Страшилка 2
25 мая 2021 г., 14:25
Наталья недоумевала: Митрич, которую все называли ее, Наташи, юной копией, ее, Наташу, напоминать перестала. Она срывалась на всех и вся, не считаясь со статусом визави: нахамить она могла как пациентке, так и любому доктору, и плевать ей было, какую должность этот самый доктор занимал. Особо эпично она схлестнулась с Елизаровой, да так, что непривычная к подобным эскападам Инга, не нашлась, что ответить.
Наташа собиралась поговорить с Женей, но все откладывала разговор: то спешила к Мишке, то внимания требовали пациентки. Вот и сейчас, собираясь домой, Наташа жалела, что так и не нашла времени на Женю, когда дверь ее кабинета распахнулась:
— Наталья Владимировна, сделайте мне аборт, — непривычно робеющая Женя стояла в дверях, протягивая в сторону Наташи медкарту.
— Проходи, поговорим, — уронила Бахметьева, абсолютно не понимая, что и как она сейчас будет говорить этой дурехе, но точно зная, что аборт она ей не сделает.
Женя, казалось, Наташу не слушала, но, в конце концов, махнула головой:
— Хорошо, Наталья Владимировна, я подумаю.
— Подумай. Время у тебя еще есть. И кстати, а почему ты пришла ко мне, а не к Колмогорову или Сеченову? Да не к Базанову, наконец?
— Потому что это ребенок вашего мужа, — уронила Евгения, скрываясь за дверью.
***
Новость об отъезде Андрея в Москву долетела до Бахметьевой, конечно, но прошла по касательной, не зацепив, словно и ничего не значила для нее. Впрочем, в какой-то момент мелькнула шальная мысль, что стоит попробовать остановить Андрея, но поскольку мысль была шальной, то она как мелькнула, так и пропала, оставив Наташу в ставшем привычном Питере с его сыростью, серостью и неодиночеством — Мишка, видя маму по вечерам, расплывался всегда в довольной улыбке. А вот Андрея сырость, серость и одиночество в Питере давили, словно гнали прочь, в Москву. Он шарахался по пустой квартире, собирая в коробку остатки вещей, и словно ждал, что на лестнице простучат каблучки, словно ждал звонка, словно ждал визита той, что раскрасит серость, осушит сырость и принесет с собой неодиночество. И он вздрогнул, когда зазвонил столь ожидаемый звонок. Он рванулся к двери, но столь ожидаемая гостья оказалась неожиданной. — Собираешься? — тихонько поинтересовалась Митрич, проходя в квартиру со шлейфом ледяного аромата. Андрей поморщился: женино серое пальто добавило серости, капли с зонта - сырости, а одиночество двух стоящих на тесной кухне людей словно было возведено в абсолют. — Возьми меня с собой. — В Москву? — хмуро уточнил Лазарев. — Куда угодно, — впервые подняла глаза Женя, а потом, что-то прочитав в усмешке Лазарева, сжалась, став, кажется, даже меньше ростом, и, сжимаясь, положила руку на живот, словно пытаясь спрятать, защитить или успокоить еще нежеланного и еще нерожденного ребенка. Лазарев жест проследил. — Ради него, — характерный взгляд слишком врача, слишком неонатолога, прожег Женю, — я согласен. Но только ради него. Не жди от меня эмоций, не жди от меня любви. Мое присутствие рядом — абсолютный максимум того, что я могу тебе дать. Поедешь? — Поеду, — отчаянно стараясь не заплакать, ответила Женя. — Тогда собирайся!***
