Просто прекрасно: сам из-за придури оказался в непогоду без нормальной крыши — отъехавшая крыша по жизни — так теперь ещё и Льва выдёргивает из тепла, заставляет переживать и бежать искать его, идиота, как потерявшегося в подворотне беспризорного котёнка. Плюётся с самого себя, докуривает и достаёт сразу новую — зажигалка в замёрзших пальцах высекает искру не с первого раза и злит — затягивается и роняет голову к перилам горки, ледяным об ледяное, бессмысленность в какофонии барабанящих капель, сам себе подкидыш в дождевой завесе, выпадает из времени и запоминает только холод с ветром и нарастающий в голове гул, будто самолёт летит к полосе без огней и без мягкой посадки в планах. Яку очухивается где-то спустя полчаса, когда слышит приближающиеся шлёпающие шаги — Лев идёт через детскую площадку под зонтом, маневрируя по размытому песку между лужами и грязевым месивом. — Ой-ой, стой вон там, замри, — Яку машет на Льва руками, заставляя того растерянно остановиться сбоку от горки. — Я как будто ёкай, живущий на детской площадке, а ты пришёл отправить меня в мир духов. — Я рад видеть тебя игривым, но что всё-таки случилось? Яку чихает в ворот, морщится устало и тушит очередную сигарету о перила, щелчком пальцев отправляет скрюченный окурок в ближайшую лужу и прячет в карманы оледеневшие руки. — Сказал бате, что не хочу работать по профессии. И по его рекомендации тоже. И что закончил универ по сути просто для того, чтобы он отъебался от меня со своей вышкой. Лев ловит изумлённый ступор в смеси сочувствия и растерянности, смотрится одновременно строго и умилительно под этим салатовым зонтиком с лягушачьими рожицами. В куртке пришёл и в шарфичке — молодец, не то что Яку, выпершийся из дома в продуваемом мешке на голое тело и не удосужившийся даже глянуть прогноз погоды на день. Яку ёжится от пробежавшей холодной волны и для согрева стучит прижатыми к груди коленями. — Сказал, что хочу продолжать играть в волейбол. — А он? — Сказал, что я еблан. Он-то рассчитывал, что я хоть после универа перестану хуйнёй страдать, раз со школы не успокоился. — Но ты же крутой игрок, почему он до сих пор всерьёз тебя не воспринимает? Спортивная карьера разве не карьера для него? — Зайчик мой, он хотел в банк меня пристроить или в корпорацию, а я ему сказал, что мне нравится за мячиком бегать, я в его глазах детсадовец без мозгов. Мой отец всю жизнь дрочит на имидж образцового японца в деловом костюмчике с расписанной наперёд жизнью и с нагретым местом в офисе, поэтому его ахуй вполне ожидаем, когда старший сын заявляется к нему сообщить, что его идеальную картинку идеального японца он провертел на хую и намеревается продолжить играть в спортсмена. Удивительно ещё, что с балкона не спустил за такие охуительные новости. — Ты не играешь в спортсмена, — мрачно одёргивает его Лев. — Ты и есть спортсмен. Причём охуенный. Яку отводит взгляд, дёргается от задувшего в капюшон ветра и смотрит, как город в прорези домов теряет очертания за пеленой дождя. Вот он хуй его знает, если честно. Когда он смотрит на Бокуто, на Мию или Ойкаву, то как-то понимает сразу — вот это спортсмены. Припизднутые на всю голову, но профессионалы, посвятившие волейболу себя полностью. А потом для сравнения смотрит на себя — и ощущение, что вот-вот позовут с мячом обратно домой, чтобы учил уроки и не ловил в пустую башку ветер. — Поменять клуб кстати хочу. — На какой? — Не знаю ещё. Я бы в другую страну вообще перевёлся. — Ого. Тоже в Аргентину какую-нибудь или Бразилию? — Ага, или в Россию, прикинь какой прикол. Воображение не заставляет долго ждать, рисуя идиллию в далёких заснеженных краях, тонущие в сугробах домики и свет в окошках, образы смутные и подсмотренные с картинок, и посреди зимы и безлюдья есть только он и Лев, тянущие за верёвочку санки в гору и потирающие красные от мороза щёки вязаными рукавичками. Как застывший момент под стеклом снежного шара, как вырванная страница из книги сказок — не его детства, не его страны. Лев задумчиво молчит. Не знает, как ему идёт на пару с Яку в шапочках с потешными помпончиками лепить снеговика. Не знает, какой Яку наивный мечтатель, раз всерьёз думает, что Лев бросит семью в Токио, загорится идеей рвануть навстречу многообещающему нихуя и потащится с ним в чужую страну доказывать, что романтика жива. — Скатись, — просит Лев тихо. — Да я уже. — Ко мне вниз скатись, юморист. — Внизу лужа и срань, изговнякаю штаны классные, не хочу. — Я тебя поймаю. — Лев, я был с тобой в одной команде. Знаю я твои реакции. — Я поймаю, слышишь? Обещаю. Яку сперва кривится недоверчиво, но стушёвывается невольно, наткнувшись на этот особенный взгляд, после которого даже у него едкая реплика вылетает с опозданием. Лев встаёт перед самым спуском, расставив над лужей ноги, хмурится и держит руки наготове, отложив на землю зонт. Смотрит на Яку снизу вверх с вызовом и с распалённым упрямством. Яку с трагичным вздохом выбирается из-под навеса и садится на самый верх горки, отталкивается обречённо от перил и скатывается в расставленные руки. Лев ловит его в самом низу, не дав съехать в лужу, садится рядом на край, прячет под зонт и обнимает, слегка ошарашенно считывая дрожь с чужих плеч. Где-то здесь Яку и сыпется — ознобом судорожным и комом посреди саднящего горла, ломота подкатывается под рёбра и дробит вдох — смотрит неотрывно через заслоняющее плечо на серый дом в решете тёмных окон и чувствует, как к глазам подступает резь. — Это жутко, скольким ты себя грузишь и сколько всего в себе таскаешь, — Лев ведёт носом по растрёпанным влажным волосам. — Куда в тебя вмещается только, ты же… — Мелкий, да? Лев виновато закусывает губу. Обычно раскаяний по поводу подколов из-за роста при нём не наблюдается, но сегодня удивляют все. — Ну… — Нет, молчи немедленно! — Яку толкает его в плечо и тут же вцепляется, чтобы ни в коем случае не отстранился. — Я мелкий, да! Мелкий и пиздючный! Один мелкий я творит столько хуйни и о хуйне постоянно думает. Я крошечный, я устал и хочу в кармашек. Шмыгает резко и громко — досиделся тут до соплей, потому что не ревёт же он, в самом деле — сворачивается от холода в клубок и валится Льву в объятия, подтянув колени и уткнувшись носом в широкую грудь. Лев прислушивается к прижавшемуся к нему ворчливому комку, обнимает крепко, но растерянно — мол, что мне с этим делать, как это защитить? — Тебя трясёт всего… — От злости, наверное, я привык. — Нет, серьёзно, сколько ты тут просидел? — Не знаю, Лев, — Яку зарывается глубже в тепло обнявших рук, надеясь полностью в него врасти и исчезнуть уже наконец-то. — Нихуя я не знаю. Оно ни черта не перестаёт лить, заходится шипением об асфальт и разбивается о купол склонённого зонта — Яку закрывает глаза, чтобы с шелестом ливня слился собственный белый шум. Лев притаскивает Яку домой — в отцовский дом, а не в его съёмную, Яку возмущён, но слишком стучит зубами, чтобы как следует выругаться. Встречающие на пороге братья не знают, кому больше удивляться — припёршемуся без приглашения Льву или вцепившемуся в него трясущемуся Яку, в чёрном капюшоне и с видком наркомана при ломке. Отца, как и предупреждали, дома нет — вот уж с кем меньше всего сейчас хочется пересечься. Яку ведут в его комнату — прутся какой-то дурацкой ритуальной процессией, Яку хочет их всех обстебать и попросить сбавить градус драмы, но его колотит так, что хочется просто поскорее спрятать себя во что-то тёплое и не наблюдать рядом с собой ни единой живой души ближайшую вечность. В комнате с него бесцеремонно стягивают худи — Яку не успевает негодующе зашипеть, как на него уже надевают чью-то