Aedd Caerme

      Ева рухнула на землю, её тело обмякло, а тьма, только что бушевавшая в ней, угасла, как догоревший костёр. Лес вокруг затих — крики стихли, порталы захлопнулись, оставив лишь запах крови и пепла.       Кто-то перевернул её — сильные руки схватили её за плечи, рывком поднимая с земли. Она не видела лица, только размытый силуэт, мелькавший перед глазами. Голоса доносились обрывками, резкими и далёкими, словно через толстое стекло.       — Блять, она же умрёт сейчас! — рявкнул кто-то, голос был хриплым, полным паники.       Ламберт.       Её голова бессильно качнулась, веки дрогнули, но открыть глаза она не смогла.       — Какого хера она не исцеляется? — другой голос, низкий и яростный, прорезал звон в ушах. Йорвет. Его слова эхом отдавались в её голове, но смысла она уже не улавливала.— Ламберт, неси её! Может, они помогут. Это единственный шанс.       Её тело приподняли, чьи-то руки — тёплые, но дрожащие — обхватили её под спину и колени. Она почувствовала рывок, её голова откинулась назад, и боль в рёбрах вспыхнула снова, острая, как нож.       Ламберт нёс её, его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и она слышала, как он что-то бормочет — ругательства, мольбы, её имя, — но слова тонули в звоне, который заполнял её сознание.       — Держись, Ева, чёрт возьми… — Его голос прорвался ближе, срываясь от напряжения, но тут же растворился в хаосе других звуков.       Кто-то кричал вдали, отдавая приказы, шаги топали по земле, а Йорвет рявкнул что-то про Брокилон.       — Дриады… если успеем… — Его голос был резким, но далёким, как эхо.       Её сознание ускользало, растворяясь в темноте. Она не чувствовала больше ни боли, ни холода — только пустоту, что тянула её вниз. Последнее, что она уловила, — это тепло рук Ламберта и слабый запах крови, прежде чем всё исчезло.

***

      Ева очнулась, её сознание медленно выплывало из тьмы, как из глубокого омута. Она застонала, звук вырвался слабый, хриплый, и её веки дрогнули, открываясь с трудом. Свет — мягкий, зеленоватый — ударил в глаза, заставив её зажмуриться. Голова пульсировала, боль стучала в висках, а грудь ныла при каждом вдохе, словно рёбра всё ещё были сломаны.       Она не понимала, где находится, и не могла вспомнить, как сюда попала. Её тело лежало на чём-то мягком, но прохладном — мох? Трава? Пальцы шевельнулись, ощутив влажную землю и тонкие стебли, что цеплялись за кожу.       Она снова открыла глаза, медленно, привыкая к свету. Над ней раскинулся полог из ветвей — густой, живой, сотканный из листьев всех оттенков зелени, от изумрудного до бледно-лунного. Сквозь него пробивались тонкие лучи солнца, дрожавшие, как капли росы. Воздух был густым, пах травами, влажной корой и чем-то сладким, почти цветочным.       Где-то вдали журчала вода — ручей или река, её звук смешивался с тихим шелестом листвы и редкими птичьими трелями. Это был лес, но не тот, что у Брокилона — слишком живой, слишком… древний.       Ева попыталась приподняться, но её руки задрожали, и она рухнула обратно, её дыхание сбилось. Рядом послышался шорох, лёгкий, как ветер, и она повернула голову, морщась от боли. Перед ней стояла женщина — незнакомка, чья фигура казалась частью этого места. Она была невысокой, худощавой, но держалась с гордостью, её голова была высоко поднята, а осанка говорила о внутренней силе.       На ней было просторное платье, светло-зелёное, струящееся, как листва на ветру, с тонкими узорами, напоминавшими прожилки листьев. Её лицо было строгим, с резкими чертами — высокие скулы, прямой нос, решительный рот, — но в нём была странная притягательность. Волосы цвета расплавленного серебра спадали до плеч, блестя в мягком свете, а глаза — такие же серебряные, глубокие и холодные — смотрели на Еву с непроницаемым спокойствием.       