Миша, приехавшая навестить тезку-крестника, привычно ворчала на сонную Наташку, а потом посмотрела на нее как-то особенно, и задумчиво проговорила: — Девка, пацана не жди! — Ой, Миш, я понимаю, что нам всем беременные мерещатся, — махнула рукой Наташа, а потом метнулась к сумке, вытащила ежедневник, открыла форзац. Глаза, расширяясь, пробегали по колонкам календаря, мозг считал то, что уже не было тайной по крайней мере для акушерки. — Ну ты даешь! — экспрессивно воскликнула Миша, но больше ничего не сказала, и Наташа была ей за это благодарна: она сейчас не могла бы и себе самой ответить на вопрос об отце ребенка. — К Сашке пойдешь? Или Колмогорова осчастливишь? — Скажи еще — Базанова, — усмехнулась Наташа. — Я подумаю до понедельника. — Какого месяца? — дежурно поинтересовалась Миша. — Взрослая же женщина, акушер-гинеколог, кажется! — Миш, — укоризненно протянула Наташа, порывисто обнимая акушерку, — не сейчас. И вообще, мы есть хотим!***
И потянулись обычные дни. Эта беременность, несмотря на весь анамнез, давалась Наташе легко, даже токсикоза не было, словно девочка, заранее зная, как тяжело иногда бывает маме, вела себя образцово. И Наташа поверила, что все обойдется, что у Мишеньки появится Машенька, что все будет хорошо. Поверила, и даже не поняла, почему проснулась от дикой боли внизу живота, трясясь от холода… Александра приехала к ней быстрее «Скорой», Александра была рядом в операционной. Александра была рядом в палате. Александра была рядом почти постоянно. Она не выдержала спустя неделю и приткнулась на жесткой кушетке в своем кабинете — недосып надо было срочно устранить. Вот только когда, проснувшись, Саша поспешила в Наташину палату, Наташи в ней не было. На койке лежала записка с одним только словом: «прости».***
Этот мотыляющийся впереди нее на дороге джип Емельяновой надоел до смерти, но обогнать его все никак не получалось. Казалось, водитель, как и она сама, рвется куда-то, где ему очень нужно быть, и от волнения не может справиться с дорогой и тяжелой машиной. Наконец, в левом ряду появилась крошечная дырка, Лена послала машину вперед, собираясь в обгоне высказать водителю хотя бы жестом все, что она о нем думает, но бросив взгляд направо, едва не оттормозилась прямо в обгоне. Завершив маневр, она включила аварийку, посигналила, а потом, открыв окно, попыталась жестом показать водителю, что надо свернуть к обочине и остановиться. На удивление, ее жесты расшифровали, и спустя буквально минуту, два джипа остановились. Рывком выскочив из машины, Емельянова добежала до второго джипа и буквально на руки поймала почти выпавшую из машины Наташу. — Сидеть! — вернула она Наташу за руль, потом достала смартфон. — Андрей, я тебе метку кинула, приезжай, и Сашку или Леру прихвати, у нас тут пациентка, — скороговоркой проговорила Лена, и сбросив вызов, потрясла Бахметьеву за плечо. — Натали, Наталья Владимировна! Что с тобой? — Не звони Андрею, — явно из последних сил проговорила Наталья, откидываясь на спинку сиденья, и замолчала. Андрей и Саша появились очень быстро: Лена догнала Наташу всего-то в нескольких километрах от дачи. Встревоженные мужчины вышли из машины и выдохнули только тогда, когда увидели Ленку, нервно курящую у капота еще одного джипа с питерскими номерами. — Что случилось? — подошли Андрей и Саша к Лене. — Сам смотри, Саш. Крови нет, глаза нормальные, горит, как печка и ничего не сказала, просила только Андрею не звонить. — Весело, — протянул Романов. — Я башку Андрюхе сверну, — пообещал Гордеев. — Андрей, отвезешь нас? Лен, разберешься с машиной? — Нет, — хмыкнула Емельянова, — тут брошу. Разберусь, конечно. Аптечка есть или мою возьмешь? — Есть, но давай и твою, черт его знает, что… — Не каркай, ворона, — синхронно проговорили Лена с Андреем, переглянулись, а потом только Лена договорила: — аккуратнее! И удачи! — Может, лучше в Склиф? От Лазарева подальше? — Романов заговорил только на подъезде к МКАД, когда надо было определиться с дальнейшим маршрутом. — Отличная мысль, Андрюха, и будь у Наташи хирургическая проблема, я бы так и сделал. Но что-то