Наваждение

      Кёсем поморщилась, когда первые лучи солнца робко коснулись её кожи, пробуждая женщину от тяжёлого сна. Чуть слышно застонав от внезапно нахлынувшей головной боли, султанша открыла глаза и огляделась: покои уже были залиты светом, проникающим в комнаты через массивный балкон, и купались в блеске драгоценных камней, оставлявшими на потолке затейливые блики и переливы. Свет резал глаза, отчего Кёсем вновь зажмурилась и коснулась лба, будто прогоняя из него боль, но проклятая тяжесть никуда не исчезла, отчего госпожа опять застонала, потирая виски.       Всё тело саднило. Остатки сна тут же испарились, стоило женщине взглянуть на свои руки: синяки опоясывали тонкие кисти и болели, будто их сжимали в тисках; тёмно-синие метки горели огнём на плечах, на ногах госпожи, на груди и на животе, на шее, на бёдрах — везде, где касался её вчера Искендер. Выпутавшись из шелкового одеяла, Кёсем посмотрела на свои ноги, выглядывающие из полуразорванной юбки, единственной одежды, оставшейся на ней с прошлого вечера: они были полностью в синяках и каплях запёкшейся крови, то ли самой госпожи, то ли насильника, которого она безуспешно пыталась прогнать от себя, расцарапав лицо и ударяя по груди кулаками.       Внутри словно что-то сжалось, сковав сердце и легкие, когда Кёсем попыталась присесть на постели, заметив у кровати старинное зеркало. Ноги почти не слушались, и женщина едва ли не закричала, когда ссадины и синяки на всём теле заново обожгло яростным пламенем, а внизу живота и меж ног пронзила настолько острая боль, что глаза госпожи заблестели от слёз. Горечь защипала глаза, и госпожа едва ли не заплакала, пододвигаясь к краю постели всё ближе, всё пристальнее всматриваясь в своё отражение, смотрящее на неё из богатого зеркала.       Кто взирал на Кёсем? Попрошайка с базара, избитая шайкой бездомных? Распутница из борделя, получившая трёпку от пьяного посетителя? Госпожа, изуродованная своим же слугой? Волосы женщины, до этого заплетенные и украшенные дорогими заколками, сейчас же спутанно падали на дрожащие плечи, закрывая от глаз отметины, оставленные падишахом, и прикрывали оголённую грудь. Смотря на своё отражение, Кёсем нахмурилась. Видел ли всё это Ахмед, отдыхая на небесах? Знал ли он, что его Хасеки превратилась в блудницу, согрешившую в покоях почившего мужа? Любил ли он её до сих пор?       Кёсем невольно вспомнила, как впервые уснула на султанской постели. Озираясь на смятую простынь, потемневшую от пятен крови, пота и семени, которое, наделась госпожа, не принесёт ей ребёнка, Кёсем вспомнила, как любил её на ложе Ахмед, нежно касаясь её светлой кожи, сплетая пальцы, плавно двигаясь в теле любимой, шепча слова ласки на ухо. Кёсем вспомнила, как она была счастлива в объятиях мужа, как была рада подарить им детей, видя в их лицах черты падишаха. Но что же с ней стало теперь? Как она оправдается, встретившись с повелителем на небесах? Сможет ли она и тогда доказать ему свою преданность?       Стерев с лица тонкую дорожку из слёз, султанша взглянула на человека, лежащего рядом с собой на постели: грудь Искендера мерно вздымалась, исцарапанное лицо было спокойно, и сам узурпатор, казалось, за всю ночь ни разу не просыпался и даже не шелохнулся. В свете восходящего солнца Кёсем заметила на руке Искендера багровый порез и несколько ссадин, возможно, полученных им от самой госпожи, и таких же тёмно-синих отметин, которые оставила на теле султана Кёсем, когда тщетно била того по широкой груди и впивалась в кожу ногтями.       Неужели Александр напал на неё? Тот Александр, который клялся спасти её из дворца, который не раз вытаскивал её из лап смерти? Александр, что ловил её каждое слово, исполнял каждый приказ? Кёсем горько усмехнулась при мысли, что тот новобранец, которого много лет назад она повстречала в лесу, оказался потерянным шехзаде Искедером, тем самым мальчиком, которого Сафие смогла вывезти невредимым из Топкапы, а теперь — возвести на султанский престол. Кёсем усмехнулась, вспомнив, как несколько раз отдавала приказы казнить янычара, а он вновь и вновь возвращался, следя за ней, следуя по пятам, не боясь оказаться в руках палача. Возможно, это было судьбой? Или это было безумием, болезнью, проникшей в сердце предателя?       