Ева моргнула, её взгляд был мутным, дезориентированным. Она не понимала, кто это, где она, что происходит. Её губы шевельнулись, но голос отказывался повиноваться — лишь слабый хрип вырвался из горла.       — Где… — начала она, но слова утонули в кашле, и кровь, уже засохшая на подбородке, напомнила о бое.       Женщина наклонилась чуть ближе, её серебряные глаза сузились, изучая Еву, но она не спешила говорить. Её присутствие было одновременно успокаивающим и тревожным, как будто она знала больше, чем хотела сказать. Ева сжала кулаки, пытаясь собраться, но её тело всё ещё дрожало, а тьма внутри молчала, словно выжженная до конца.       Ева моргнула, её разум всё ещё путался в тумане боли и дезориентации, но что-то в этой фигуре — её гордость, её спокойствие — пробивалось сквозь хаос её мыслей. Она не была обычной. Это была не просто женщина.       Её голос, когда она наконец заговорила, был низким, мелодичным, но с резким оттенком, как сталь, скрытая в листве.       — Ты очнулась, отмеченная тьмой, — сказала она, её слова звучали как приговор и вопрос одновременно. — Я — Эитнэ.       Ева замерла, её дыхание сбилось, а имя эхом отозвалось в её голове. Эитнэ. Королева дриад Брокилона. Она слышала о ней — от Йорвета, от рассказов у костра, от шепотков о лесе, где люди исчезают, а дриады правят без жалости. Её грудь сжалась, боль в рёбрах вспыхнула сильнее, но она заставила себя приподняться на локтях, её взгляд стал острее, хоть и мутным.       — Брокилон… — прохрипела она, её голос был слабым, почти сорванным. — Я… здесь?       Эитнэ выпрямилась, её лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнула тень интереса.       — Да, — ответила она, её тон был сухим, но твёрдым. — Тебя принесли сюда, истекающую кровью и едва живую. Твои спутники умоляли о помощи. — Она сделала паузу, её губы слегка дрогнули, будто в усмешке. — Они называли тебя… важной. И я вижу, почему.       Ева сжала кулаки, её пальцы впились в мох, а тьма внутри дрогнула, слабая, но живая, как тлеющий уголь. Её разум кружился — Ламберт, Йорвет, бой с Охотой, её взрыв тьмы. Всё всплывало обрывками, но она не могла собрать их воедино. Она посмотрела на Эитнэ, её глаза сузились.       — Почему… ты помогла? — выдохнула она, её голос дрожал, но в нём мелькнула подозрительность.       Эитнэ слегка наклонила голову, её серебряные волосы блеснули, как лунный свет.       — Потому что твоя тьма говорит громче, чем твои слова, — ответила она, её голос стал тише, но острее. — Она разрушила врагов, что угрожали и нам. Но она опасна. Как и ты. — Её взгляд стал холоднее, пронизывающим. — Я ещё не решила, спасать тебя или нет.       Ева сглотнула, её горло пересохло, а кровь на губах всё ещё чувствовалась солёной коркой. Она не знала, что ответить — её тело было слабым, её тьма молчала, а перед ней стояла королева, чья милость могла стать как спасением, так и концом.       Ева лежала на мху, её тело всё ещё дрожало от слабости, а взгляд цеплялся за Эитнэ, чья серебряная фигура казалась частью леса.       Она сглотнула, её горло пересохло, и с трудом выдавила слова, её голос был хриплым, почти шёпотом.       — Где… остальные? — спросила она, её глаза сузились, а в груди шевельнулась тревога.       Эитнэ посмотрела на неё сверху вниз, её серебряные глаза были холодными, но в них мелькнула тень задумчивости. Её голос был ровным, но твёрдым, как корни древнего дуба.       — Тяжелораненым эльфам я позволила войти в Брокилон, — сказала она, её тон был сухим, почти безразличным. — Они получают исцеление от моих сестёр. Но все остальные — те, кто не нашей крови, — остались за пределами леса. В том числе и твой ведьмак. — Она сделала паузу, её губы сжались в тонкую линию. — Я не впущу их сюда. Брокилон не для людей.       