мне подсказывает, что здесь нужны будут Роман или Катька. А тезку твоего я и так близко к ней не подпущу, не сомневайся. — Дело твое, но кто бы спросил меня, Наташа-то как раз его видеть и хочет. — Перехочет! — рыкнул Саша. — Перехочет, пока в себя не придет. Прибавь-ка газу, Викторович! Приемный покой Саша миновал остановившись только на минуту, которая потребовалась ему, чтобы уложить Наташу на каталку. Дежурный врач попытался что-то спросить, но Гордеев рявкнул так, что перепугался бы и Романов, но Андрюха только похлопал незадачливого медика по плечу и крикнул Саше: — Я поехал, домой сам доберешься? — Нет, тут жить останусь. Романов, не дури! И не мешай — потом поговорим. Гордеев понимал, что проблемы Бахметьевой не в его области, но везти ее в гинекологию не стал, привез к себе, и только оказавшись в нейрохирургии, набрал Селиверстова. Роман увидев Наталью, явно хотел о чем-то спросить Сашу, но увидев выражение его лица, промолчал, сосредоточив все внимание на девушке. — Я так понимаю, нам ты ее не отдашь? — спросил он Сашу, закончив осмотр. — И что ты тут прикажешь мне делать? — Все, что посчитаешь нужным. Если надо, давай оборудование полевого госпиталя расконсервируем. Но не дело ей сейчас у вас оказаться. Вот спинным мозгом чую, что лишнее это. — Ладно, разберемся, — подумав, сказал Роман. — Медсестричку потолковее найди для Наташи, я сейчас распишу все. Прокапаем, стабилизируем, посмотрим. — Да не брошу я ее сейчас, Ром, — ответил Саша, — не переживай. Ночь прошла на удивление спокойно, температура у Наташи спала, выровнялись и показатели, и Саша, заставив медсестру сделать контрольные анализы, уселся ждать результатов, приказав лаборатории выдать все супер-оперативно. Насмерть перепуганная звонком главного лаборантка расстаралась, сделала все быстро, и бегом помчалась с результатами в нейрохирургию. Узнав у Тертель, что Гордеев в реанимации, девочка помчалась туда. И в дверях палаты буквально столкнулась с Лазаревым, который тоже зачем-то искал Гордеева. Андрей Павлович учтиво пропустил девушку вперед, увидел Сашу, но сразу же увидел и пациентку. Он сделал решительный шаг в палату. — Вон отсюда, — перехватывая у лаборантки результаты, приказал Гордеев. — Лазарев, ты слышал меня? Пошел отсюда вон! Чтобы я в радиусе ста метров от нее тебя не видел, ясно? — Что с ней, — наступая на Сашу, спросил Андрей. — Плохо с ней, но вчера было еще хуже. Так что пошел вон, не до тебя ей! — Я имею право знать! — Андрей сделал попытку приблизиться к Наташе, но тут же согнулся от боли: Гордеев коротко, без замаха, ударил. — Вон я сказал! — звенящим шепотом проговорил Саша. — Еще шаг — и мы расстанемся с тобой, как бы мне ни было жаль терять такого врача. Придет в себя, захочет поговорить — поговорите. А пока марш отсюда! Лазарев, жадно хватая ртом воздух, вышел. Гордеев потер костяшки пальцев. Рука с непривычки горела. Бахметьева пришла в себя к исходу второго дня. В этот момент в палате с ней была Лера, и Наташка, только собиравшаяся спросить, где она, лишь улыбнулась. — Привет, Натали. Ну и перепугала ты нас, — протягивая Наташе стакан воды, проговорила Гордеева. — Как самочувствие? Что случилось? — Что бы ни случилось — оно уже было, — хрипло проговорила Натали, горло от долгого молчания сводило. — Когда вы меня отпустите? — Да хоть сейчас, только в таком состоянии ты вернешься в палату спустя несколько часов, так что потерпи уж немного. Если совсем невмоготу, можем вернуть тебя в Ленинград, но только кто там из приличных докторов остался? — Только Колмогоров, — прошелестела Наташа. — И это хороший вариант, но позже, позже. Можно я