Стиснув зубы и сжав губы в тонкую линию, Кёсем вновь напряглась, когда её рука потянулась к краю подушки. Забыв о слезах и боли, женщина осторожно подняла подушку с постели и покрепче сжала с обеих сторон. Похоже, что Искендер крепко уснул и не слышал ни шелеста тканей, ни сбившегося дыхания женщины, и Кёсем догадалась, что это был её шанс поквитаться с насильником, с убийцей, предателем и клятвопреступником, всем, кем и был семнадцатый падишах дома Османов. Сжимая подушку, султанша, задыхаясь от ненависти и желания мести, как можно тише склонилась над лицом повелителя, приготовившись его задушить.       Мгновение — и Кёсем вдавила подушку в лицо Искендера, прижимая её к самому носу и не позволяя султану вздохнуть. Мгновение — и янычар тут же проснулся, а затем, с диким рёвом оттолкнув от себя женщину, откинул подушку и перекинул Кёсем через плечо, повалив на спину и нависнув над ней, точно демон из Преисподней. Задыхаясь, Кёсем зашипела, упираясь ладонями в грудь падишаха, тщетно пытаясь его оттолкнуть и проклиная себя за дважды упущенный шанс свести счёты с предателем. Шумно дыша, кефалонка яростно взглянула на султана, взирающего на неё сверху вниз, и ещё сильнее сжала над переносицей брови.       — Кёсем! — сквозь стиснутые зубы прогремел Искендер, раздувая ноздри: его тело сотрясалось от гнева, а сам Искендер с шумом ловил ртом воздух, пытаясь отдышаться, отчего его плечи и грудь то и дело расширялись в такт его вздохам. Взглянув в полные ненависти глаза госпожи, Искендер опустил глаза на её шею, покрытую синяками от его поцелуев, и голую, ничем не прикрытую грудь. Неизвестно откуда взявшееся чувство вины, которое он пытался не замечать прошлой ночью, несмотря на рвавшиеся наружу слёзы, вдруг кольнуло в груди, задело что-то живое, что до сих пор теплилось в узурпаторе, и он, закрыв глаза, тяжело выдохнул и опустил голову, как это было раньше, когда на фаворитку султана Ахмеда Искендер не имел права даже взглянуть.       — Не притворяйся, будто сожалеешь, — заметив движение падишаха, выплюнула Кёсем, не испытывая ничего, кроме презрения к бывшему рабу. — Ничтожество, — ядовито прошипела вчерашние слова Хасеки, в очередной раз толкнув Искендера ладонями в грудь, как будто желая, чтобы с новым ударом преступник наконец растворился, исчез из этих покоев, точно страшный кошмар.       — Подбирай слова, Кёсем, — очнувшись от оцепенения и вновь словив взгляд карих глаз госпожи, медленно проговорил Искендер. — Отныне я властитель империи, а не хранитель султанских покоев, — громче и увереннее добавил сын Сафие, не обращая внимание на то, как с новой силой в его грудь впились острые, словно когти, ногти султанши. — Думай, что говоришь.       — А то что? — язвительно произнесла Кёсем, точно ударив Искендера невидимой пощёчиной. — Ты снова возьмёшь меня силой? Или, может, убьёшь меня? — с вызовом проговорила женщина, из глаз которой летали молнии, а изо рта — вместе с обидой и болью источал яд. Услышав слова госпожи, Искендер взглянул на лицо своей гурии и, хмыкнув, отчего глаза султана вновь сверкнули недобрым огнём, отпустил руки Кёсем. Затем, смахнув с бёдер расшитое покрывало, янычар поднялся с постели и взял с пола шёлковый энари, который девушки услужливо оставили вечером на кровати и который вскоре упал на ковры, стоило кефалонке оказаться на ложе султана.       