домашнюю кофту, вроде как одолженную у Мияно, а затем он и вовсе оказывается в горизонтальном положении, трясётся и скрючивается в комок, пока его суетливо укрывают одеялом и уложенным сверху вафельным покрывалом, попутно сунув подмышку градусник. Заправляет всей этой сложнейшей операцией по укладыванию Яку в кровать Лев — спросим экспертов, как говорится — он же подтыкает одеяло со всех сторон и выстраивает из него кокон, оставляя открытым только сопливый нос, до которого к тому же ещё нужно добраться. Мелкие притаскивают в комнату аптечку и мрачно пялятся в пиликнувший градусник — Кеничи от волнения грызёт ноготь, и не хватает сил, чтобы потянуться и шлёпнуть его по руке. — Мы, это… Не особо уверены, что тебе из этого давать… — Мияно растерянно перебирает лекарства. — Поэтому лучше подскажи сам, как тебя лечить. Яку страдальчески вздыхает в протянутую ему корзинку и вытягивает из-под одеяла руку. Ладно мелкие, но Лев тоже выпучивает беспомощно глаза, очевидно тоже не представляя, чем из этой свалки медикаментов напичкать свалившегося на них больного — команда спасения настолько обречённая, что легче сразу позвонить Матсукаве из Сейджо и попросить его организовать прощальную церемонию. — Вот это высыпьте в кипяток и тащите мне, — Яку вылавливает из кучи коробок пакетик с жаропонижающим, отдаёт Мияно и шебуршит дальше, находит блестящую пластинку с таблетками и щурится, чтобы прочитать название. — Вот эту дадите мне через четыре часа, если температура не спадёт. Он всё-таки одёргивает мелкого за руку — Кеничи оставляет ногти в покое, мешкает пару секунд и решает, остаться ли в комнате, но всё-таки уходит на кухню следом за Мияно, ускакавшим включать чайник. Яку остаётся со Львом наедине — мысленно извиняется за идиотский выкидон и за то, что вынудил с ним возиться, смотрит с выражением искренней вины, насколько это сейчас позволяет его замученное лицо, но получается только смешно надуться. — Нездоровится мне, представляешь, — хрипит он жалобно, дёрнувшийся в очередной раз от прошившего озноба. — Потому что ты не бережёшь себя, — Лев обнимает Яку поверх покрывала и укладывает голову рядом с торчащим носом. — Вот и как тебя оставлять одного? Яку хочет высунуть руку и пальцами перебрать скосившуюся вбок чёлку, открывая лоб и вглядываясь в нефритовые переливы по сколу зрачков, но держит ледяную ладонь под щекой, чтобы хоть немного остудить горящее лицо. — Не оставляй?.. Лев улыбается теплом кошачьим-сонным — уютный такой и домашний, всем видом напрашивается, чтобы его утащили под одеяло обниматься и вытирать о плечо сопли. И Яку обычно так не расклеивается, а тут в вагоне метро едва держался на ногах, без сил уткнулся лбом в стоящего к нему вплотную Льва и дремал под баюкающий стук колёс, придерживаемый под руку и прикрытый курткой от случайных сквозняков. И плевать было на людей вокруг, и людям было плевать в ответ. Всегда бы так. — Не знаю, почему меня вдруг так развезло. На нервной почве, наверное. — Ну или потому что ты кроха. — Вылезу пинаться сейчас. — Чш-ш-ш, не надо, — Лев зарывает в кокон руку, чтобы проверить лоб. — Ты горячий такой, беда. — Хых, да-а, я такой. Смешок благополучно срывается в кашель, который Яку глушит под укрывшими его одеяльными слоями. Из носа нещадно течёт, и Лев заботливо подкладывает рядом с подушкой пачку бумажных носовых платочков. В комнату неловко возвращаются мелкие с кружкой — додумались, надо же, не принести больному буквально кипяток. Яку приподнимается на локте, кривится и почти залпом выпивает мерзкую цитрусовую дрянь, ныряет обратно в свою нору и сворачивается уже привычным клубком. Лев тут же поправляет на нём одеяло, пока Мияно с Кеничи снова переживают кризис и не находят себе места в своих же стенах, топчутся в дверях и всё-таки выходят наружу. Лев тоже не задерживается, решая последовать их примеру и обеспечить больному покой, снова подкладывает поближе платочки и тянется к старательно зарывшемуся лицу. — Спи и выздоравливай, — просит он и целует горячий лоб, не удерживается и жмёт на нос, улыбается и осторожно отстраняется. Развёл тут щемящую нежность и смеет посреди такого бросать, негодяй, Яку хочет протестующе замычать, но только молча провожает взглядом и закрывает глаза под щёлкнувший выключатель. Он сегодня и так превысил лимит уязвимости и нытья, куда ещё ему силой рядом с собой удерживать и заставлять слушать свои дедовские хрипы. Он остаётся один в темноте, трясучка полностью ещё не отпустила — всё-таки нервное, всё-таки довели. Напрягает страшно, что братья со Львом о чём-то ещё и беседуют. В комнате ни черта не слышно, о чём они там бубнят, и ведь мелкотня может же втирать Льву какую-нибудь чушь, пригрозить ему оставить их брата в покое или ещё какой-нибудь бред. Охуели там, думает Яку. Шутки шутками, но ведь на самом-то деле он за Льва пиранью вопьётся и изорвёт любого, и хочется подскочить прямо сейчас и открыть всем эту чудесную правду, но решат же, что он просто в лихорадочном бреду или вроде того. И да, Мияно с Кеничи любят поржать над Львом, но кто не любит? И это же не всерьёз всё, и Яку ведь как Элли, а его братья-ебантяи — как Крэш и Эдди, и Яку сейчас готов сам с себя ухохотаться в одеяло за сравнение своей семьи с персонажами Ледникового Периода, вот даже жалко, что он тут лежит один в темноте и никто не знает, какой он охуительно смешной. Вскоре Яку вырубается — всё-таки быть таким смешным весьма утомительно — а когда снова выныривает в шаткую реальность, то по звукам с первого этажа определяет, что Лев собрался уходить. Он уже порывается возмутиться и выбраться из своей одеяльной гробницы, но пока промаргивается и расшевеливается, уже щёлкает входная дверь, а чуть позже в комнату снова приходят мелкие. — Куда он попёрся, чего не оставили его тут? — Тихо, — Мияно садится перед кроватью на колени и успокаивающе похлопывает по одеяльному бугру. Кеничи садится рядом на край матраса. — Нахер он сдался тут. — Слышь! — Да не выгоняли мы его. Сказали, что поухаживаем за тобой, и велели ему не переживать. — И вы правда будете ухаживать? — Да, мы принесли тряпочку. И действительно, притащили на тумбочку тарелку с водой, Кеничи купает в ней свёрнутое кухонное полотенце, не выжимает толком и кладёт на лоб. — Да ну бляха, ну зальём же всю подушку щас! — Яку дёргается от холодной воды, потёкшей на шею и за уши, но перехватывает отпрянувшую виновато руку и возвращает на место. — Да всё-всё, оставь. Охрененно. Кеничи послушно держит тряпку на лбу и пальцами ловит сбегающие вниз капли. В любой другой ситуации из вредности подшутил бы над старшим, но сейчас пугающе серьёзен — хочется потянуть его за щёки, чтобы улыбнулся уже и сверкнул своими дурашливыми брекетами. — Чё вы как сиротки в деревне, у вас что, всяких там охлаждающих пластырей на лоб нет? Мелкие синхронно мотают грустно головами. Бедные, столько раз их за сегодня озадачивали в собственном доме, и брат придурошный ведь вроде и съехал, а тут вдруг свалился им таким сюрпризом, а что если они и правда собирались устраивать вечеринку, но нет, придётся нянчиться с соплючным старшим, которого как карапуза продуло на детской горке. От лекарства стремительно утягивает в сон. Яку сонно моргает на торчащее перед его лицом лицо Мияно, вспоминает зачем-то, как он только едва начал ходить, отец буквально на секунду отпустил его руку, и малой понёсся тут же, навернулся и влетел лицом в асфальт. Рёв поднялся сиреной, и Яку-шестилетка ещё долго потом видел это во сне — кровавое месиво вместо рта. — А если через четыре часа температура не спадёт, нам вызвать врача? — беспокоится Мияно. — Как