посплю? — Спи, конечно, — улыбнулась Лера, поправляя Наташино одеяло, — набирайся сил! Роман отвез Наташу в Питер только через неделю. Сдавая пациентку с рук на руки Колмогорову, Селиверстов смотрел на академика так, словно заранее готовился разорвать Юрия Алексеевича. Дождавшись, пока Наташа устроится в палате, мужчины вышли в коридор. — Не волнуйтесь, Роман Петрович, все с ней будет хорошо, — Колмогоров посмотрел на столичного врача. — Я ее не оставлю. — Надеюсь, — прошипел Роман. — Иначе… Когда Колмогоров вернулся в палату, Наташа полудремала. Она, находясь в полузабытьи, не отреагировала на тихий шепот: «все хорошо, Наташенька, все будет хорошо». Более того, ей показалось, что он ей почудился. …Температура поползла вверх на третий день. Наташа жаловалась на простуду, хрипела, и на вновь открывшееся кровотечение Колмогоров обратил внимание только вечером. Наташа тонула в жарком мареве, а потом выплывала, чтобы спустя несколько минут снова погрузиться в бездну. Если она открывала глаза, то видела либо Мишу, либо Юру. Юру при этом она видела чаще. Но Наташа была настолько слаба, что даже не могла сказать нескольких слов. Колмогоров решился уехать из клиники только тогда, когда Наташе хватило сил встать и сделать несколько неуверенных шагов до палатного окна. И именно в эту ночь Наташа спала плохо. Она металась по кровати, сбивая одеяло, она стонала. Ей снилось, что ее, беременную, везут в операционную, а судьба ребенка ясна абсолютно. Потому что абсолютного врача, абсолютного неонатолога рядом нет. Бахметьева распахнула глаза со стоном «Андрей» на губах, и тут же снова забылась тяжелым сном. Миша, сидевшая в палате, тепло усмехнулась, но ничего не сказала.***
Балтика что-то недовольно ворчала. Балтика тут, в солнечном курортном Светлогорске, была абсолютно непохожа на ту Балтику, к которой Наталья привыкла в Питере: она разбрасывала солнечные блики, она позволяла мириадам крошечных медуз с красными крестами из кругов резвиться в прибое, да и сама полоса прибоя была другая — не каменная, а песчаная, очень красивая, с яркими капельками обласканного прибоем кусочками стекла, гладкими, неопасными для кожи, да редкой-редкой янтарной крошкой. Наташа стояла на променаде, Наташа привычно любовалась морем с безопасного расстояния, чувствуя под ногами твердую почву, Наташа медленно приходила в себя. Светлогорск для нее, побитой жизнью, был бульончиком для тяжелобольного человека. Директор туристического агентства, в которое заглянула Наташа, планируя поездку, оказался мужем ее пациентки, и для любимого доктора супруги расстарался по полной программе: совершенно невероятный отель «Дом сказочника» находился далеко от центра города, но был хорош. Его директор, влюбленный в историю Калининграда-Кенигсберга, мало того, что выстроил город в миниатюре во дворе отеля, так еще и умудрился добиться переименования тупичка, в котором он находился, в Тупик Гофмана, а в качестве освещения в темное время суток использовал как значимые здания города в миниатюре, так и специально возведенные башни. Улетая в Светлогорск, Наташа планировала то, что Ленка называла «матрасничаньем» — ничегонеделание в номере или в шезлонге на пляже. Но ей каждый день аккуратно «подсовывали» туристические вкусняшки. И Наташа съездила и на Куршскую косу, и в Балтийск, и, конечно же, в Калининград. — Самый акушерский регион России, — пошутила она на обратной дороге, возвращаясь обратно. — Почему? — растерялся ее водитель. — Ну посмотри, сколько аистов вокруг, — мотнула головой Наташа. — А, — рассмеялся водитель. — Ну, наверное! Звонок телефона выдернул Наташу из ничегонеделательной