Наваждение

      — Мелики? — прислонившись к стене и ожидая свою госпожу, услышала девушка своё имя и подскочила: перед ней, еле держась на ногах, возникла Кёсем-султан, ведомая евнухом, на которого яростно шипела прежняя Валиде, стоило ему ускорить шаг или сильнее сжать её локоть. Завидив султаншу, Мелики подбежала к Кёсем и взяла её под руку, помогая идти.       — О, Аллах! Госпожа, что с вами случилось? — испугалась девушка, замечая на женщине синяки и порванные одежды. Доведя султаншу до комнат, у которых Мелики было приказано ждать госпожу, евнух откланялся и как ни в чём не бывало поспешил обратно на пост. Не привыкшая видеть Кёсем в таком состоянии, Мелики едва сдержалась, чтобы не заплакать, когда кое-как усадила свою госпожу на тонкое покрывало, устилающее кровать её комнаты. Оказавшись в своих новых покоях, Кёсем огляделась, не сразу поняв, куда на этот раз заточил её узурпатор.       Небольшие покои были простыми и тесными в сравнении с комнатами, где жила Валиде. Из маленького окна почти не было видно солнца, а на софах, стоящих по обе стены напротив кровати, лежали белые простыни, хранящие мебель от пыли. Бордовые стены покоев сверху и снизу были украшены изразцами — единственным светлым узором на фоне темноты стен и такого же тёмного дубового пола. Между диванами Кёсем заметила маленький столик с двумя золотыми подсвечниками и кувшином с водой, которые, наряду с пустым шкафом и полками у окна, составляли убранство покоев, кроме которого в комнате ничего больше не было.       Не слыша причитаний перепуганной Мелики, наскоро стягивающей простыни с соф и кашляющей от столбов пыли, которые поднимались, стоило девушке к ним прикоснуться, Кёсем задумалась: она прожила в гареме столько лет, подарила династии стольких наследников, затем потеряла здесь сначала отца, потом и сестру, попрощалась с любимым, увидела в саване сыновей, пережила даже внука — и всё это ради того, чтобы снова вернуться туда, откуда всё началось? С бесправной рабыни, не имеющей голоса? Похоронившей всех, кого любила она в прошлой жизни? О своих шехзаде Кёсем до сих пор ничего не знала, как и не видела дочерей с того самого дня, когда Искендер ворвался к ним, установив свой порядок.       Неужели это она, Кёсем, во всём виновата? Не предусмотрела мятеж, не поставила достаточно стражи, не задобрила сипахов, чтобы те не перекинулись на сторону узурпатора? Не убила шехзаде Александра, когда был для этого случай, не казнила Зульфикара-пашу, предавшего её ради чего? Ради своей Хюмашах? Кёсем зарычала, схватив себя за волосы, и впервые за долгие годы по-настоящему испугалась. Не за себя, хоть всё тело болело от рук Искендера, а за династию, за мир и покой, который она поклялась султану Ахмеду защищать ценой собственной жизни.       Справившись с покрывалами, Мелики тихонько опустилась на пол рядом со своей госпожой. Положив ладонь на колено Кёсем, девушка участливо посмотрела на растерянное, и в то же время рассерженное лицо султанши, на её порванные одежды и тёмные пятна, выглядывающие из-под лоскутов ткани. Почувствовав тепло от ладони служанки, Кёсем выпустила пальцы из локонов и тяжело выдохнула, будто сбрасывая с себя всю тревогу и боль прожитых дней, и посмотрела на Мелики: девушка едва сдерживала слёзы, всматриваясь в лик госпожи.       — Госпожа, неужели Искендер-ага сделал это с вами? — кусая губы и всё-таки позволив слезам течь по щекам, неуверенно проговорила девушка, которую султанша много лет назад приютила, назвав сироту наречённой сестрой. Услышав имя предателя, Кёсем нахмурила брови.       — Дай мне воды, — пропустила мимо ушей слова служанки Хасеки, только сейчас вспомнив, что за последние сутки даже глотка толком не сделала: в темнице ей было не до еды, а после — даже проголодавшись, кусок бы в горло не влез. Мелики тут же вскочила на ноги и, оглядевшись по сторонам, заметила невзрачный кувшин рядом с подсвечниками. Взяв его, девушка наполнила стакан водой и, вернувшись к госпоже, протянула его матери почившего падишаха. Кёсем залпом опустошила стакан, и Мелики налила в него ещё немного воды.       — Вам нужен лекарь, — проговорила девушка, снова протягивая стакан госпоже, но та покачала головой в знак отказа.       — Он скоро придёт, — вспомнила слова Искендера Кёсем, стиснув зубы и привычно сжав губы, когда в голове промелькнуло лицо убийцы, хватающего Кёсем за руки и прижимающего её против воли к себе, надругавшегося над своей госпожой. — Мне нужно попросить его о кое о чём, — проговорила султанша, тщетно пытающаяся отогнать от себя проклятые мысли.       — Только не говорите, что хотите покончить с жизнью! — испугалась Мелики, выронив из рук стакан с водой. Посуда громко звякнула, расплескав по полу воду, но Мелики не обратила на это никакого внимания. — Госпожа, вы ведь, правда, не собираетесь... — затараторила девушка, упав на колени перед своей Валиде. Кёсем это только разозлило.       — Мелики, мне нужно спасти своих детей! Я не собираюсь умирать! — воскликнула султанша, дёрнув плечами и тут же ощутив боль в ногах и меж бёдер. — Лучше помоги мне переодеться, — поморщилась госпожа, и Мелики, поставив кувшин обратно на столик, выбежала из покоев и распорядилась, чтобы Кёсем принесли её платья. Вернувшись, девушка подошла к госпоже и, понурив голову, принялась расстёгивать пуговицы и шнурки на её одежде.       Кёсем подняла волосы и открыла тонкую шею, ожидая, пока Мелики высвободит её тело из ненавистного платья. Служанка аккуратно потянула за шнурки, спутанно висящие на корсете госпожи, и опустила рукава её одежд: перед глазами Мелики предстали плечи султанши, полностью покрытые тёмными пятнами, уходящими вверх до ключиц, а затем — к шее. Всхлипнув, девушка потянула за ткани и сняла с Кёсем верхнюю часть её белоснежного наряда, замечая всё новые синяки на руках, на талии госпожи — черные полосы, напоминающие тени от пальцев, которые были везде, цепями опоясывали кисти и алели вокруг ареолов Кёсем. Султанша поморщилась, когда Мелики пришлось поднять госпожу, чтобы расстегнуть пуговицы на её юбке и снять ту с Валиде. Оставшись без одежд, Кёсем снова опустилась на кровать, наблюдая, как Мелики сложила порванную ткань, которая ещё вчера была прекрасным нарядом, и положила её на тахту. Когда в дверь постучали, девушка забрала принесённые слугами платья, халат и ночную сорочку и вернулась к госпоже.       — Я отведу вас в баню, — проговорила Мелики, видя на ногах Кёсем такую же россыпь синяков и капель крови, как и на всём её теле.       — Позже, Мелики, — отказалась Кёсем, устало закрыв лицо руками. — Дай мне одежду. Потом сходим в хамам, — проговорила женщина, потирая виски, будто надеясь, что это спасёт её от боли, которую ей пришлось пережить за последние несколько дней.       — Это всё из-за Искендера-аги? — взяв верхний сливовый наряд, робко повторила свой вопрос Мелики, помогая Кёсем облачиться в платье с длинными полупрозрачными рукавами, украшенное розоватыми бусинами и переливающимся бисером. Застёгивая ряд из маленьких пуговок на жилете, девушка время от времени поглядывала на лицо Кёсем, но госпожа, казалось, не спешила рассказывать о случившемся и тянула с ответом.       — Почему ты осталась во дворце? Почему не уехала с госпожами? — спросила Кёсем, полностью облачившись в новые одежды. Мелики, к тому времени отыскавшая в шкафу гребень, принялась расчёсывать спутанные волосы Валиде.       — Меня с ними не пустили, — расстроенно проговорила девушка, пропуская через деревянные зубчики локоны султанши. — С госпожами отправились Эмине и Эйджан, — рассказала Мелики, положив на плечо госпожи несколько приглаженных прядей. — Сегодня Хаджи-агу и Мейлишах-султан тоже сослали в старый дворец, даже на церемонии прощания с шехзаде и повелителем не разрешили остаться, — добавила служанка, а затем, немного подумав, вновь осторожно заговорила: — Госпожа, это правда, что Искендер-ага... стал султаном? Все только об этом и говорят. Что теперь это его дворец... — на одном дыхании проговорила Мелики проходясь гребнем сквозь кудри госпожи и взволнованно ожидая от неё ответа.       — Ты разве не видела его тогда? Ты не видела, что он сделал? — подняв взор на служанку, раздражённо бросила Кёсем, не желавшая даже думать об Искендере и о тех преступлениях, которые Аллах позволил ему совершить. Перед глазами невольно возник образ упавшей из мешка головы её наречённого сына Османа, остановившейся прямо у ног Валиде: проливать кровь священной династии было запрещено, но предатель и здесь наплевал на законы.       — Простите, госпожа. Мне просто... — замялась Мелики, виновато прикусывая губу, — трудно в это поверить, — призналась девушка, украдкой поглядывая на вновь разозлившуюся госпожу, стоило Мелики произнести имя бывшего янычара, которого она многие годы втайне любила.       — Он поплатится, — уверенно проговорила Кёсем, вернув Мелики из своих мыслей. — Сделаю с ним то же самое, что он сотворил с моим сыном и шехзаде, — горя ненавистью изнутри, поклялась султанша, подняв подбородок. — Сафие-султан тоже поплатится. Однажды я уже пережила переворот, — презрительно усмехнувшись, вспомнила женщина попытки некогда старшей Валиде возвести на престол ещё маленького, а ныне покойного Мустафу. — Переживу и на этот раз, — пообещала себе Кёсем, от злости словно полыхая огнём, разгоревшимся изнутри её сердца.       Когда Мелики закончила расчёсывать волосы госпожи, в дверь вновь постучали. Служанки, стоящие по ту сторону покоев, открыли двери — и в покои вошёл невысокий пожилой лекарь, приведший с собой двух повитух, следовавших за ним на каждый осмотр. Поклонившись, мужчина оглядел скромное жилище Кёсем и поднял глаза на султаншу, которая, показалось хекимбаши, его долго ждала и давно хотела что-то спросить.       — Мехмед-эфенди, — поприветствовала старца Кёсем, узнав в нём прежнего лекаря, служившего династии уже много лет, а среди помощниц мужчины отыскав повитуху, которая месяц назад помогала Мейлишах во время родов Омера.       — Госпожа, — склонив седую голову, покрытую тюрбаном, проговорил медик, в то время как женщины, почтительно сложив руки, также присели в мягком поклоне пред госпожой. — Мне было приказано осмотреть вас, — сказал лекарь, кивнув женщинам, чтобы те подготовили султаншу к осмотру. Повинуясь приказу хекимбаши, повитухи подошли к кровати султанши.       — Со мной всё в порядке, Мехмед-эфенди, — заверила Кёсем, жестом приказывая повитухам остановиться. Переглянувшись, женщины попятились, отступая обратно к лекарю, и снова остановились позади него. — Однако, мне нужно кое о чём вас попросить, — обратилась к Мехмеду-эфенди султанша, напряжённо всматриваясь в его лицо.       — Слушаю, госпожа, — проговорил лекарь, ожидая приказов матери троих пропавших наследников.       — Я хочу, чтобы вы приготовили отвар из мяты, — попросила Кёсем, глядя в глаза дворцовому медику. — И как можно скорее, — добавила госпожа, едва заметно сжав подол своей юбки. Услышав просьбу Кёсем, лекарь задумчиво коснулся седой бороды.       — Отвар из мяты? — переспросил эфенди, явно сбитый с толку вопросом госпожи. — Я давно его не готовил. В султанском дворце меня уже давно никто не спрашивал о таком лекарстве, — озадаченно произнёс пожилой медик, разглядывая облик Хасеки.       — Когда он будет готов? — настойчиво продолжила Кёсем, которую совсем не интересовал ни изучающий взгляд Мехмеда-эфенди, ни его воспоминания о прошлом. — Мне он нужен сегодня, — нетерпеливо добавила султанша.       — Вечером я принесу его вам, — выйдя из раздумий, сказал лекарь, заметив на руке госпожи выглядывающий из-под рукава тёмный синяк. — Позвольте я всё же проведу осмотр, госпожа, — проговорил Мехмед-эфенди и, не дожидаясь ответа, подошёл вместе с помощницами к кровати Кёсем.