хотите, мне всё равно, — бурчит из-под одеяла Яку, уже не силясь даже удержать глаза открытыми. — А если ты умрёшь, нам можно будет из твоей комнаты сделать караоке-зал? — спрашивает Кеничи, убирая мокрое полотенце обратно в тарелку. — Да хоть коноплю тут выращивайте, только музей тут мой не устраивайте. — Никому не нужен музей в твою честь. — Свиньи. — Спи, — велит Мияно и одновременно с Кеничи осторожно наглаживает Яку по голове, поправляет раскрывшееся одеяло и садится на место, сложив на кровати руки и опустив на них голову. Яку против временного небытия не возражает. Он уже почти засыпает, но успевает спросить: — Что вы там ему наговорили, оболтусы? Мелкие молча переглядываются между собой — Мияно усмехается и поглаживает одеяло, будто оно уже успело срастись с Яку в единое целое. — Сказали, что никому бы в жизни не доверили нашего старшего брата — но для Льва мы делаем исключение. Яку просыпает остаток дня и ночи, пару раз в полусне поднимает руку для градусника, что-то бурчит в ответ на расспросы о самочувствии и снова отключается — уже и не помнит, когда в последнее время так высыпался. Окончательно просыпается утром в восьмом часу — в животе урчит так, будто в комнату сползлись все бродячие коты района. Выбирается из-под одеяла, снимает постель и застилает покрывалом пустой матрас, тащит скомканное бельё в ванную и там же переодевается в свою сушащуюся худи, оставив домашнюю кофту на стиральной машинке — сам не в восторге столько наследить, но пусть ему скажут спасибо, что его нигде не стошнило, хотя настроение располагало. На кухне Яку выбирает что бы втихаря съесть — вспоминает мимоходом про пустой холодильник на съёмной, вздыхает — организовывает себе бутерброд с кофе — последняя его дерзость в этом доме — завтракает сам, а после решает пожарить блинчики, удивившись наличию в доме всех нужных продуктов. Попутно меряет температуру — жар за ночь спал, это у него как со срывами, вспыхнуло и отпустило, будто наваждение. Готовые блинчики он оставляет на столе под крышкой с полотенцем, убирает после готовки кухню и поднимается к мелким — оба спят, но Яку нужно предупредить хоть кого-то, что он уходит. Он заглядывает в комнату Мияно, уже думает не будить и просто оставить записку, но малой просыпается сам, встревоженно дёрнувшись и оторвав от подушки голову с торчащим хохолком. — Ты чего, ты куда? — Мияно сонно щурится и тянется за телефоном проверить время. Яку замечает, что у него будильники выставлены на каждые два часа. — Ты чё разбегался, тебе уже лучше? — Лучше, температура спала, так что я поеду домой. — Ты и так дома. — Всё ты понял, — бросает Яку не к месту резко, осекается и треплет растерянного спросонья брата по голове. — Ложись спи дальше, а то скакал туда-сюда всю ночь. Я вам там завтрак оставил, хоть поедите по-человечески. Мияно что-то говорит сквозь зевок, но Яку не вслушивается, уходя из комнаты и прикрывая за собой дверь. Прикидывает на глаз, чем ещё можно помочь этим стенам, и делает вывод, что лучшее, что он может сделать для этого дома — это уйти. Вопрос о переводе Яку начинает решать в этот же день — тянуть бессмысленно, да и голову уж слишком сверлит мысль, что пора бы от всех свалить. Когда Яку подписывает контракт с российским клубом, ему кажется, что он постигает какой-то запредельный уровень сюрреализма. Вот уж действительно судьбоносная для него страна — ироничнее этого только факт, что он лев по знаку зодиака. И в голове как-то не особо пока укладывается, что он творит и куда собрался, ещё и название города прочитывается не с первого раза — отличное начало, прям вот чувствуется, что он не пропадёт. — Серьёзно? Россия? — поражается Куроо, который из стран ожидал какую-нибудь Англию или ту же Бразилию. — Тебя перевели или сослали? — А что, клубы попрестижнее в тебе не заинтересованы? — язвит отец, с которым Яку не собирался в ближайшее время общаться, но поставить его в известность всё-таки пришлось. — Что теперь будет с нами? — спрашивает обречённо Лев, и почему-то именно его вопрос прилетает ледяным обломком в затылок. Яку застывает над коробкой с вещами. Сборы предстоят утомительные, часть вещей везти обратно в отцовский дом, что-то взять с собой, а Яку не хочет ничего собирать и просто мечтает о мгновенном телепорте в то самое заветное место, где у него всё хорошо. — Мы просто будем, — пожимает он плечом, не находя сил смотреть куда-то мимо стены. — Немного дальше друг от друга, но… — Намного дальше, — упрямится Лев — в голосе обида сквозит такая, что у Яку внутри всё сжимается и чахнет. — Ты хоть представляешь, как редко мы будем видеться? — Не представляю, — Яку нервно усмехается и всё-таки оборачивается — улыбается вымученной кривизной, ближайшее будущее вырисовывается каким-то мутным и дурацким. — Поехали со мной? Ты вот всё не вёз меня на родину своих предков, пришлось мне организовать всё самому. Лев в ответ смотрит с такой смесью вины, бессилия и отчаяния, что приходится притормозить. Яку понимает, что просто бессовестно на него давит, отмахивается и безопасно съезжает с темы — надо всё-таки знать меру и своё место, и Лев ему вообще ничего не должен и уж точно не обязан паковать вещи следом за Яку только из-за того, что тому в задницу прилетела великая идея и неведомые дали поманили на поиски самого себя. Отец, конечно, как всегда впереди всех спешит поднасрать — то ли так по-ублюдски провоцирует, то ли реально не верит, что у его сына охрененные спортивные результаты, ещё и эти его скептичные ужимки и едкие замечания, от которых подкатывает тошнота. Яку со злости пинает набитую вещами коробку, сползает по стене на пол и сжимает голову в тисках пальцев. Он сам не знает, что его ждёт в чужой стране и ждёт ли вообще хоть что-то, у него амбиции бьют вперемешку с желанием покрутить самому себе у виска. Он не знает, как будет учить язык, как будет общаться с сокомандниками, как без нервного срыва будет ходить в продуктовый за хлебом и сыром и интересоваться свежестью продаваемой картошки. И он не знает, что ждёт их со Львом — отношения на расстоянии не так уж его и пугают, и выживать в незнакомой стране всяко легче со знанием, что кому-то ты, лягушонок-путешественник с сомнительными целями, всё-таки нужен. Но вот только Яку сомневается, что такие занимательные перспективы по душе Льву — малец и так потратил на него столько времени, так что, возможно, будет даже рад такому весомому поводу всё закончить. Яку опять это делает — под наплывом мечущихся мыслей сжимается в комок, пока никто не видит, каким уставшим и запутавшимся он может быть. Он знает, что один он всё-таки справится. Будет ли ему при этом чертовски херово — даже сомнений нет, господи. И что самое важное — он до воя в потолок не хочет ничего заканчивать. За три дня до переезда Лев вдруг заявляет Яку, что поедет с ним. Яку хочет его отговорить, потрясти за плечи и образумить беспечно влюблённого в него дуралея — но вместо этого облегчённо выдыхает.

*