Набросив на себя рубашку и сложив в замок за спиной руки, Искендер отошел от кровати, где всё ещё, приподнявшись с подушек и бросая полные злобы взгляды на повелителя, сидела Кёсем, пытавшаяся кое-как зашнуровать свой корсет. Втянув через нос воздух, янычар силой заставил себя отвернуться, и, окинув глазами покои, задержался на зеркале, искусно украшенном перламутром и черепаховым панцирем: в нём стоял сам Искендер в черной длинной рубахе, а его лицо, его руки, были сплошь усеяны ссадинами и царапинами — следами борьбы за престол и за возможность овладеть непокорной возлюбленной. Подумав об этом, Искендер нахмурился, будто с укором посмотрев на своё отражение, и перевёл взгляд на валяющийся у ног подсвечник, который прошлой ночью он выбил из рук кефалонки, когда та пыталась лишить его жизни.       — Где госпожи? — нарушив тишину, просверкала глазами Кёсем. Забыв об опрокинутом шандале, Искендер перевёл взгляд на женщину, гордо вскинувшую подбородок, будто унижений, через которые он заставил пройти её прошлой ночью, никогда не было. Кёсем выжидающе смотрела на него, и Искендер не решился упустить возможность уколоть упрямую, до скрипа зубов самонадеянную и оттого пленительную, заставившую его потерять рассудок, султаншу.       — Сейчас они в старом дворце, — небрежно ответил янычар, придав голосу как можно более насмешливый тон. — Совсем скоро их выдадут замуж и сошлют на окраины империи, и ты больше никогда их не увидишь, Кёсем, — договорил Искендер, с наслаждением отмечая, как раздуваются ноздри строптивой гречанки, а её губы превращаются в тонкую линию.       — Они тебе не угроза, — встав с постели и подойдя вплотную к мужчине, отчеканила Хасеки, не обращая внимания на боль, сковывающую всё её тело, и дрожащие ноги, грозившие женщине скорым падением. — Я должна их увидеть. Сейчас же верни их сюда! — сорвалась на крик фаворитка султана Ахмеда, но в ответ Искендер лишь усмехнулся, покачав головой.       — Ты больше не можешь отдавать приказы, — глядя возлюбленной прямо в глаза, спокойно ответил султан, замечая, как распаляется от гнева и злости его госпожа. — Без моего ведома даже из комнаты выходить запрещено, — добавил он, чувствуя, как приятно было ощущать власть над той, кто пленила его многие годы назад, не давая и шанса на взаимные чувства, ни единой надежды, что грёзы, приходившие по ночам в убогую комнату, однажды станут реальностью.       — Даже если прикажешь заковать меня… — сквозь стиснутые зубы проговорила женщина, оборвав поток мыслей правителя, но Искендер вновь усмехнулся.       — Стража! — не отрывая глаз от госпожи, которая, казалось, готова была наброситься на него и задушить собственными руками, позвал повелитель, не позволив султаше договорить. Чему Кёсем так сопротивлялась? Разве не предупреждал он её, что день, когда он получит всю власть от отца, султана Мурада, когда-то настанет? Разве не говорил ей, что в тот благословенный день, когда её наречённого сына Османа казнят, не станет и всех, кто был дорог некогда госпоже? Разве не знала она, что однажды ей придётся позволить ему к себе прикоснуться?       «Возможно, когда-нибудь ты и завладеешь всем. Трон, империя — всё твоё будет. А вот меня ты не назовёшь своей никогда», — пронеслись в голове Искендера слова Кёсем. Тогда он усмехнулся, в тайне боясь поверить своей госпоже, боясь, что все его планы, его ожидание обернутся бессмыслицей... Теперь, год спустя, Кёсем наконец поняла, что ошиблась в расчётах?       Двери распахнулись — и в следующее мгновение в покои вошёл евнух, почтительно опустив голову и не смея поднять глаз на наложницу нового падишаха. Кёсем не узнала его. Возможно, он заменил преданного Осману агу, или приехал из другого дворца — вдову султана это мало заботило. Единственное, о чём она действительно хотела узнать, было судьба её четырёх дочерей и троих шехзаде вместе с маленьким Баязидом, чьей матерью Кёсем не была. Подумав о детях, женщина зажмурилась, в очередной раз взывая к Аллаху, и с шумов выпустила воздух из лёгких.       — Повелитель, — переступив через валяющийся на полу шандал, проговорил евнух, ожидая приказаний султана. Слышать, как обращаются к нему слуги, видеть их страх и опущенные головы было в новинку, но Искендер знал, что пройдёт время — и власть приживётся в нём, пустит корни, и он позабудет, как когда-то давно и сам склонялся перед госпо́дами.       — Пусть для Кёсем-султан найдут новые покои, — приказал Искендер, кивнув в сторону сжимающей себя за плечи султанши. — Выдели служанок, чтобы следили за ней и докладывали о каждом шаге, — продолжил повелитель, чувствуя на себе сверлящий взгляд кефалонки. Искендер повернулся и в очередной раз столкнулся с горящими от злобы и ненависти глазами красавицы, а затем обвёл её с ног до головы изучающим взглядом. — Пусть госпожу осмотрят лекари, — добавил мужчина, отвернувшись и переведя взор снова на евнуха.       — Д-да, повелитель, — пробормотал слуга, явно сбитый с толку, что бывшая Хасеки одного падишаха теперь стала наложницей нового, — я сейчас же передам ваши распоряжения, — повиновался евнух и, ловко приблизившись к женщине, схватил ту под локоть, чтобы потащить за собой прочь от султанские покоев.       — Ты не имеешь права распоряжаться мной! — тщетно пытаясь выдернуть руку из хватки слуги, бросила Кёсем. Услышав слова госпожи, Искендер медленно приблизился к ней, заставив евнуха, и без того не поднимавшего глаз, отвернуться.       — Я правитель Османской империи, — напомнил Кёсем Искендер, склонившись над ликом возлюбленной, враждебно уставившейся на него, готовой при первой возможности разорвать предателя на куски. — Ты всё ещё не поняла? — довольный собой, проговорил Искендер, жестом приказывая аге увести с собой кефалонку.       — Ты можешь зваться кем угодно, — сопротивляясь слуге, прошипела Кёсем, когда евнух дотащил её почти до самых дверей, — но не султаном! — бросила женщина, из последних сил пытаясь вырваться, однако в ответ Искендер лишь молча смотрел на неё, не двигаясь, но ловя каждое слово. — Ты убийца! Аллах покарает тебя! — закричала Кёсем, и евнух замешкался, не понимая, хочет ли султан и дальше слушать возгласы былой Хасеки. Не заметив в правителе ни малейшего изменения, ага, одной рукой держа госпожу, стукнул по двери свободной ладонью — и её тут же открыли с другой стороны.       — Госпожа, пойдёмте, — проговорил слуга, уволакивая брыкающуюся женщину из покоев султана. — Пожалуйста, пойдёмте, — поторапливая госпожу, повторил евнух, утаскивая ту на мраморный коридор.       — Прочь! Не трогай меня! — последнее, что услышал Искендер, когда снова остался в покоях один, а его взгляд вновь упал на шандал. «Сегодня, Кёсем, я наконец-то назвал тебя своей», — горько усмехнулся янычар, вслушиваясь в удаляющиеся шаги за пределами своих комнат. — «И я больше никогда не отпущу тебя», — пообещал себе и возлюбленной Искендер, и в ту же минуту к нему вошли слуги, готовые помочь повелителю умыться и облачиться в новый кафтан. — «Я докажу тебе, что не Ахмет, а я твоя судьба».

***

      — В гарем уже привезли новых наложниц? — спросила Сафие-султан у новой хазнедар — служанки Сечиль, попивая из золотого армуда чай с розовыми лепестками. Калфа, стоявшая поодаль от Валиде, учтиво улыбнулась, присев в лёгком поклоне, и подняла глаза на величественную госпожу.       — Да, Сафие-султан, — проговорила Сечиль, вспоминая, как этим утром в гарем прибыло с пару десятков новых наложниц, купленных на невольничем рынке и проданных во дворец османскими мореплавателями. — Сейчас их осматривают, — добавила хазнедар, ничуть не жалея несчастных рабынь, которые криками и стенаниями по родным заглушали привычный шум юбок и платьев в гареме.       — Хорошо, —довольно промурлыкала Сафие. — Мы лично проследим, чтобы повелителя ублажали самые красивые девушки, — проговорила венецианка, сделав последний глоток душистого чая. Поставив на поднос свою чашку, который был тут же убран Хатидже, робко поглядывающей на госпожу из-под опущенных ресниц, Валиде вновь улыбнулась, напоминая собой хитрую кошку. — Нужно устроить праздник в честь повелителя, — распорядилась госпожа, на что Сечиль согласна кивнула, не снимая с лица притворной улыбки. — Пусть после похорон раздадут халву и подарки. Наложницам должны выдать лучшие платья. Возможно, одна из них проведёт эту ночь в покоях султана, — проговорила Сафие, горделиво выпрямившись и расправив плечи, в то время как Хатидже, время от времени бросавшая неуверенные взгляды на госпожу, подала ей блюдце лукума с чёрной шелковицей.       