***

      Стоя у закрытого решёткой окна башни справедливости, Сафие наблюдала, как из дворца в сторону мечети султана Ахмеда выносят три гроба, накрытых изумрудными тканями с богатыми вышивками. Провожая взглядом нескольких стражников, уносящих на плечах тела убитых султана Османа, его дяди Мустафы и сына Омера, Сафие усмехнулась при мысли, что по несчастным во дворце даже не было траура. Надев ради приличия чёрное платье и позволив нескольким женщинам, поминая усопших, читать Коран денно и нощно где-то на задворках дворца, султанша довольно всматривалась в удаляющиеся фигуры, обнимая пальцами перстень на правой руке и чувствуя нисходящую из него силу.       Валиде не знала, когда для албанки Софии смерть стала чем-то привычным, чем-то естественным, словно солнце и воздух. Она не догадывалась, с каких пор братоубийство не внушало ей страх, и не могла вспомнить, когда она примирилась смотреть, как со двора уносят десятки гробов ни в чём не повинных детей. Возможно, думала Сафие, всё началось с султана Мурада — тогда он казнил пятерых своих братьев по совету матери Нурбану. Затем сын госпожи, султан Мехмед-хан, повелел задушить девятнадцать других шехзаде, самого младшего из которых — Яхью — Сафие удалось защитить. И вот теперь, придя к власти, и он, её сын Искендер, уничтожил соперников. Однако не всех: четыре могилы всё ещё были пусты, и Сафие ждала, когда имам споёт по ним похоронный намаз.       — Шехзаде Омер был ещё таким маленьким, — нарушив тишину, печально произнёс Бюльбюль, нервно поглядывая то на гробы с телами убитых, то на Валиде, которая, думал слуга, ещё утром была готова убить его своими руками, однако потом всё же смилостивилась, разрешив евнуху сопроводить её до места прощания с внуками.       — Да будет Рай ему обителью, — спокойно произнесла Сафие, провожая взглядом удаляющихся слуг. Увидев, как гробы спрятались за воротами, Валиде, приподняв подол платья, развернулась и направилась к лестнице, ведущей обратно в гарем. Бюльбюль посеменил следом.       — Аминь, госпожа, — вполголоса проговорил евнух и, опередив Сафие, проворно схватил с полки свечу. Отворив двери, отделяющие комнату от ступенек, Бюльбюль помог госпоже выйти, а затем пошёл впереди Валиде, чтобы пламенем свечи освещать для неё лестницу.       — Для Кёсем уже нашли прислугу? — спросила Сафие-султан, когда ступеньки привели их в коридор Топкапы, соединяющий сторону евнухов с женскими комнатами. Отряхнув платье и не оглядываясь на слугу, Валиде повернула за угол и направилась в свои покои, и Бюльбюль, погасив свечку, поспешил за султаншей.       — Ещё нет, госпожа, — находу ответил евнух, за много лет службы так и не привыкший к быстрой походке членов правящей династии. — Однако в гареме осталась её служанка Мелики-хатун, — вспомнил Бюльбюль, едва поспевая за Валиде. — Её переселили в общую комнату к девушкам, — добавил евнух и фыркнул, припоминая, как не хотела возвращаться на первый этаж Мелики, всю жизнь прожившая подле Кёсем.       — К Махпейкер отправь Хатидже. Может, хоть там от неё будет толк, — приказала Валиде-султан, замедляя шаг, а затем, и вовсе остановившись, обернулась к Бюльбюлю. — Сегодня в гареме праздник, — задумчиво произнесла госпожа, с особым блеском в глазах посмотрев на слугу. — Пускай Айше станцует для повелителя, — придумала Сафие, улыбнувшись, точно довольная кошка. Завидев улыбку на лице своей госпожи, Бюльбюль заулыбался в ответ.       — Всё будет так, как вы сказали, моя госпожа, — заверил султаншу слуга и, проводив Валиде взглядом, побежал к девушкам.       