Яку ногой прихлопывает дверцу холодильника, протыкает трубочкой коробку с соком и отпивает полглотка — ледяное, лучше пощадить горло и не выделываться. С момента разговора с Сугой прошло два дня, а идиотская мысль до сих пор не отпустила — Яку вынудил Льва уехать вместе с ним, но сейчас тот наконец-то образумился и в этот раз останется в Токио. Яку по жизни старается придерживаться мудрого и проверенного принципа — если тебя что-то тревожит, то иди и поговори об этом напрямую и желательно ртом. Яку постоянно долбит этим Куроо, Сугу, по возможности братьев — и ни черта не делает так сам. Также он не раз убеждался, что порой грызущая и невыносимая мысль может показаться совершенно бредовой и не заслуживающей столько внимания, если поделиться ею с кем-то вслух, но здесь всё упирается в другой принцип — нежелание грузить ближних своих. Суге он вот буквально на днях отчитывался, как у него всё хорошо, об этом же он поведал Куроо, с которым тоже удалось встретиться и ужаснуться тем, во что человека превращают предновогодние дедлайны. Среди прочих Яку увиделся ещё и с Бокуто — тот накинулся на Яку с наболевшим вопросом, а именно почему из всех городов России Яку не выбрал Якутск и не стал там мэром. Судя по сияющему рядом с ним Куроо, город на карте нашёл именно он. Яку смотрел на них обоих в тревожном молчании и не верил, что умудрялся по этим людям скучать. Яку с отрешённым видом проходит мимо Мияно — брат сидит на высоком стуле за подобием домашней барной стойки, подъедает из развороченной пачки крекеры и тыкает в телефон. У Яку нет привычки подглядывать в чужие переписки, но он проходит почти вплотную, и глаз сам цепляет то, от чего прошивает ступор посреди кухни. — Стоп, это что, Юта? — Яку уже без стеснений заглядывает в чужой телефон. — Младший брат Суги отправляет тебе селфи и сердечки? Объяснись? Мияно подскакивает на стуле, раскрошив крекер мимо пачки, и оглядывается на Яку с таким испугом, как будто он эти самые крекеры прятал от голодающей семьи и втихаря поедал всё сам. Откладывает телефон в сторонку и глубоко вздыхает. — Понимаешь… Сугавара-сан говорил, что только у него может быть друг в Токио. — Та-а-ак. — Поэтому Юта завёл себе в Токио парня. Яку никогда не был обделён словарным запасом, но сейчас первые секунды предпочитает помолчать. Не глядя ощупывает стул и садится напротив Мияно, смотрит на него пристально, как будто они на пару отыгрывают комичную сценку с подставленным закадровым смехом. — Почему вы… Суга, получается, тоже ничего не знает? Ну так-то да, иначе он давно бы мне растрепал, но тогда почему? Чего вы скрывались-то? — Не знаю насчёт Юты, но лично я думал, что ты не поймёшь. — В смысле?! Алло, я живу с парнем, как я могу не понять? — Ну это не то. — Что значит “не то”?! — Яку стукает кулаком об столешницу. — Ты что, хочешь сказать, что со мной парней пообсуждать нельзя?! Я твой старший брат, ты обязан обсуждать со мной парней!!! — Да тихо-тихо ты, всё я понял, извини, — Мияно с хохотком поглаживает Яку по плечу, успокаивая. — Я даже не знал, что тебе нравятся парни! — Так блин, я тоже? Но это оказалось интересное открытие. — И как давно вы мутите? — М-м-м, полтора года? Мы познакомились в интернете, потом он приезжал в Токио с какой-то школьной хуйнёй, и я его воровал гулять, после этого я к нему катался в Сендай, ну и как-то завертелось всё. Мы поначалу даже не знали, что наши братья дружат, но потом всё равно решили не рассказывать. Яку зажёвывает трубочку и мысленно задаётся вопросом, что не так с этой современной молодёжью. Юта — вот уж действительно весь в брата-чертёныша — казался таким тихоней и одуванчиком, морочил голову каким-то таинственным токийским другом, а вечером сидел с Мияно на диване и притворялся, что они только что познакомились — и всё ради чего? И Суга уже уехал обратно в Сендай, они с Яку погуляли и не обсудили такую новость, не посплетничали про младших братьев до захлёбываний и головокружения? Да как так можно с ними поступать вообще? — Так это Юта с тобой гулять ходил вот сейчас, когда они приезжали? — Ну конечно. — И получается, пока мы с Сугой пили, вы в соседней комнате… Что вы делали, дитя моё? — Ну а ты сам подумай, что мы могли делать в темноте под громко включенное аниме. Яку громко тянет через трубочку сок. Лично он под включенное аниме занимается только одним — смотрит его, мать вашу, и прогонит любого, кто посмеет подлезть его отвлекать. — Мы обнимались и держались за руки, — подсказывает Мияно. — Фух. — И дрочили друг другу. Яку давится соком, шлёпает хрюкающего брата по лбу полотенцем и застилает заплёванные штаны. Мияно, чудища кусок, ржёт и сидит при этом весь красный — ну-ну, рассказывает пусть, сам-то небось своего пацана даже за руку не может взять без инфаркта. Яку, конечно, уважает приватность чужой личной жизни, но желание растрындеть берёт верх над приличиями. Он спрашивает у Мияно, можно ли всё-таки рассказать Суге чудесную весть, что они теперь породнились ещё сильнее. Мияно задумчиво постукивает по столешнице пальцами и спрашивает сперва мнения у Юты — умничка какой, подмечает про себя Яку. Юта вроде как на Мияно за всплывший секрет не злится, но решает рассказать всё брату сам, и Яку вздыхает с лёгким сожалением, что не он принесёт Суге главную сплетню уходящего года. Долго ждать не приходится — Яку вскоре с довольной ухмылкой прочитывает прилетевшее ему на телефон “ЧТО ЗА НАХУЙ ЯКУ МОРИСКЕ ДОБРЫЙ ВЕЧЕР” и ждёт с предвкушением, пока Суга запишет голосовое сообщение. Мияно усмехается и беззаботно хрустит крекером — его отношения с Сугаварой-младшим держались в тайне больше для хохмы, но теперь он рад, что скрываться больше не нужно. Отец скучающе оглядывает пустой рабочий стол, прокручивается на стуле и беспардонно открывает верхний ящик. В ящиках стола нет ничего компрометирующего, но Яку всё равно борется с порывом потянуться с подоконника и ударить его по руке, чтобы не лазил по чужим вещам. — И что же это получается, ты весь сезон играешь в одной стране, а на тот же чемпионат мира поедешь играть за другую? И не жмёт нигде от таких переобуваний в воздухе? — Блин, пап, не начинай опять, — Яку кривится от одной и той же темы на повторе и открывает окно — намёк на то, что отец душнит, и пора проветрить. — Да-да, современный спорт — это об амбициях, самосовершенствовании и деньгах, а не о прижатой к сердцу ладошке под гимн родной страны, вот такая я мразь, плюнь в меня и прогони из дома. Закуривает, отвернув лицо к окну — его комната, его правила. Отец никак не комментирует — после многочисленных выкрутасов сына на его курение он решил просто закрыть глаза. Иногда он даже присоединяется, хоть и напоминает каждый раз, что кое-кто из них двоих вроде как называет себя спортсменом. — А так ли ты на самом деле любишь волейбол? — спрашивает он вдруг с преисполненным видом. — Отличный вопрос, тебе надо быть моим интервьюером. — Может, ты просто держишься за что-то, в чём ты хорош, и боишься это упустить из-за боязни, что нигде больше себя так хорошо не проявишь? Ты игру саму любишь или себя на поле в момент игры? — Я люблю деньги, пап. — Ты понял, о чём я. — Нет. — Вот только не выделывайся сейчас, ладно? Всё ты понял, я знаю, что ты не тупой. Яку удивлённо вскидывает брови — вот так признание, спасибо. Но он и правда улавливает, на какую рефлексию его сейчас пытаются вывести, у папаши же почти садистское удовольствие поддеть чужие слабости и выудить на поверхность тайные комплексы, упрекнуть в затянувшемся юношеском максимализме и в покачнувшейся на голове короне. — А что в этом плохого? Что не так с тем, что я хочу делать то, в чём я хорош, потому что я люблю, блять, чувствовать себя хорошим в чём-то? Почему я не могу быть крутым сейчас, почему я лучшую часть себя должен оставить в школьном прошлом, чтобы годы спустя пересматривать фотки в приступе ностальгии и тосковать по утраченной юности? — Яку затягивается, злясь на себя за пафос уровня кричалок Куроо и его же торжественных речей с поднятым бокалом. — Давай, подъебни меня и поразись, куда во мне помещается столько самолюбия. Заикнёшься про комплекс Наполеона, и я кину в тебя пепельницей, без обид. Отец явно прокручивает в голове желание дёрнуть этот самый ящик за ручку и запустить в оборзевшего сына. Но он