Страшилка 1
18 февраля 2021 г., 19:12
Марии, подарившей идею этого кошмарика
***
Грохотание шипованной резины по абсолютно чистому асфальту и включенное почти до максимума радио воплей ребенка заглушить не могло. Эти самые вопли до смерти не нравились водителю, до белых костяшек вцепившемуся в обмотку руля. Но при этом он ничего не делал для того, чтобы попытаться хоть как-то успокоить малыша, хотя умел это делать великолепно – опыт штука такая, не пропьешь. Машину подбросило на кочке, ребенок завопил еще сильнее, и тут мужчина не выдержал, свернул к обочине, выскочил из машины, тяжело дыша, прислонился к раскаленному даже для столь холодного времени суток капоту и едва не заплакал от бессилия и бессмысленности всего происходящего. Жизнь, казалось, кончилась. В этой жизни уже не было ни той единственной женщины, которую он любил, ни той, что родила ему дочь. Дочери тоже, казалось не было – слишком уж яростно она орала все то время, что они остались вдвоем. И остался только он, машина и дорога. Бесконечная, но в никуда. - Разогнаться что ли, и в столб? И прекратить разом все? – мелькнула в голове дурацкая мысль. Мелькнула и сгинула, отогнанная красной маленькой машинкой, притормозившей рядом. Из машинки вылезла совсем молоденькая девчонка, бесстрашно подошла к Андрею – одна на пустой вечереющей трассе – и тихо спросила: - Помощь нужна? Андрей отрицательно покачал головой, поражаясь смелости незнакомки. Она, кивнув, пошла к своей машине, а Лазарев только сейчас увидел то, что должен был увидеть раньше: красный крест в белом круге на стекле машины да форменный бушлат на плечах девчонки. - Ты уже помогла, - про себя проговорил Андрей, - немножко, но… Он вернулся в машине, пощелкав кнопками радио сменил новостной канал на диск с колыбельными, улыбнулся дочке и погнал машину вперед, к Новгородской объездной: дома хотелось оказаться как можно быстрее. Побег в Москву, закончившийся потерей всего, следовало признать неудавшимся.***
Вообще-то в Питер нужно было скататься уже давно, хотя Елена все откладывала этот визит: слишком много неотложных дел держало в ситуационном зале ЦУКС. Но в этот раз новости, прилетевшие от старого, еще институтских времен друга-туриста, заставили все-таки спланировать визит в Северную столицу так, чтобы выкроить и время на разговор с Лешкой, и на остальные дела, сводившиеся, правда, скорее к дружественным пенделям для Геши, Саморядова и Ильи, ну и к обязательной коробке «картошек» для Натали. И все складывалось почти отлично: и пендель для Геши, который наконец-то очнулся и зарулил управлением так, что сама Елена в восторге закатывала глаза, и чай у Наташки после обязательного осмотра – Бахметьева, если хотела, умела быть той еще занудой, - и дикий полночный разговор с Лехой, закончившийся ором и глобальной пьянкой. Оставалось только заехать в корпус. И вот тут начались проблемы. Илюха, Лизка и Никита ее появлению обрадовались, конечно, но обрадовались как-то странно, пряча глаза. Несколько прицельно заданных вопросов результата не дали. Перешерстив по диагонали всю отчетность за последние полгода и переговорив с Ураганом, Елена сделала единственно возможный вывод: в чем-то накосячил кто-то свой. И ибо рабочих косяков не обнаружилось, кандидатура для «косильщика» была вычисленна мгновенно. А потом был короткий звонок в Минкомсвязь и точка геопозиционирования искомого номера телефона перекочевала из смс коллеги-министра в навигатор. Впрочем, навигатор можно было и не включать: адрес этой дачи, находившейся по соседству с Домом Сурка, Лена знала и так.***
Тело выглядело на двойку, точнее, тело не выглядело вообще никак. Из всего, что Лена знала и любила, в этом теле остались только глаза, запавшие в озера испещренных каньонами морщин глазниц, но все еще горящие. - Да уж, - проговорила Емельянова, решительно проходя внутрь дома, оглядывая кровать с наброшенной шкурой, стопку нечитанных газет, алюминиевый чайник на печке и оборудованный по последнему слову техники детский уголок. - Ты как здесь? – вымолвило тело, и Емельянова взорвалась. - Стреляли, - классическим ответом из старого советского фильма обожгла она, а потом заговорила, с каждой фразой повышая тон голоса, да так, что смотрящему на нее стало жутковато. Не притормаживая ни на секунду Елена говорила о том, что, кретинизм – это болезнь подростковая, временами свойственная влюбленным особям близко-младенческого возраста, а никак не офицерам российской армии, что у нее вокруг хватает идиотов, верещащих на полстраны, когда сломан всего-то ноготок, но один есть персональный, умудряющийся молчать, когда рушится жизнь, и что она не готова терять. Выдохнувшись в этой отповеди-монологе, Елена подошла к печке, глотнула прямо из чайного носика тепловатой невкусной воды, закурила, старательно выпуская дым в сторону дымохода, и приказала: - Собирайся! - Куда? - Туда! – рявкнула Емельянова. – Приказы выполняются, а не обсуждаются! Спустя двадцать минут сумка с вещами угнездилась в багажнике машины, а тело с ребенком на руках – на заднем сиденье. Впрочем, едва осознав, куда собирается Емельянова, тело возразило: - Я не поеду! - Еще как поедешь, - обманчиво-ласково проговорила Елена, блокируя двери машины. Загнав джип на парковку у Дома Сурка, Емельянова приказала: - Иди топи баню, возвращайся в нормальном виде, - а сама, взяв малышку на руки, вошла в дом, набирая Илюху. Если тот и удивился, услышав приказ в течение ближайших суток не показываться в своем собственном доме и не пускать туда Лизу с Никитой, то виду не показал, уронив лишь сухое: - Есть. Теперь осталось самое сложное…***