В гареме всё снова было по-старому. Вычищенные до блеска стены вновь сияли чистотой, а тела убитых евнухов, кровью измазавшие полы дворца, были сброшены в море. Вокруг, среди стенаний прибывших утром рабынь, слышался смех, как будто все вмиг позабыли, что недавно дворец пережил переворот, что за его стенами убили султана, сотни невинных людей были зарезаны, а падишахом стал Искендер.       Бюльбюль огляделся: Сечиль-хатун, назначенная Сафие новой хазнедар гарема, строила провинившихся девушек, в то время как другие рабыни тихонько смеялись у них за спиной; немного поодаль несколько служанок, среди которых Бюльбюль узнал Мелики, подметали полы; ещё пара девушек сидели на подушках и, наслаждаясь прохладным шербетом, разговаривали, делясь друг с другом секретами, а кто-то одиноко стоял, думая о чём-то своём. На мгновение Бюльбюлю почудилось, что он вернулся назад, далеко в прошлое, когда не было ещё ни тревог, ни забот, ни страха о будущем — туда, где вдова султана Селима управляла гаремом, а Бюльбюль был просто песчинкой в море величественного Топкапы. Слуга усмехнулся нахлынувшим мыслям и тяжело выдохнул, а затем взял себя в руки и переступил порог общей комнаты женщин.       Завидев преданного Валиде-султан евнуха, девушки тут же умолкли и склонили головы, приветствуя и позволяя ему пройти в центр зала. Жестом подозвав рабынь и дождавшись, пока все соберутся вокруг, Бюльбюль, отыскав среди них служанку, о которой говорила ему госпожа, хлопнул в ладоши, приковав к себе всё внимание комнаты.       — Девушки! — воскликнул Бюльбюль, радостно осматривая красавиц. — Сегодня в гареме будет праздник! Наша великая Валиде Сафие-сутан Хазрет Лери приказала всем раздать халву и золото! — объявил евнух под оживлённые перешёптывания и счастливые улыбки рабынь. — Айше, ты будешь танцевать для султана, — громко сказал Бюльбюль служанке, которую Сафие привезла вместе с собой во дворец. Услышав своё имя, счастливица просияла и присела в поклоне, горделиво посмотрев на остальных девушек. — Назенин-хатун, ты тоже иди, — продолжил евнух, обращаясь к другой прислужнице Валиде, уже дважды напрасно отправленной ею к султану. — Ты ведь фаворитка повелителя, он будет рад тебя видеть, — проговорил Бюльбюль, заставив мнимую наложницу падишаха стыдливо опустить глаза в пол, а всех остальных — впериться в несчастную завистливым взглядом. Отвернувшись от Назенин, евнух вновь оглядел собравшихся, примечая среди служанок знакомые лица. — Какой же праздник обойдётся без музыки? Ты, — обратился евнух к невысокой рабыне, — будешь играть на уде, — распорядился Бюльбюль просиявшей служанке, которая так же, как и Айше, тут же счастливо поклонилась слуге. — Так, а ты хорошо раньше играла на кеманче, — вспомнил евнух другую светловолосую девушку из русских земель. — Собирайся, пойдёшь тоже на праздник, — улыбнулся Бюльбюль раскрасневшейся служанке, которую возможность хоть так увидеть повелителя обрадовала сильнее, чем скорое золото и сладости от Валиде-султан. — Мелики, — снова окинув взглядом гарем и заметив в толпе служанку Кёсем, проговорил Бюльбюль. — Ты, говорят, умеешь играть на кануне, — задумчиво произнёс евнух, разглядывая Мелики с головы до ног. — Ладно, и ты собирайся, — махнул рукой слуга Валиде, жестом приказывая всем остальным разойтись и готовиться к празднику.       — Я не пойду, Бюльбюль-ага, — едва слышно проговорила Мелики, когда все девушки наконец разошлись. — Я хочу быть с Кёсем-султан, — призналась служанка, но Бюльбюль только удивлённо развёл руками.       — О чём ты говоришь, хатун? — недоумённо воскликнул евнух, хмыкнув в лицо растерянной Мелики. — Она теперь никакая не госпожа, ей незачем столько прислуги, — заметил Бюльбюль, видя, как девушки, которых он отобрал на праздник, выстроились в ряд позади служанки Кёсем, чтобы вместе с калфами пойти мыться в хамам.       — Госпожа мне как старшая сестра, — искренне сказала девушка, вернув на себя взгляд главного евнуха. — Пусть лучше я умру, чем оставлю её, — уверенно проговорила Мелики, вспомнив, как много добра сделала ей госпожа, как заменила девочке мать, а позже стала настоящей сестрой. — Особенно после того, что случилось с ней прошлой ночью, — прошептала служанка, нахмурившись.       — Закрой рот на замок и не болтай, Мелики, — чуть ли не подскочив, прошипел евнух, пригрозив Мелики пальцем. — Сегодня ты идёшь на праздник! Будешь вместе со всеми развлекать нашего падишаха, — приказал Бюльбюль и, щёлкнув языком, развернулся на каблуках, чтобы скорее доложить госпоже об исполненном им приказе и заодно не слышать причитаний глупой служанки свергнутой Валиде. Оставшись одной посреди комнаты, Мелики ещё долго всматривалась в след главного приспешника Сафие-султан, а затем, потеряв евнуха из виду, поплелась за девушками в хамам, где ещё утром помогала своей госпоже привести тело в порядок.

***

      Покои султана полыхали томным светом свечей, отбрасывая на стены причудливые тени, то сплетаясь, то расходясь в такт движениям девушек. Звуки музыки наполняли каждый уголок его комнат, переливались из нежных мелодий в оживлённые песни, окутывая покои султана звоном десятков трелей и струн, отзывающихся так же гулко и звонко, как побрякивали украшения на одеждах красавиц. Тысячи бусин сверкали в свете огней, точно звёзды на небе сияли, заслоняя собой темноту. Разноцветные ткани мелькали перед глазами, изящно очерчивая тонкие станы наложниц, что, кружась в танце, желали пленить властителя мира. В воздухе пахло маслами и страстью, бушующим пламенем, ярким сиянием глаз танцующих девушек, поглядывающих на падишаха из-под пушистых ресниц, маняще подрагивающих, как будто стесняясь.       Каждой хотелось завладеть вниманием повелителя. Каждой хотелось украсть его сердце, остаться в покоях, стать избранной, стать фавориткой. Танцуя и извиваясь, подходя ближе к султану, а затем, неотрывно глядя ему прямо в глаза, лукаво отходя в центр покоев, каждой хотелось завладеть падишахом, околдовать его сердце и разум, соблазнить своей красотой. Каждая жаждала затмить собою соперниц, сделав их невидимками на фоне своего превосходства. Плавно двигая бёдрами, взмахивая пышными локонами и обнажая чуть больше дозволенного, каждая жаждала стать его наваждением.       Искендер, хоть и привыкший к жизни в гареме, никогда не был на празднике повелителя. На службе хранителем султанских покоев он не раз слышал музыку, доносившуюся из комнат султана Ахмеда, не раз приводил к нему девушек, не раз провожал взглядом Кёсем, наряженную в лучшие платья ради услады своего господина. Но он ни разу не думал, какого это — знать, что от одного его слова зависят множество судеб, удел государства, жизнь или смерть. Даже дорвавшись до власти, он и подумать не мог, что в этих покоях ему будут кланяться в ноги сотни красавиц. Неужели это было не сном, не причудой фантазии, застигшей его в полудрёме?       