неги, но она ответила на звонок. — Натуль, возвращайся, с Женей беда! — Бахметьева не сразу узнала нервный истерящий мужской голос, а когда узнала, то перепугалась. — Я не близко, Юр, но попытаюсь максимально быстро, — пообещала Наташа и почти бегом отправилась в отель; бронировала билет и заказывала такси она уже по дороге. В Пулково встречал Руслан, настолько перепуганный, что Наташа помимо собственной воли вспомнила тихий Мишин голос: «некоторые особо впечатлительные особи мужского пола». — Рассказывай! — потребовала Наташа, но Руслан молчал, внимательно глядя вперед: дорога была на самом деле сложной. — Пашка в клинике? — спросила Бахметьева, когда дорожная обстановка стала чуть легче. — Отсыпается после суток, сутки дикие были, — бросил Руслан, — оперируют Сеченов и Колмогоров. — Ясно. Поможешь? — Помогу. Они мылись в полной тишине и в полной тишине же вошли в операционную. Наташа быстро глянула, что с ребенком бьется Макс, мысленно посочувствовала малышу и встала за спиной Юры, из-за плеча осматривая «поле боя». — Отдыхайте, мы сменим вас, — Базанов поднял бестеневую лампу чуть выше, отстраняя от стола Сеченова. Колмогоров отошел сам. — Ты прилетела поздно, Наташа, — горько сказал он. — Я прилетела первым бортом. Я понимаю, что поздно, но мы попытаемся. Попробуй отдохнуть! Наташа замерла у окна операционной. Она не плакала, она не переживала, она понимала, что вот так страшно, на судьбе собственной дочери, отыгралась над Колмогоровым сама жизнь: ситуация Женьки один в один напомнила ситуацию той самой несчастной пациентки Наташи, из-за смерти которой она и уехала в Питер, разве что почек было две. Помощи Женя ждала столько же, сколько сама Наташа в Москве искала академика. Теперь бы не сказать ему об этом! Детский крик заставил Наташу вздрогнуть. — Я ее раздышал! — едва не плакал Спиридонов. — Она будет жить! Наташа заставила себя оторваться от окна: дедушка должен был немедленно узнать о внучке. Впрочем, специфическая больничная суета, возникающая только в особых случаях, эпицентром которой в этот раз был кабинет Колмогорова, очень четко и громко буквально проорала Наташе, что на этот раз и дед не узнает ни о чем. Наташа снова потеряла. Только теперь желания бежать не было. Впрочем, и сил на побег не было. Сил не было ни на побег, ни на эмоции. Слишком много и слишком сильно тянули из нее не просто силу, а саму жизнь несколько крайних недель. Слишком убивали ее, чтобы теперь чувствовать что-то или делать что-то. Вероятно, побудь она дольше в Светлогорске — и все было бы иначе. А сейчас не было ничего. Только равнодушие. Серое и ровное. Пустое и простое. Равнодушие и тишина. И ничего больше. Отправка тела в Москву, жене, оставшиеся дни отпуска дома — Наташа не спешила вернуться в клинику, но вернулась. И открывая тяжелую входную дверь понимала, что сначала зайдет к Максу, чтобы узнать, как там девочка, его стараниями получившая право жить. Хирургический костюм сменил повседневную одежду, Наташа пошла в неонатологию.***
Она не вошла в отделение, остановившись у стеклянной двери, прижав ладонь к невидимой, но прочной преграде. Там, внутри, у кювеза с малышкой, положив ладонь на теплый пластик, стоял тот, о ком она почти не думала ночами. Почти не думала. Он почувствовал взгляд из-за двери, оглянулся, очень знакомо и очень привычно улыбнулся-усмехнулся и пошел к двери, но не открыл ее, а также как и сама Наташа, прижал ладонь к холодному стеклу, соединяя свою ладонь с ее. И стекло потеплело, нагреваясь от жара двух рук. И в этом было не только тепло. В этом была сама жизнь. Вздрогнув, к ручке двери они потянулись одновременно.
