TALIA

Вибрация. Телефон. Гарри не хочет двигаться. Кажется, все обволок плотный дым. Но это продолжается и продолжается. Раздражает. — Привет?  Голос почти не выходит, а то, что выходит, кажется уничижительным. — А, привет. Хм, привет, это Найл. — Привет, — выдыхает Гарри. Вкус во рту мерно растворяется. Он сидит на диване, втянув ногу. Открытое окно. — Привет, так что… я здесь. Я думал сегодня посмотреть игру, ты как? Гарри чешет затылок. Три часа дня. Сколько он спал? А после этого, как накатившая лавина — от боли взрывается голова. Он моргает. Найл ждет на другом конце провода терпеливо. — Конечно, — говорит Гарри. — Поднимайся. Когда Найл вешает трубку, он садится. На журнальном столике две пустые бутылки и стакан, наполовину полный. Какие-то листочки вперемешку со счетами за электричество. Голова болит. Он собирает бутылки, выбрасывает. Две таблетки аспирина — его спасение. Одной недостаточно, три — слишком много. Умылся. Должен принять душ, но звонок надрывается. — Че как, чувак? — улыбается Найл. — У меня жареный цыпленок. Ой, а ты уже пообедал? Он смотрит на Гарри на мгновение, прежде чем притвориться незаинтересованным. Также притворяется незаинтересованным в доме; холодном, темном и грязном. Оставленные стаканы и чашки, мусор в углах (пакеты с продуктами и скомканные бумаги). Здесь все осталось таким, каким было в момент, когда Луи ушел. — Да, — врет Гарри. — я просто вздремнул. Найл приходит в восторг, когда включает телевизор. У Гарри все еще болит голова, но это все. Это просто боль, пульсирующая в конце разума, но остальное предельно ясно. — Ставки? — М… а я ведь не знаю, кто играет. — Чувак, — смеется Найл. Он открывает банку пива. — Должно быть, здорово быть писателем, составлять расписание. Как долго ты не включаешь телевизор? Если бы я работал дома… Он продолжает. Обсуждение среди рекламных роликов. Это его способ извиниться за вчерашний день в кафетерии, хотя он ни в чем не виноват. Гарри достает банку. Как же пальцы холодны… Голова… Он не должен, но он пьет. Он пьет. Найл радуется голам. Гарри улыбается ему в лицо. Цыпленок стынет. Он пьет еще. В уме нет света. Лишь боль.