Ева выдохнула, её плечи слегка расслабились, и слабая волна облегчения пробежала по её телу, смягчив боль в рёбрах. Ламберт жив. Это было всё, что ей нужно услышать. Её губы дрогнули в намёке на улыбку, но тут же сжались — кровь на них всё ещё чувствовалась коркой, а слабость напоминала о себе. Она опустила взгляд на свои руки, всё ещё дрожавшие, с почерневшими венами, и тихо пробормотала, больше для себя, чем для Эитнэ:       — Значит, он жив… Уже хорошо.       Эитнэ заметила её реакцию, её серебряные глаза сузились, но она промолчала. Лес вокруг шептался — листья шелестели, ручей журчал вдали, а воздух был густым от запаха трав и земли. Ева чувствовала, как тьма внутри дрогнула, слабая, но живая, словно отзываясь на её облегчение.       Эитнэ шагнула ближе, её лёгкое платье шелестело, как листва, а воздух вокруг неё, казалось, стал гуще, пропитанный древней силой леса. Ева напряглась, её пальцы сжали влажную землю, а тьма внутри дрогнула, словно почуяв взгляд Эитнэ.              — Твоя тьма… — начала она, её взгляд пробуравливал Еву насквозь. — Она не просто сила. Она — голос, что говорит из глубин, которых ты ещё не знаешь. Она старше тебя, старше этого леса, старше крови, что течёт в твоих венах. — Она сделала паузу, её губы сжались, а глаза сузились. — Но ты не слышишь её, не так ли? Ты кричишь ею, но не понимаешь её слов.       Ева нахмурилась, её разум всё ещё был мутным, а слова Эитнэ звучали как загадка. Она открыла рот, чтобы спросить, но королева продолжила, её голос стал тише, почти шёпотом, но от этого ещё более пронизывающим.       — Я видела её, когда ты разорвала врагов в пепел. Она — буря, что спит в тебе. Но буря без корней слепа. Она сожжёт тебя, если ты не найдёшь её исток. — Эитнэ наклонилась ближе, её серебряные волосы упали вперёд, и Ева почувствовала холод, исходящий от неё, несмотря на тёплый воздух леса. — Скажи, отмеченная тьмой, знаешь ли ты, откуда она пришла? Или ты лишь сосуд, что несёт её, не ведая зачем?       Ева сглотнула, её горло пересохло, а слова Эитнэ били по нервам, вызывая смутное чувство тревоги. Она не понимала — не до конца. Её тьма была с ней всегда, но она никогда не спрашивала, почему. Она покачала головой, её голос был слабым.       — Я… не знаю, — призналась она, её глаза встретились с взглядом Эитнэ. — Она просто… есть.       Эитнэ выпрямилась, её лицо стало ещё строже.       — Тогда ты слепа, как ребёнок, что играет с огнём, — сказала она, её тон был холодным, но не лишённым странной печали. — Но даже слепота имеет предназначение.       Она замолчала, её взгляд скользнул куда-то в сторону, словно она видела что-то за пределами этого леса, за пределами времени. Потом она заговорила снова, её голос стал твёрже, и она произнесла фразу на Старшей речи, резкую и певучую:       — “Va’esse deireádh aep eigean, va’esse eigh faidh’ar.” — Её глаза вернулись к Еве, острые, как кинжалы. — Меч предназначения имеет два острия. Одно из них — ты.       Ева замерла, её дыхание сбилось. Эти слова — она слышала их раньше, в обрывках рассказов, в шепотках о судьбе, что преследует тех, кто отмечен. Но смысл ускользал, оставляя только холод в груди. Она сжала кулаки, её тьма шевельнулась, как тень под кожей, но молчала.       Эитнэ шагнула назад, её платье дрогнуло, и она продолжила, её голос стал тише, но глубже.       — Когда-то давно сюда пришёл другой, — сказала она, её взгляд стал далёким. — Ведьмак. Геральт из Ривии. Он тоже был отмечен судьбой, тоже нёс бурю в своей крови. Он искал ребёнка, что принадлежал ему по праву предназначения. — Она посмотрела на Еву, её губы слегка изогнулись, но это не было улыбкой. — Брокилон испытал его. Как теперь испытывает тебя. Судьба не щадит тех, кто не идёт её путём.       Ева слушала, её сердце заколотилось сильнее, а боль в рёбрах отступила на второй план. Она сглотнула, её голос дрогнул.       — И… что с ним стало? — спросила она, её глаза сузились.       Эитнэ слегка наклонила голову, её серебряные глаза блеснули.       — Он ушёл, — ответила она, её тон был сухим, но в нём мелькнула тень уважения. — Но оставил след. Как оставишь ты, если выживешь. — Она замолчала, её взгляд стал холоднее. — Твоя тьма — это меч. Но кто держит его рукоять — ты или она?       Ева не ответила, её разум кружился от слов Эитнэ, а тьма внутри затаилась, словно прислушиваясь. Лес шептался вокруг, листья шелестели, а королева дриад смотрела на неё, ожидая чего-то, чего Ева ещё не могла дать.       Она продолжила, её речь текла плавно, но с острым краем, как река, скрывающая подводные камни.       — Тьма в тебе — это не просто дар, — сказала она, её взгляд стал глубже, словно она видела сквозь Еву. — Она — цепь, что тянет тебя к чему-то большему. Но знаешь ли ты, откуда она пришла? Кто выковал её первое звено?       Ева сжала кулаки, её пальцы впились в мох, а боль в рёбрах отступила под напором её мыслей. Она знала ответ — или думала, что знает. Её голос был слабым, но твёрдым, когда она заговорила.       — Гюнтер о’Дим, — сказала она, её глаза встретились с взглядом Эитнэ. — Стеклянный Человек, как его называют некоторые. Это он… дал мне её. Или проклял. Я не уверена.       — Гюнтер о’Дим, — повторила Эитнэ, будто пробуя имя на вкус, и её губы сжались в тонкую линию. — Тот, кто играет тенями, как дети играют камнями. Тот, кто плетёт судьбы, но сам не имеет лица. — Она замолчала, её взгляд скользнул куда-то в сторону, словно она видела что-то за пределами леса. — Его дыхание — это зеркала, его слова — это ловушки. Но знаешь ли ты его настоящее, истинное имя?       Ева покачала головой, её дыхание сбилось. Она знала Гюнтера — его улыбку, его голос, его сделку, что оставила тьму в её венах, — но имя? Настоящее имя? Это было за пределами её понимания. Она сглотнула, её горло пересохло.       — Нет, — тихо ответила она, её голос дрогнул. — Он никогда не говорил.       Эитнэ выпрямилась, её лицо стало суровее, а в её тоне появилась тень презрения.       — Тогда ты не знаешь его, — сказала она, её слова упали тяжело, как камни в воду. — Тот, кто не ведает имени змеи, не может отрубить ей голову. Он — тень, что ходит меж миров, но сюда, в Брокилон, ему нет пути. — Её глаза вспыхнули, острые, как лезвия. — Лес не впустит эту змею. Его яд чужд этим корням, его шаги не оставят следов на этой земле.       Она замолчала, её взгляд вернулся к Еве, и в нём мелькнуло что-то новое — не жалость, но понимание. Она шагнула ещё ближе, её платье дрогнуло, и она продолжила, её голос стал мягче, но глубже.       — Но ты… — сказала она, её слова повисли в воздухе. — Дитя тьмы, рождённая тьмой. Ты несёшь его печать, но в твоём сердце ещё горит свет. — Она наклонилась, её серебряные глаза впились в Еву, изучая её. — Ещё не всё потеряно. Тьма — это меч, но ты можешь сделать его своим, если найдёшь волю.       Ева замерла, её грудь сжалась, а тьма внутри шевельнулась, слабая, но живая, словно отзываясь на слова Эитнэ. Она не понимала всего — Гюнтер, его имя, её свет, — но что-то в голосе королевы дриад зажгло искру в её душе. Лес вокруг затих, листья перестали шелестеть, и тишина стала почти осязаемой, как будто Брокилон ждал её ответа.       — Тот, кто дал тебе тьму, — сказала она, её голос понизился до шёпота, — его имя — загадка, что старше этого леса. Он — тень, что плетёт нити судеб, но прячет своё лицо за стеклом. Найди его, если хочешь держать меч своей тьмы. — Она замолчала, её губы сжались, а в глазах мелькнула тень древней мудрости. — Он зовётся тем, кто ткёт без света, чьи шаги — обман, а дыхание — зеркало без отражения.       Ева нахмурилась, её грудь сжалась, а тьма внутри дрогнула, словно отзываясь на слова Эитнэ. Загадка путала её разум, всё ещё слабый от боли и крови. Она сглотнула, её голос был хриплым, но настойчивым.       — Почему ты не можешь сказать прямо? — спросила она, её глаза сузились, встречая взгляд королевы. — Если ты знаешь его имя, почему не назвать его?       