только усмехается, теряется в эмоциях между насмешкой и восхищением и запивает всё это пивом — припёрся с банкой изображать тут из себя душевного батю, травящего байки и на хмельной волне тепло треплющего сына по голове, но сомнительная семейная идиллия как всегда не получилась. — И в кого ты только такой… — Может, уже смиришься, что всё-таки в тебя? — Яку саркастично кривится и смотрит на отца выжидающе, пока тот, недовольно цокнув, не отворачивается — правда под дых, которую обоим почему-то всю жизнь сложно признать, смешно просто. Наверное, это всё-таки неприятно, когда ты так старательно себя перекраиваешь, а потом кусок тебя самого стоит перед тобой и тебе в глаза заявляет, какой ты хуёвый — и говорит, собственно, по факту. Наверное, отец знатно прихерел, когда восемнадцатилетний щенок отчитывал его за участившиеся попойки, а в какой-то момент и вовсе дёрнул за воротник и пригрозил пересчитать его лицом дверные косяки, если он посмеет ещё хоть слово гаркнуть и двинуться в сторону младших. Наверное, что-то в голове неприятно так щёлкает, когда подросток, которого ты когда-то с таким упоением в себе придушил, теперь материализуется в живого пацана и называется твоим сыном, смотрит с ухмылками и дерзит тебе с таким бесстрашием, как будто у него с десяток дополнительных жизней в запасе, оспаривает все твои принципы и смеет утверждать, что сможет стать успешным и счастливым без твоих нравоучений, советов и ложной мудрости. Отец говорит: — Надеюсь, твои братья не станут такими, как ты. Яку свешивается с окна, чтобы с ознобом обменяться дымом, отставляет руку и стряхивает пепел по ветру — почти не держится, почти уверен, что не станут ловить. Отвечает: — И правда, куда нам в семью ещё одного такого охуенного. Отец фыркает и спорить не рвётся — под скептичный смешок маскирует явное согласие, как бы нелогично и глупо он ни упирался. Это никогда не была погоня за отцовским одобрением — вот уж печальная была бы картина, ещё и такая бесполезная трата времени. Яку в этой жизни старается только для себя, но отца всегда приятно заткнуть неоспоримыми аргументами вроде “да, пап, я всё ещё отличник, спорт не сказывается на моей успеваемости, ничего себе”, “да, теперь у меня есть высшее образование, наконец-то ты успокоишься”, “пап, российская волейбольная суперлига — самая оплачиваемая в Европе, как насчёт прекратить уже удивляться, откуда у меня деньги?” и не без удовольствия наблюдать, как отец злится и не находит ответных реплик, чтобы эти аргументы отбить. Яку-старший всегда был далёк от спорта, он понятия не имел, как эти самые лиги устроены и как оценивается престиж спортивного клуба, он просто когда-то словил внутренний диссонанс с факта, что его способный сын с блестящим образованием вместо того, чтобы взбираться по карьерной лестнице в офисе крупной корпорации, нацепил шортики и с мячиком подмышкой умчался покорять не вызывающие доверия спортивные вершины — психологическая травма, не иначе, не знаешь даже, бредовое ли это всё или умилительное. И Мориске пытался ему объяснить, как работает чёртов профессиональный спорт — благо, отец в последнее время сравнительно сговорчивее, когда наконец-то имеет хоть какое-то представление о гонорарах сына — и Яку по-прежнему плевать, гордится отец им или нет, но даже его цинично-скептичный фасад порой мог надтреснуть, и из потаённого нутра прорывало что-то детское и обидчивое, отголосками ещё со школы — я правда классный, пап, почему ты мне не веришь, почему ты в меня не веришь, приди хоть раз и посмотри, как я играю. К слову, отец действительно приходил — на тот самый матч Нэкомы с Карасуно. Яку особо по трибунам взглядом не рыскал и про снизошедшего за него поболеть родителя не знал всю игру. Столкнулся он с ним только в коридоре, когда играл в догонялки со Львом — Яку мысленно закатывает глаза на себя прошлого — и наткнуться на отца было неожиданно и дико, как будто отец забаговался и случайно возник в недоступной для него локации, а неловкости встрече добавил Лев, налетевший на Яку со спины и с восторженным вскриком поймавший его в объятия. На удивление быстро он сообразил, что за мужик на них пялится, включил мозг и неловко отпрянул — господи, да они же палились с самого начала. — А что насчёт Льва? — у отца сегодня один вопрос восхитительнее другого, а ещё он как будто читает мысли и это, нахрен, жутко. — В смысле, а что с ним? А, — Яку докуривает, тушит сигарету и закрывает окно, усаживается на подоконник и поворачивается к отцу. — Хочешь сказать, что и здесь всё крутится вокруг меня, и что я просто держу Льва рядом с собой, потому что он каким-то волшебным образом меня терпит, а никто другой не стал бы? Отец задумчиво разглядывает стену — лучший собеседник, всегда на сердце теплота от разговоров с ним. Как он принял Льва — до сих пор загадка века, как он вообще при своей помешанности на правильности не забил сына ногами за то, что тот встречается с парнем. То ли он оказался гораздо прогрессивнее, чем Яку о нём думал, то ли просто в какой-то момент в нём что-то сломалось, и понимание поступков сына вышло за пределы его сил. — Нет, пап, я с ним, потому что я люблю его. Не знаю, зачем ты вынуждаешь меня говорить это вслух, потому что по логике тебя должно затошнить, но мне не стрёмно, знаешь? Как и не стрёмно признать то, что хоть у меня и ужасный характер, и порой я бешусь от всего, что дышит, и хоть я и рвался всегда жить отдельно от всех, я… — Яку обрывисто выдыхает и прикладывает руку ко лбу, устав от собственной тирады. — На самом деле я ёбнусь один, понимаешь? Вот уж потянуло распиздеться, хоть рот себе зашивай. Но Яку, может, год таскал в голове это признание, делил его с темнотой в третьем часу ночи, когда бессонница рисовала теням очертания чего-то живого и обманывала глаз иллюзией движения, и лежащее рядом с собой тело захотелось не выпнуть с дивана на пол, а обнять со спины. И не страшно спать одному, не страшно одному жить, но просто порой счастье накатывает дурное и почти слезящееся от того, что рядом именно он — самый любимый мальчишка, который в день выпуска третьегодок притащил розу, отводил в смущении глаза и краснел цветущей очаровательностью, пока Яку, стойко терпящий щипания в носу, не дёрнул его за галстук и не притянул к себе. Отец как-то слишком затягивает с молчанием, нагнетает издевательски, и успеваешь сто раз пожалеть, что вообще начал душу выворачивать перед этим человеком. — Я часто говорю о том, как хочу покоя и как я мечтаю о дне, когда все вы трое повыметаетесь из этого дома, — заговаривает он наконец-то. — О да, моя любимая песня. — Знаешь, почему я на самом деле боюсь, что однажды не только твоя комната опустеет, но и комнаты этих балбесов тоже? — Почему? — Потому что я тоже ёбнусь один. Яку оглаживает пальцем скол на пепельнице — ею ведь однажды уже бросались, только она не долетела, потому что Яку умеет не только мастерски ловить, но и уворачиваться. На отца не смотрит — резко интересна и пустая стена, и дурацкие потёртые стикеры на боковых полках стола, и часы, в которых три года никто не меняет батарейку. Не напирает и не подкалывает, не разводит на ещё большие откровения — как-то наловчился к двадцати четырём годам определять, когда лучше помолчать. — Погоди, я сбился, как… — Яку оборачивается через плечо и неловко машет рукой. — Вот так? — Да ну нет же, я ж тебе показываю! — Алиса откидывает с плеча хвост и снова выставляет ногу. — Сначала шаг, затем прогиб, потом волна, и уже здесь движение рукой и разворот. Яку ещё раз внимательно смотрит, запоминая кусочек танца, и сбивчиво копирует, наклоняется и рассекает