Вернувшийся из бани часа через три Лазарев выглядел хреново, но все-таки это был Андрюха, а не непонятной этиологии тело, которое Лена застала несколько часов назад на его собственной даче. Время, пока тот очухивался в теплом пару, Лена провела с пользой: почти из ничего был сотворен обед, на плите скворчала закипающая картошка для почти ритуальных хичинов, а в бутылке виски был растворен седатив – Емельяновой почему-то показалось, что Лазареву нужно было выспаться с вмешательством химии, а не совести, не тот случай у него был, чем у четверки Капитана на Ключе, совсем не тот. Там ночь нужно было провести сам-на-сам с совестью, тут – просто выспаться, набираясь сил, ибо морально-нравственные качества боевого офицера в наличии были всегда. Просто сейчас им нужно было собраться... Лазарев за обе щеки уплел тарелку рыбного супчика, крякнул, выпив вискарика, приступил к дежурным макаронам с тушенкой. - Пей, если пьется, - Лена налила еще рюмку виски. – Я никуда не денусь. - А дочка? - И дочка никуда не денется, она-то, благо, ходить или водить машину пока не умеет. Лазарева «вырубило» едва он добрался до его спальни на втором этаже. Ленка, поднявшись к нему через несколько минут, хмыкнула, глядя на растянувшееся на кровати тело, укрыла его пледом и, осторожно прикрыв дверь, спустилась вниз. - Наташ, привет еще раз. Можешь вечерочком приехать ко мне в Дом Сурка? Очень нужно, - проговорила она, набрав номер Натали. – Жду, до встречи!***
…Случилось то, на что Елена втайне надеялась: увидев ее с малышкой на руках, Наташа заохала-заахала, перехватывая девочку: нерастраченный со времени выкидыша материнский инстинкт, искал выхода. - Это что за красавица? – поинтересовалась Бахметьева, устраивая малышку удобнее. - Надеюсь, твоя приемная дочь, - спокойно ответила Лена, дождавшись, пока Наташа усядется, а потом, с некоторой долей ехидства, продолжила: - традиция у вас такая идиотская: сын приемный для него, дочь приемная для нее. Но теперь хватит, слышишь? Следующие чтоб были родными для обоих, поняла? - Андрей здесь? – распахнула глаза Наташа. – Но как? - Привезла, - пожала плечами Лена. – Ты вообще когда его видела? - Когда он к вам уезжал, в Москву, в смысле. С Женечкой своей. - И ты ничего больше ни о нем, ни о ней не слышала? - Нет. А что? - Женю не спасли. У нее на тридцатой неделе отслойка плаценты была, Роман с Катькой бились в операционной несколько часов, ребенка достали живым, но очень-очень слабым, Викуля с Лазаревым неделю в неонатологии жили, но вытащили девочку, а вот Женю не спасли. - А Андрей? – Наташа укачивала ребенка, ежась от холода того ужаса, что сейчас ей поведала Лена. - А Андрей сорвался в пике. Критично, но на грани. Я случайно об этом узнала, успела на флажке. Дрыхнет сейчас наверху, - Наташа вздрогнула. – Не дрожи, не проснется, я чуть-чуть помогла ему уснуть. А потом позвонила тебе. Поговорим? - Да не о чем говорить, Лена, - Наташа старательно выговаривала слова. – Я жить без него не могу, я дышу без него с трудом. Но это я… - А там, - Лена ткнула наверх, - он. И вам надо поговорить. Вам обоим надо. Понимаешь? - Тебе не меня, тебе его уговаривать надо. - Его уговаривать не надо – сама увидишь. Ты себя уговори. - А меня тоже уговаривать не надо, - Наташа одними глазами показала на мирно спящую девочку, причмокивающую губами во сне рядом с Наташиной грудью. - Ну коль так, то иди лопать хичины, а разговоры оставим на утро, утро – оно вечера мудренее.***
Лазарев открыл глаза, осознал, что он в Доме Сурка, перепугался: дочки рядом не было. Сбросив плед, он сбежал вниз и остановился в дверях кухни, залитой ярким солнечным совсем не зимним светом. Андрей поморщился от рези в глазах, а потом даже захотел их протереть, потому что свет ли, увиденная картина ли вышибли слезы. У стола сидела Наташка, бережно прижимавшая к себе его дочь и кормящая ее молочной смесью из маленькой бутылочки. И это было так невероятно, непостижимо, неправильно, нереально, но единственно возможно. Андрей подошел к Наташе, медленно опустился на колени, пряча лицо в коленях Наташи. Та, отставив бутылочку, мимолетно взъерошила шевелюру Лазаря и вернулась к кормлению ребенка. И это было счастье. И счастье пахло молоком, блинами и совсем-совсем свежестью чьих-то духов.***
- Ну что, Андрюш, писать мне чистуху? – поздним вечером, любуясь разгоревшимся костром, спросила Лена. - Чего? – не понял Лазарев. - Ну не так же просто ты вырубился вчера, - усмехнулась Лена. - Иди ты в баню, Лен, - ответил Андрей, одним резким ударом топора разрубая на половинки огромный чурбак. – Еще один министр-уголовник нам не нужен! И да, - спустя еще несколько интенсивных ударов, добавил он, - спасибо!