Эитнэ выпрямилась, её серебряные волосы блеснули, и в её лице мелькнула тень презрения, смешанного с чем-то необъяснимым — то ли жалостью, то ли насмешкой. Она шагнула в сторону, её шаги были бесшумны, как ветер в листве, и заговорила снова, её голос стал тише, но острее, как стрела, что ещё не выпущена из лука.       — Имя — это сила, дитя тьмы, — сказала она, её слова падали тяжело, как капли дождя на камень. — Назвать его — значит дать ему тень в этом лесу, где он не должен ступать. Я не открою дверь змее, что крадёт души. — Она повернулась к Еве, её глаза вспыхнули. — Но ты… ты можешь найти его, если осмелишься заглянуть в бездну, что живёт в тебе. Его имя — это ключ, что ждёт в тенях твоей крови.       Ева замерла, её пальцы впились в мох, а тьма закружилась в венах, как чёрный дым, слабая, но живая. Слова Эитнэ били по нервам, оставляя больше вопросов, чем ответов. Она не понимала — не до конца, — но чувствовала, что загадка связана с её судьбой, с Гюнтером, с тем, что он сделал с ней.       — Готова ли ты исцелиться? — спросила королева дриад, её голос был низким, почти певучим, но с холодным краем. — Душой и телом? Или твоя тьма будет гореть в тебе, пока не останется лишь пепел?       Ева сжала губы, её дыхание сбилось, а боль в рёбрах вспыхнула снова, напоминая о её хрупкости. Она посмотрела на Эитнэ, её взгляд был полон усталости, но в нём мелькнула искра упрямства. Она не знала, что ответить — её душа была в хаосе, её тело ломалось, но тьма всё ещё жила в ней, и свет, о котором говорила Эитнэ, казался далёким.       Эитнэ кивнула Еве, её голос был твёрдым, но с лёгким эхом, как шелест листвы.       — Встань, дитя тьмы, — сказала она, её тон не терпел возражений. — Иди за мной. — Она повернулась, её зелёное платье дрогнуло, и шагнула вперёд, не оглядываясь, уверенная, что Ева последует.       Ева сжала зубы, её тело протестовало — рёбра ныли, ноги дрожали, а кровь всё ещё чувствовалась коркой на губах. Но она заставила себя подняться, опираясь на руки, и встала, пошатнувшись. Тьма внутри шевельнулась, слабая, как тень, но живая. Она шагнула за Эитнэ, её шаги были неуверенными, а лес вокруг ожил, обволакивая её своей древней силой.       Они шли через Брокилон, и вскоре Ева поняла, куда её ведут — Дуэн Канэлл, священное сердце леса. Деревья здесь были выше, их стволы покрывал мох, мягкий, как бархат, а ветви сплетались в густой полог, пропуская лишь тонкие лучи света, что играли на земле золотыми пятнами. Воздух был густым, пропитанным запахом смолы, трав и чего-то сладкого, почти пряного — эхо магии дриад. Ручей журчал где-то рядом, его звук смешивался с тихим пением птиц, а иногда ветер приносил далёкий шорох — шаги других дриад.       Они мелькали в тенях, стройные фигуры в зелёных туниках, с луками за спиной, их глаза блестели любопытством и настороженностью, но они не приближались, повинуясь молчаливому приказу Эитнэ.       Наконец тропа вывела их на небольшую поляну, окружённую кольцом древних дубов, чьи корни выступали из земли, как вены леса. В центре стоял постамент — простой, вырезанный из белого камня, но покрытый тонкими узорами, напоминавшими листья и звёзды. На нём покоился серебряный кубок, его поверхность блестела в мягком свете, а внутри плескалась жидкость — прозрачная, но с лёгким золотистым оттенком, как утренний туман, пойманный солнцем. Ева замерла, её дыхание сбилось, а тьма внутри дрогнула, словно почуяв что-то.       Эитнэ подошла к постаменту, её шаги были бесшумны, и обернулась к Еве, её серебряные глаза сузились.       — Это место помнит тех, кто был до нас, — сказала она, её голос стал глубже, почти певучим. — Здесь говорят корни, здесь шепчут звёзды. А этот кубок… — Она замолчала, её взгляд стал далёким. — Он старше твоей тьмы, старше даже той змеи, что дала её тебе.       Она взяла кубок с постамента, её тонкие пальцы обхватили его с осторожностью, и протянула Еве.       — Прочти, что выгравировано, — велела она, её тон был твёрдым, но с лёгкой насмешкой. — Это кубок из Крааг Ана. Из него пили короли, которых уже никто не помнит, чьи кости давно стали прахом под холмами.       Ева шагнула вперёд, её руки дрожали, когда она взяла кубок. Он был холодным, почти ледяным, но тяжесть его казалась живой, как будто он дышал в её ладонях. Она опустила взгляд на серебряную поверхность и увидела выгравированные слова — тонкие, изящные, на Старшей речи. Её губы шевельнулись, медленно читая вслух, её голос дрожал от слабости и благоговения:       — “Duettaeánn aef cirrán Cáerme Glaeddyv. Yn a esseath.” — Она подняла глаза на Эитнэ, её брови нахмурились. — Что это значит?       Эитнэ слегка наклонила голову, её серебряные волосы блеснули, а в её глазах мелькнула тень улыбки — не тёплой, но глубокой.       — У меча Предназначения два острия. Одно из них ты, — перевела она, её голос стал тише, но острее. — Это зов предназначения, дитя тьмы. Но что он значит для тебя — решать тебе самой.       Ева сжала кубок сильнее, её пальцы побелели, а тьма внутри закружилась, как чёрный дым, отзываясь на слова Эитнэ. Лес вокруг затаил дыхание, а жидкость в кубке дрогнула, отражая её лицо — бледное, с засохшей кровью, но с искрой чего-то нового в глазах.       Ева стояла на поляне Дуэн Канэлл, её дрожащие руки сжимали серебряный кубок, холодный и тяжёлый, как сама судьба. Жидкость внутри плескалась, отражая её бледное лицо. Она смотрела на кубок, её дыхание сбилось, и вдруг в её сознании вспыхнули обрывки — голоса скоя’таэлей, что шептались по пути к Брокилону, и рассказы Ллирин у костра.       Её слова о воде Брокилона, священной и опасной, о том, как она меняет людей, делает их дриадами, связывает с лесом навсегда. Ева знала, что это значит — знала, что в этом кубке не просто вода.       Её глаза расширились, сердце заколотилось, и она растерянно подняла взгляд на Эитнэ. Королева дриад стояла неподвижно, её серебряные волосы блестели в мягком свете, а лицо оставалось строгим, непроницаемым, как камень. Ева сглотнула, её горло пересохло, и её голос дрогнул, когда она заговорила.       — Это… вода Брокилона? — спросила она, её тон был полон смятения, а пальцы сжали кубок сильнее, почти до боли. — Зачем ты дала её мне?       Эитнэ слегка наклонила голову, её серебряные глаза сузились, изучая Еву с холодным любопытством. Лес вокруг затаил дыхание — листья замерли, ручей вдали стих, и даже шорох шагов дриад в тенях пропал. Её голос, когда она заговорила, был низким, почти певучим, но с острым краем, как стрела на тетиве.       — Ты сама сказала, что тьма в тебе — это дар и проклятье, — ответила она, её слова падали медленно, но тяжело. — Вода Брокилона очищает. Она смывает старое, даёт новое. Она может исцелить твоё тело… и привязать твою душу к этому лесу. Или она сожжёт твою тьму, если ты не достойна её нести.       Ева замерла, её грудь сжалась, а тьма внутри закружилась, как чёрный дым, отзываясь на слова Эитнэ. Её взгляд упал на кубок, на золотистую жидкость, что дрожала в её руках, и страх смешался с растерянностью. Она не хотела терять себя, не хотела становиться частью леса — но её тело ломалось, её тьма молчала, и выбор был перед ней, холодный и неизбежный.       Она снова посмотрела на Эитнэ, её глаза были полны смятения и слабой искры упрямства.       — А если я откажусь? — тихо спросила она, её голос дрожал, но в нём мелькнула тень вызова.       Эитнэ слегка улыбнулась — не тёплой улыбкой, а холодной, почти хищной.       — Тогда ты умрёшь, дитя тьмы, — сказала она, её тон был сухим, как осенние листья. — Твои раны глубже, чем ты думаешь. Твоя тьма выжгла тебя изнутри. Без воды ты не доживёшь до заката. — Она замолчала, её взгляд стал острым, как лезвие. — Решай.       Ева сжала губы, её пальцы побелели на кубке, а тьма внутри дрогнула, словно споря сама с собой. Лес смотрел на неё, ждал, и тишина стала невыносимой.