рукой воздух, второй пытаясь не расплескать из бокала шампанское. — Зачем я пытаюсь это повторить? — недоумевает он. — В смысле? Ты же сам смотрел клип и спрашивал, как это он так делает! — Я жалею обо всём! — И даже о том, что вы все пришли сегодня к нам? — А? Нет, это… Наоборот неожиданная приятность под конец года, что-то вроде новогоднего чуда, — Яку прислоняется к столу и разбалтывает блики лампочек в бокале. — Я не думал, если честно, что мне в этом доме будут рады. — А что с тобой не так? — Ну я… Я парень?.. Алиса хлопает ресницами в искреннем удивлении. — Ну да, это бросается в глаза. — Ну и я, как бы, парень твоего брата? Алиса — лучистое очарование, девичье-солнечное в улыбках и во взглядах со смешинками — контраст с той, какой она порой смотрит со снимков фотосессий. Яку видел в зале на столике журнал с её фото на обложке — лицо будто высеченное, мраморное-идеальное, винные губы приоткрыты будто на прерванном слове, ледяная зелень глаз в прицеле острых стрелок. Интересно, а Льву тоже будет вот так охренительно, если его накрасить помадой и так же подвести ему глаза? Пиздец какой-то в голову лезет — от шампанского, наверное. Надо будет выпить ещё. — Милый, наши родители тебя обожают, — успокаивает Алиса, отпив из своего бокала. — Папа так и вовсе от тебя без ума, наконец-то он нашёл, с кем обсудить политику. — Это странно, потому что ему как будто некому было выговориться. — Так и есть, потому что нам он уже всем надоел. — Ну теперь у него появился ещё один собеседник, судя по всему, — Яку показывает в сторону гостиной, откуда доносится смех. Вертит бокал в руке, приглядывается с любопытством. — А что насчёт тебя? Ты ко мне как относишься? Алиса круглит в изумлении глаза и склоняет набок голову — в тишине тонко звенят висячие серёжки с колечками — щурится слегка по-лисьи и улыбается. — Молодой человек, можете не сомневаться, — кивает она, заверяя, — вы украли сердечки всех Хайб без исключения. Яку попадается на своей же попытке засмущать — усмехается неловко и отворачивается, чувствуя, как подцепило румянцем кончики ушей. Алиса разглядывает его с нескрываемым умилением, пока он прикидывает, как бы по-быстрому ужаться до ладошечного размера и спрятаться под чашку. — А чего это вы тут? — на кухню заглядывает Лев — оглядывает обоих настороженно, явно не успев выцепить реплики их разговора и теперь гадая, о чём они втихаря болтают. — А вот секретничаем, — подмигивает ему Алиса и наклоняется к Яку приобнять его за плечо — Яку на долю секунды укалывается разницей в росте, не как со Львом, конечно, но тоже внушительно. — Чего хотел? — спрашивает он. — Я это… — Лев слегка растерянно блуждает взглядом и косится в дверях на Алису — та касается его плеча, будто на удачу, и выходит из кухни. — Можно с тобой поговорить? — М? Да, конечно, — Яку осушает бокал и наливает ещё. — Где уединяться будем? — Не хочешь на крышу сходить? — Вау. А мы туда попадём? — Со мной попадёшь. — У-у-у какой ты, — Яку одобрительно цокает, улыбается и берёт Льва под руку. — Ну что ж, мальчик, покажи мне звёзды. Лев ведёт его по коридору, как по ковровой дорожке, но Яку тормозит его у гостиной. — Ща я только быстро проверю своих, ладно? Лев кивает, и Яку заглядывает в комнату. Картинка поразительная, конечно: два семейства воссоединились в последний день года, потому что неловко как-то друг друга игнорировать, когда ваши сыновья вроде как съехались с серьёзными намерениями и пережили вместе радость, горе и сезонное отключение горячей воды. Свои ведут себя хорошо, даже пока не стыдно за них. Отец выглядит непривычно… довольным? “Счастливый” — слишком громкое для него слово, но он явно расслаблен и даже как будто не ворочает в голове предлог уйти раньше времени. Мелкие на своей стороне стола собирают какой-то деревянный конструктор. Господи, Хайбы ведь наслушались это неопределённое “мелкие” и действительно ожидали детей, даже игрушки вытащили, а узрели двух старшеклассников с отбитыми соцнавыками. Но разочарованными они всё равно не выглядят, да и им ли не знать, каково это — вечное дитё в семье. Отец что-то бурно обсуждает с родителями Льва — Хайба-сан оглушительно хохочет и то цепляет мужа под руку, то роняет голову ему на плечо, шебутная и очаровательная, и отец Льва не держится рядом с ней в какой-то напускной строгости и не одёргивает её недовольными взглядами — наоборот, любуется в открытую и смеётся сам, и Акааши как-то говорил подобное про семью Бокуто — смотришь и не веришь, что в чьём-то доме действительно может быть вот так. Алиса следит за какой-то передачей, отвлекается от телевизора и поглядывает на ковыряющихся мелких, спрашивает, не нужна ли им помощь — те в ответ что-то смущённо бурчат и пододвигают к себе поближе детальки конструктора, как будто их кто-то собирается украсть. Яку идиллию не нарушает и скрывается в коридоре. Накидывает перед выходом куртку, а то Лев включит джентльмена и поделится своей, а потом будет ходить в соплях неделю. Ждёт, пока Лев откроет перед ним дверь, и покидает вместе с ним квартиру — в зале шум не стихает, и их побег остаётся незамеченным. Они едут на самый верхний этаж — лифт в зеркалах, музыка лёгкой романтичности, шампанское пузырится и искрит в выбеленном свете потолочной лампы. Пока сменяются на дисплее цифры, Яку отпивает из бокала и успевает подумать, что жизнь, в общем-то, налаживается. Опасно так думать, потому что такие мысли налаженное обычно отпугивают, но сейчас прям плевать, сейчас прям хочется просто ловить момент и не одёргивать себя за то, что посмел потерять бдительность и поверить, что всё хорошо — как будто с ним так не может, как будто он не заслужил. На крыше город с высоты распадается на маяки — шальная карусель из огней в бесконечном движении, опрокинутое звёздное небо и дрожащий ледяной неон. Видам из екатеринбургской квартиры, конечно, далеко до таких масштабов, но там тоже бывает интересное: как-то раз в доме напротив кто-то переезжал и выносил во двор мебель, и действо это отчего-то так внезапно увлекло, что Яку аж выкатился на балкон, прихватив с собой нарезанный арбуз и Льва, чтобы наблюдать и разглядывать чужой хлам как со смотровой площадки. Я любопытная бабка — сказал он тогда Льву. Лев пожал плечом и выплюнул с балкона арбузные семечки, получил подзатыльник и больше не свинячил. — Ну так о чём ты там хотел поговорить? — Яку оборачивается и наконец-то настораживается — Лев стоит рядом какой-то мутный, опять что-то не то съел? Или обалдел с того, что они всё-таки уселись знакомиться семьями, и осознал наконец, как далеко они зашли? Яку как-то уж слишком расслабленно потащился на этот загадочный разговор, не напрягся даже, что просто так не выдёргивают в праздничный вечер и не уводят с загадочным видом о чём-то срочно секретничать без посторонних глаз. Тут два варианта — либо Лев сейчас скидывает его с крыши, либо встаёт на одно колено и достаёт кольцо в коробочке. Яку понимает, что за совместные годы может нарваться на оба сценария. — Воротник прижми, а то не хватало простыть в дорогу, — машинально заботится он. — Да, насчёт дороги, — Лев мажет взглядом как-то отстранённо и неловко запахивается. — Слушай, по поводу моего возвращения в Екабэ. Яку прошивает отвратительнейший холодок — и вовсе не от стояния на крыше в декабрьский вечер. Вот не зря чуйка покоя не давала последние дни, вот так и знал ведь, что всплывёт какая-нибудь херня, и ведь надо же было вывалить свои восхитительные новости сюрпризом под Новый Год, спасибо хоть, что не в аэропорту перед посадкой на рейс. Лев продолжает, опережая подступающий чужой инфаркт: — В общем, случилась