Когда одна из рабынь приблизилась к Искендеру, в танце падая перед ним на колени, у султана перехватило дыхание: могла ли Кёсем так танцевать для своего падишаха? Волосы девушки упали ей на лицо, и янычар мог поклясться, что на мгновение он увидел в ней Настю, ещё совсем юную, нашедшую в Искендере соломинку, за которую она могла ухватиться. Заметив изучающий взгляд повелителя, Айше усмехнулась и, обернувшись к падишаху спиной, мягко задвигалась в такт льющейся музыке, чувствуя на себе прикованный взор Искендера.       На мгновение ему показалось, что инструменты всосали из комнат весь воздух, что в ушах зазвенело, а земля ушла из под ног, заставив убийцу Османа застыть, замереть, перестав и дышать. В тенях от свечей не осталось и места, куда не проник бы свет от лика Кёсем, красоты её точёной фигуры, шёлковой кожи, воспоминанием обжигающей кончики пальцев правителя. Аромат её локонов, что наполнял его лёгкие всякий раз, когда госпожа проходила мимо слуги, защекотал нос узурпатора, и он приоткрыл рот, чтобы поглубже вдохнуть этот сладостный запах, поглотить его, сделать его своей частью, а себя — частью его. Позабыв обо всём, Искендер не моргал, боясь спугнуть провидение, боясь следами ногтей на лице спугнуть своё счастье.       Искендер не заметил, как музыка стихла, и не увидел, как мимо прошла Мелики, всё время до этого напряжённо следящая за повелителем из тени. Искендер и не понял, когда Бюльбюль махнул всем уйти из покоев, оставив султана наедине с танцовщицей, остановившейся перед ним в ожидании поцеловать край его благословенных одежд. Грудь девушки мерно вздымалась, обличая сбившееся дыхание то ли от танца, то ли от предвкушения разделить с повелителем ложе. Глаза, опущенные в пол, не смели подняться на султана, и Айше терпеливо ждала, когда повелитель позволит ей подарить ему наслаждение.       Когда тишина коснулась ушей Искендера, он будто очнулся от забытья. Закрыв на мгновение глаза, султан взглянул на наложницу, стоящую перед ним в ожидании. Искендер посмотрел на её лицо, круглое и выразительное, с густыми бровями и пухлым, маленьким ртом, и не заметил в ней ни одной родной черты, которые за много лет в столице империи Искендер выучил наизусть. Девушка перед ним была красива, но не могла даже сравниться с тенью его госпожи.       «Она не Кёсем».       Опустив голову и выдохнув воздух из лёгких, Искендер нахмуренно свёл над переносицей брови и поднялся с постели, с которой наблюдал за праздненством, устроенным для него Валиде. Заметив, что султан встал с кровати и приблизился к ней, Айше едва заметно улыбнулась и хотела была опуститься на колени перед повелителем, но тот сразу остановил её, жестом приказывая подняться.       — Не нужно, хатун, — проговорил Искендер, встретившись взглядом с растерянной девушкой. — Уходи, — сказал повелитель, замечая в глазах наложницы зарождающиеся слёзы. Айше замешкалась, потупив взор и не понимая, как поступить.       — Повелитель, — прошептала рабыня, едва сдерживая рвавшиеся наружу слёзы. — Я в чём-то провинилась? — спросила хатун, тщетно пытаясь понять, чем спугнула удачу. Тяжело выдохнув, Искендер медленно покачал головой, будто успокаивая этим служанку.       — Возвращайся в гарем, — услышала Айше слова повелителя, после чего султан отвернулся и, проследовав до самой двери, стукнул по ним, а затем вышел из комнат. Оставшись одной, Айше заплакала, положив себе руку на грудь. Почему повелитель прогнал её? В чём она допустила ошибку? Девушка гадала, перебирая один ответ за другим, пока вошедший в покои Кудрет-ага не попросил её покинуть султанские комнаты.       