ситуация… Ты же знаешь, что Алиса работает моделью? — Ну-у-у я догадался, знаешь, по её фоткам в журналах и на рекламных баннерах. — Так вот, её агентство, — Лев глубоко вдыхает, будто собрался нырять. — Короче, они позвали меня к себе работать. Первые пару секунд Яку убеждает себя, что не ослышался. В голове бьющая в тарелки обезьянка роняет всё из рук, подпрыгивает и делает кувырок. — М-м… Кем? — М-м… Моделью?.. — А… — Яку прям ясно видит кружащие перед глазами математические формулы. — А как… — Я знаю, что это очень странно звучит. — Да пиздец просто. Это вообще как получилось? — Я так и знал, что ты будешь стебаться. — На вопрос мне ответь, пожалуйста. И поверь, мне сейчас не до смеха вот вообще. — Короче, это было позавчера. Я просто зашёл к Алисе на работу занести ей пакет с вещами. — Так. — И меня увидел какой-то мужик, вроде как главный их, я не знаю, я ещё пока у них не работаю! И вот он визжал с нас с Алисой, потому что, сам понимаешь, Алису обожают, а тут вдруг оказалось, что у неё есть похожий на неё брат, и в итоге у него уже планы, и меня прям очень уговаривали, даже пофоткали меня немного — не смотри так, всё было прилично! И я подумал, что, ну, почему бы и нет, мне ещё нигде не были так рады при приёме на работу, и я бы правда мог попробовать, и Алиса обещала помочь мне с портфолио, и это всё так внезапно и бредово… — Лев жмурится и в отчаянии хватается за голову. — Прости, я просто хотел занести пакет! У Яку в голове бурлит слишком мощный мыслительный процесс для человека, который планировал сегодня отключить мозг насовсем и просто счастливо объедаться, валяться в обнимающих руках и до четырёх утра подпевать песням с канала с ночным караоке. Это что же получается — Лев правда симпатичный? Другие люди тоже это замечают, то есть это не только Яку так кажется, потому что он головой бился? Он, конечно, подозревал неладное, когда Льву ещё в школе подбрасывали любовные записочки в шкафчик, но чтобы в модельный бизнес звать, на фотосессии заманивать? Пацана уже никуда отпустить нельзя без присмотра, докатились. — У нас самолёт послезавтра… — напоминает Яку скорее самому себе, чтобы вернуть ощущение времени и реальности. — Я знаю, и я лечу с тобой! Но через три дня мне нужно будет вернуться в Токио, — Лев так яростно машет руками, что от него начинает укачивать. — Пойми, я сам не понял, как это произошло! Что они вообще нашли во мне? — Ты дурачок что ли? Ещё бы они на тебя не обратили внимание, — Яку с фырканьем отворачивается, подцепив у груди края накинутой на плечи куртки. — Ты ж такой красивый мальчик у меня. Так и знал, что однажды уведут. Глоток выстужает горло, не нужно даже добавлять лёд. Взгляд сам косит в сторону, по этажам вниз, в раскол огней об асфальт. Трасса между домами, змеиными кольцами оплетает небоскрёбы, муравьиное мельтешение и затянутая петля фонарей. — Послушай меня! — Лев накидывается резко, хватает за плечи и встряхивает, заставляя задрать голову и прогнуться назад. — Я понимаю, что это всё весьма сомнительная затея, но я всё равно хочу рискнуть. Ну вдруг реально из меня что-то получится? Мало того, что карьера и деньги, так ещё и такой повод для шуток тебе предоставлю, разве ты не рад? И да, я знаю, что у тебя контракт, и нам придётся жить на две страны… На очень друг от друга далёкие страны, — Лев тяжело вздыхает, вымотавшись с самого себя, отпускает зажатые плечи и порывисто обнимает. — Не разбивай об меня бокальчик, пожалуйста, а то мама будет ругаться. Не из-за меня, из-за бокальчика. Яку косит взгляд на этот самый бокальчик — держит прямо, чтобы не опрокинуть. Смотрит, как Льву на глаз свешивается чёлка — мама его, наверное, увидела и решила, что Яку за ним совсем не следит. Какого чёрта вообще Лев оправдывается? И Яку что, на поводке его держит? Идея интересная, конечно, но зачем? И опять же, когда это он Льва с собой куда-то насильно тащил? В бред какой-то всё скатывается, хочется вернуться к столу и построить с братьями какую-нибудь херню из дерева. — Почему сомнительная-то? Охрененно же, почему мы сразу не додумались тебя в модельку отдать? И не буду я бить посуду, об тебя тем более, я совсем ебанутый по-твоему? Я тебя поддерживаю вообще-то! — Яку отстраняется, чтобы злобно запахнуть Льву чёртов воротник. — Буду ли я стебаться? Конечно, господи, ещё как! Но ты не обижайся ни в коем случае, просто в голове держи, что это моя защитная реакция, я ж если увижу тебя на развороте журнала или во всю стену в подземке, я ж просто с ума сойду. Яку подвисает, осознавая масштабы. Это что же, Льва заберут в модельную тусовку, где все такие высокие и красивые? А Яку что делать, разглядывать себя сердито в зеркале и пыхтеть? Ну прекрасно, ему только комплекса неполноценности не хватало, ещё и по такой идиотской причине, совсем уже довели. Лев отвлекает от бредового самоедства, заверяет умилительно: — Вот увидишь, ты ещё будешь мною гордиться. — За твои фотосессии в трусах? — Да почему-у-у! — Без?! Ну знаешь ли, есть пределы у вседозволенности. — Вот ты уже-е-е начинаешь меня стебать. — Всё-всё, не ной, — Яку тянет Льва на себя, чтобы дал поворошить волосы, чмокает в щёку и заглядывает в скривившееся в печали лицо. — Ну чего ты расстроился? Ты ещё на съёмках расплачься, ну-ка соберись. — Как мы будем жить так друг от друга далеко? — Лев чуть ли не хнычет. — Это ж так неправильно, я уже и не представляю, как это. — А вот всё, будешь теперь жить один, большой самостоятельный мальчик, — Лев совсем раскисает, и теперь очередь Яку перехватить его под руки и встряхнуть. — Слушай, ну ерунда же? Переживём как-нибудь, мир же не рухнет, если мы вдруг окажемся порознь, тем более временно. Что там такого будет в две тысячи двадцатом — границы вдруг перекроют, конец света? Ничего не помешает нам друг к другу прилетать. Серьёзно, ну не катастрофа же. Люди с подобным как-то справляются, и Яку тоже с ума не сойдёт. И он уже жил один, на стенку не полезет — подумаешь, нельзя будет сорваться друг к другу по звонку, нельзя будет при отвратительном настроении завалиться в обнимку на диван и бурчать на весь мир или в поздний час потащиться к реке и держаться под руки, чтобы не навернуться на скользких местах или хотя бы навернуться вместе. Не рыдать же теперь с этого. Лев снова лезет обнимать, пока Яку изворачивается и допивает пузырящиеся на дне остатки. — Я тебя люблю. — Да что ж ты за нытики развёл тут, прекрати, — Яку бодает лбом Льва в плечо. — Твои уже знают? — Нет, пока только Алиса в курсе. — Хорошо. Я своим тоже пока говорить не буду, пусть сначала всё решится. Куроо тоже раньше времени ничего не скажем, ясно? Или вообще не будем говорить, пусть сам однажды увидит тебя на каком-нибудь постере размером с девятиэтажку и поперхнётся. — Мне не нравится, что Куроо как будто тоже входит в список наших родственников. — Не говори, прям удивительно, что он сегодня не пришёл под руку с моим отцом знакомиться с твоими родителями, — Яку не выдерживает и улыбается, поправляет чёлку и оглаживает щёку — холодная, пора бы уже в дом. — Да-а-а, поразил ты меня, конечно. С Новым Годом тебя, чудо моё. — С Новым Годом, — Лев всё ещё звучит виновато — дурачок, господи — и обнимает так крепко, как будто его прямо сейчас потянут за шкирку и разлучат с Яку навсегда, обрекут на вечные съёмки и гламурные тусовки без возможности когда-нибудь увидеться вновь. Яку помечает в голове накупить себе приличных костюмов, а то скоро придётся соответствовать диве, в которую Льва превратят стилисты. Обнимает в ответ и прижимается к груди щекой, смотрит, как многоэтажки подмигивают небу россыпью зажжённых окон и тянутся врасти в черноту непроглядных облаков. — Я тоже тебя люблю, кстати, — бурчит он обиженно — потому что Лев как будто периодически об этом забывает. Лев невпопад угукает, и Яку со смешком щипает его за бок. Где-то внизу шумит неумолкающий Токио, придумывает очередную причину не спать и спешит тающий с каждым часом год перелистнуть до заветной двадцатки — но для них двоих как будто замедляет бег. — Блин, как я теперь без неё?! — А я тебе говорил надеть её? Довыёбывался? Вот теперь не жалуйся. — Мне было жарко! Я её убрал в сумку и забыл вытащить, когда сдавал багаж! — Да господи, Лев, на приёме багажа ты свою шапку и получишь. — А вдруг сумка потеряется? А вдруг кто-то вытащит шапку, я её на самый верх положил! — Ну вот будет тебе уроком зато. — Да как же я буду без шапки! — Слушай, я куплю тебе десять шапок, договорились? — Яку резко привстаёт, потянувшись ко Льву через столик. — Только успокойся уже, иначе свою шапку будешь искать весь полёт в багажном отделении. Лев дуется, но замолкает, присосавшись к своему цветастому молочному коктейлю. Яку вздыхает, подпирает рукой голову и оглядывает зал за пределами кафе — натыканные автоматы с едой и сувенирные ларьки, какая-то мелкотня играет в догонялки между рядами сидений, за панорамным окном заходят на посадку самолёты, взлетают и превращаются в точку на сером просевшем небе. Прощались с шумом и зрелищами, как обычно. Хайбы сначала затискали своего ребятёнка, потом принялись зацеловывать щёки и Яку — как всегда шебутные и искренние до растроганных всхлипов. Мияно стукнулся кулачками со Львом, затем приобнял брата, хлопнул сдержанно по плечу, фыркнул и обнял крепче. — Надери всем зад, одевайся тепло, пиши и переводи мне денег, — сказал он в напутствие. — Юту мне не обижай, понял? — сказал Яку тихо, угрожающе ткнув в щёку, — А то я, может, и далеко, но Суга к тебе пешком из Сендая придёт с разборками. Кеничи всех удивил и расплакался. Яку ждал от него чего угодно, хоть спрятанного в руке шокера, но точно не слёз, притянул его растерянно и отвернул от всех, поглаживая успокаивающе по голове и дав высморкаться в платочек. Отец в этот раз тоже приехал провожать — с видом таким, конечно, будто Яку предаёт семью и родину, но всё равно прогресс. Даже обнял в кои-то веки, как-то страшно теперь, вдруг нелётную погоду из-за таких аномалий объявят. — Береги себя, — насмотрелся, видимо, как бешеные Хайбы заобнимали его сына, и решил продемонстрировать, что он вообще-то тоже способен на проявление родительских чувств. Яку обнял его неловко в ответ — они не обнимались лет двенадцать, наверное, страшно даже считать — и отстранился, когда у самого уже защипало в носу. До Яку пока ещё не совсем доходит, что Лев едет с ним только на три дня. Он не думает об этом, пока они в аэропорту ждут объявления рейса, пока проходят контроль, пока идут до самолёта через стеклянный рукав, пока набирают разгон и отрываются от взлётной полосы. Наваливается почему-то сейчас, когда они уже сидят в своих креслах в набранных километрах от земли. Лев как раз собирается смотреть сериал и разматывает наушники, а Яку выбирал между чтением, музыкой и сном и неожиданно завис от одной лишь мысли, что совсем скоро его повседневность больше не будет делиться на двоих. И от осознания накрывает омерзительнейшая тоска, дождливая и беспросветная, потёками по стёклам и гудящим ветром в натянутых проводах, и Яку как-то быстро отучился жить один, что теперь даже на себя зол. Покоя не даёт дурацкий такой и болящий вопрос — как же он будет без своей Бубы — да, Яку тогда всё-таки загуглил. Буба и Кики — округлая и остроугольная фигуры, пример синестезии звука и формы. Человеческий разум устанавливает соответствие между звуковой и геометрической оболочками, и поэтому “буба” — это некто большой, округлый, добрый, тяжёлый и медлительный, а “кики” — маленький, острый, хитрый, лёгкий и быстрый. Яку не знает, зачем вообще сейчас об этом вспоминает, но ему лишь бы чем-то занять голову и не думать о том, как собирался искать им со Львом новую квартиру, как хотел уговорить его наконец-то сходить к врачу и вырвать этот его идиотский зуб мудрости — Льву мудрости уже не видать даже в виде чуда, а от проклёвывающегося зуба одни проблемы — как хотел купить новые ледянки вместо тех, которые они прошлой зимой раздолбали на ледяных горках, и надо бы как-нибудь слетать в бизнес-классе и почувствовать себя чуточку важным, когда тебя закрывают от остальных пассажиров шторкой. Самолёт странно трясёт — вроде обычная турбулентность, никто больше не паникует, но как-то слишком скрипит обшивка и трясётся стаканчик в ямке столика, из-под ног всё ощутимее пропадает пол, тело дёргается каждый раз, когда проваливается в незримую воздушную воронку. Яку невольно вжимается в сидение, оглядывается вокруг — лампочки и кнопочки, тумблеры кондиционера, под которые Лев подставляет лицо, чтобы ему подуло в рот, выворачивается и обязательно бьётся головой о полку для сумок. Яку смотрит за стекло иллюминатора — на обратном пути у окошка сидит он, потому что в Токио у окошка летел Лев — под ними синева океана за пеленой тумана, небо в ртутных разводах и облака клочками, подобные виды никогда не тревожили, но сейчас под затылком всковыривает отвратительный озноб, в шее будто застрял штырь и не даёт даже повернуть голову, чтобы оторвать взгляд от внезапно пугающей высоты. Руку сводит, пальцы впиваются в подлокотник — из нервного ступора Яку выныривает только тогда, когда его холодную накрывает и сжимает тёплая. — Я придумал нам план на завтра, мне нужно знать твоё мнение, — Лев возникает перед самым лицом, лезет вплотную, будто пытается собой загородить, отвлечь на себя максимально, и сильнее сжимает руку. Яку смотрит на него неотрывно, пока Лев выбалтывает ему сценарий их свиданки, не улавливает толком суть сказанного, но цепляется за голос, чтобы не слушать гул и треск, постепенно отходящий на задний фон, незначительный и тающий. И он бы удивился, с чего вдруг Лев такой чуткий и заботливый, если бы ни черта его не знал. И Лев понимает больше, чем кажется со стороны, он может беситься и дерзить в ответ, может копить злость, может безрассудно кидаться защищать и без лишних расспросов дать уткнуться в плечо. И эффект срабатывает не в стопроцентных случаях, и не все люди называют остроугольную фигуру “Кики”, а округлую — “Буба”, и Кики не всегда хитрый и злобный, и Буба порой удивляет и не медлит, прикидывается добрячком лишь для виду и никому не даст в обиду своего Кики. Исключения случаются везде и во всём — и на них, наверное, шаткая вселенная и держится. — А потом мы можем пойти через реку… — Охренел? — Яку тут же приходит в себя. — Куда через реку, что за иисусьи выходки? Не разрешаю я там ходить. — Но там все ходят! Ты видел следы? — Да, и как они резко прерываются на середине реки. — Ты сам через неё перебегал, помнишь? — Мне можно, потому что я, во-первых, ловчее. Во-вторых, я легче, в-третьих, я… — Мельче. — Ты щас у меня доухмыляешься и полетишь снаружи на крыле. — Ты не дашь мне оказаться в такой беде. — Почему это? — Потому что ты меня любишь. Яку прикусывает разъезжающуюся улыбку. Тряска то ли стихает, то ли просто он уже не разбирает ничего вокруг. Тюкает лбом в лоб, так и не высвобождая накрытую руку, порывается укусить за ухо, но вспоминает о других пассажирах — нет, надо всё-таки попробовать бизнес-класс и вести себя там крайне бессовестно. Затея вписывается в воображаемый список планов на будущее — к другим многочисленным пунктам, которые они непременно выполнят. Рука не отпускает руку до последней пробившейся дрожи.