В коридорах дворца уже было темно, лишь факелы освещали пусть, соединяющий мужскую и женскую половины двора. Искендер брёл по ним впервые после переворота, а до того сюда заходить он не имел права, не будучи падишахом или же шехзаде. Встречающиеся ему по пути слуги замолкали и опускались в поклонах, и Искендер шёл, охраняемый евнухами, сам не понимая, куда. Коридоры петляли, уходили на лестницы, отчего Искендеру вдруг показалось, что он заблудился, но затем он увидел знакомого старика, когда-то давно помогшего ему вылечить серьёзные раны, полученные им, когда Искендер в одиночку бросился спасать свою гурию из лап разбойников и бандитов, настигших её по дороге в Эдирне. Завидев повелителя, Мехмед-эфенди склонил голову и подошёл к Искендеру.       — Ты отдал госпоже лекарство? — спросил Искендер, заметив вдалеке за спиной лекаря двери, у которых стояли пара служанок.       — Всё было сделано, как вы приказали, — ответил пожилой мужчина, который, получив необычную просьбу этим утром от былой Валиде, решил сперва отправиться к повелителю и доложить ему обо всём. Тогда, напряжённо выслушав каждое слово Мехмеда-эфенди, Искендер отдал хекимбаши новый приказ.       — Хорошо, — смотря в глаза лекарю, кивнул повелитель. — Кёсем-султан никогда не должна узнать, что вместо отвара, не дающего ей забеременеть, ты дал ей снотворное, — предостерегающе проговорил Искендер, заставив лекаря вновь склонить голову, понимающе закивав. — Как себя чувствует госпожа? — бросив короткий взгляд на двери, произнёс повелитель, догадываясь, в каком состоянии сейчас была султанша, и чувствуя уколы совести откуда-то далеко из глубин своей некогда чистой души.       — Ей очень тяжело, — признался Мехмед-эфенди, всё-таки осмотревший раздражённую его настойчивостью госпожу. — Однако она держится и не показывает свою боль, — подумав, добавил лекарь, замечая опущенный взор нового повелителя, чьи раны мужчина также осмотрел этим утром.       — Приглядывай за ней, — сказал лекарю Искендер, махнув головой и тем самым говоря, что эфенди может идти.       — Повелитель, — проговорил хекимбаши, в очередной раз опускаясь в поклоне и пятясь от султана в сторону больничного крыла, где он вместе с помощницами следил за больными и готовил лекарства.       Дождавшись, когда лекарь исчезнет, и приказав евнухам за ним не идти, Искендер приблизился к покоям Кёсем. Прислужницы, стоявшие рядом, хотели было открыть двери и дать султану войти, но Искендер приказал им исчезнуть, и девушки, повинуясь, отступили обратно в гарем.       Плотно запертые двери не позволяли ни видеть, ни слышать, что было в комнатах, но Искендер знал, что там, в сердце неприглядных покоев, была его госпожа — его наваждение, цепями приковавшее Искендера к себе многие годы назад, его повелительница и его же палач, что не раз отправлял янычара на смерть и за которого Искендер сам был готов умереть. Для чего Аллах привёл эту женщину в жизнь шехзаде? Для чего он, пронзив сердце мужчины любовью, столько времени не давал ему шанса даже взглянуть на возлюбленную, не позволяя мечтать о взаимности? Искендер схватился за ручки дверей и медленно сжал их, не решаясь войти.       Стоя у комнат, падишах мешкал. Побелевшие на костяшках пальцы вцепились в железо, но Искендер всё тянул, замерев у порога, вслушиваясь в шорохи по ту сторону двери. Изнутри послышался скрип кровати и какие-то возгласы, и падишах догадался, что Кёсем легла на постель. Постояв несколько долгих минут у покоев, Искендер, всё-таки не решившись открыть их, ушёл.