Валиде взяла сладость и откусила кусочек. Нежный вкус защекотал язык, и Сафие прикрыла от наслаждения глаза. «Как же изменчива бывает судьба. Как витиеваты пути её», — подумалось матери султана, смакующей любимый десерт. — «Мы снова здесь. Мы снова управляем всем миром», — с упоением добавил внутренний голос, когда нить размышлений Валиде прервал грохот упавшей посуды.       — Что с тобой? — вмиг переменившись, требовательно произнесла Сафие, заметив, что весь лукум был рассыпан, а Хатидже, всё утро ведшая себя странно, виновато рухнула на колени, собирая разбросанные по ковру кубики.       — Простите, госпожа, — дрожащим голосом пролепетала служанка, подбирая с пола лукум. — Я сейчас же всё уберу, — проговорила Хатидже, складывая обратно в блюдце упавшие сладости.       Сафие щёлкнула языком и раздражённо отвернулась, переведя взгляд на старую кошку Елизавету, которую недавние перемещения и волнения хозяйки сильно утомили и сказались на самочувствии гораздо больше, нежели просто валяние на коленях своей величественной госпожи. Елизавета, которая, казалось, прожила всю жизнь Сафие вместе с ней, выглядела неважно и порой Сафие удивлялась, как кошка могла столько прожить. Возможно, между ней и венецианкой была особая связь: выживать, несмотря ни на что?       — Желаете сейчас посмотреть на новых рабынь? — услышала Сафие елейный голос Сечиль, которая украдкой закатила глаза, когда безрукая Хатидже едва ли не споткнулась о ковёр, унося собранный лукум обратно из покоев.       — Позже, — проводив хатун взглядом, ответила Сафие. — Нам ещё нужно попрощаться с покойными внуком, правнуком и его сыном, а после подумать над предложением Айдина-паши, — выдохнула госпожа, посмотрев на письмо, полученное вчера от члена совета. — Ступай. Выбери для нашего повелителя самых красивых наложниц, — приказала хазнедар Валиде-султан, взяв с дивана бумаги.       — Как вам будет угодно, — кланяясь, кивнула калфа и, попятившись, покинула покои своей госпожи.       Разминувшись в пороге с Сечиль, Хатидже вернулась в комнату матери падишаха и, немного потоптавшись на месте, неуверенно подошла к госпоже. Валиде сидела на тахте и в который раз перечитывала пергамент, в одной руке держа письмо, а в другой — лорнет. Служанка глубоко выдохнула и, смирившись, что в следующее мгновение может произойти всё, что угодно Аллаху, робко заговорила, отвлекая госпожу от чтения:       — Валиде-султан, — протянула хатун, уставившись на свои туфли, — простите, но я не могу больше скрывать это от вас, — виновато понурив голову, заговорила служанка, сжимая в кулаках складки своей юбки. — Вчера ночью повелитель приказал подготовить Кёсем-султан. Я лично была в хамаме с госпожой, — на одном дыхании призналась Хатидже, краем глаза замечая как поднимаются на лбу брови Валиде, а от её безмятежной улыбки не осталось и следа. — Сегодня ей выделили новые покои, — добавила девушка, когда султанша вскочила на ноги, отбросив письмо Айдина-паши в сторону.       — Сейчас же позови Бюльбюля! Путь сейчас же явится сюда! — закричала на прислугу Сафие-султан, метая гром и молнии на хатун, поспешно уносящую ноги с глаз Валиде.       — Да, госпожа, — пообещала Хатидже и выбежала из покоев, оставив мать Искендера наедине со своим гневом. Как он посмел ослушаться приказа Валиде? Как посмел наплевать на её слово? И это после того, как она так рисковала ради возведения его на престол? Конечно, о безответной любви к Махпейкер султанша давно уже знала, но разве не просила она повелителя отказаться от кефалонки, казнив её, как только появится случай?       Бюльбюль не заставил себя долго ждать. Смахнув со лба проступившие капли пота, евнух неуверенно подошёл к стоявшей к нему спиной Сафие. Госпожа, скрестив руки на груди и перебирая в голове всевозможные способы избавления от ненавистной Кёсем, не сразу обратила внимание, что её преданный евнух стоял позади, пока тот тихонько не прокашлялся, отвлекая султаншу от тёмных дум.       — Госпожа, я... — робко пробормотал Бюльбюль, переминаясь с ноги на ногу. Услышав голос прислуги, Сафие тут же обернулась, устремив на Бюльбюля убийственный взгляд. — Валиде-султан... — замялся евнух, не зная, что говорить дальше. Признаться, что он подвёл госпожу? Испугался идти наперекор повелителю? Выбрал меньшее зло? Бюльбюль искренне сожалел, что своими руками отдал проклятущую Настю на ложе султана, но не сделай он так прошлой ночью, прожил бы он ещё один день?       — Ты ума лишился?! — закричала на дрожавшего евнуха Сафие, чуть ли не задыхаясь от гнева. — Как смогла Кёсем оказаться у повелителя?! — прогремела госпожа, которая больше всего боялась, что её давний враг Махпейкер снова поднимется, найдёт способ вернуть себе власть, даже когда она, Сафие, лишит ту всего, отправив в огонь Преисподней.       — Сафие-султан, повелитель приказал мне… — промямлил Бюльбюль, но Валиде не хотела слушать его бесполезные оправдания, жестом приказывая евнуху замолчать.       — Ты сначала должен был сказать нам! — оборвала слугу госпожа. — Мы бы что-нибудь придумали! — продолжала кричать Валиде, тяжело дыша и желая, чтобы глупый евнух провалился на тот самом месте, где стоял сейчас. — Пусть Назенин переселят на этаж фавориток, чтобы никто не посмел распускать грязные слухи об Искендере! — приказала Сафие-султан, пытаясь найти хоть какое-то решение ошибке своего сына.       — Но, госпожа... — непонимающе залепетал евнух, удивлённо уставившись на хозяйку гарема. — Хатун у Искендера, — осёкся Бюльбюль и, сглотнув, тут же исправился, — то есть, у повелителя даже на пороге не появилась, она и в хамаме не была... — попытался объяснить евнух, периодически забывая моргать. — Откуда взяться для неё... — хотел было продолжить слуга, однако госпожа не хотела его даже слушать.       — Ты хоть слышишь, что говоришь, Бюльбюль?! — взорвалась Сафие. — Ты смеешь обсуждать наши приказы? Делай, что мы тебе повелеваем! — потребовала госпожа, набрасывая на корону чёрный платок, и, не дожидаясь ответа, чуть ли не выбежала из покоев, устремившись прочь от гарема — в ту часть, где располагались покои нового падишаха.       — Госпожа, куда вы? — только и успел промямлить евнух вслед удаляющейся госпоже. — О, Аллах, это добром не кончится. Только всё начало налаживаться, и вот опять! — не унимался причитать слуга Сафие, не понимая, что ему делать: бежать следом за госпожой или искать Назенин, чтобы тот час отправить на этаж фавориток, как приказала ему Валиде. Решив, что безопаснее будет сделать второе, евнух выбежал из покоев в сторону учебных залов, где сейчас, должно быть, находились все девушки, не считая прибывших этим утром рабынь. — Это всё из-за Кёсем-султан. Проклятая Кёсем! — сетовал Бюльбюль, ускоряя шаг, чтобы своей медлительностью, не дай Аллах, не разозлить Валиде ещё больше.       Стук каблуков Сафие раздавался по всему коридору, заставляя служанок отпрыгивать с дороги султанши, когда те попадались у неё на пути. За сорок лет жизни в гареме женщина выучила дворец наизусть, хорошо ориентируясь в сотни его коридоров, лестницах и тайных ходах. И даже сейчас, через столько лет вернувшись обратно в место, ставшее ей некогда домом, Валиде уверенно шла в покои своего вновь обретённого сына, который, вопреки матери, совершил то, от чего мог пострадать не только их род, но и спокойствие, только-только воцарившееся в хрупких стенах дворца.       Не думая о еле поспевающей за госпожой Хатидже и паре преданных евнухов, следовавших за Сафие по пятам, Валиде свернула направо, где вдоль по золотому пути располагались комнаты повелителя. Завидев госпожу, оба стражника, охраняющих покои султана, склонились, приветствуя Валиде, но женщина прошла мимо них, не обратив на их существование никакого внимания. Потянув за ручки дверей, Сафие вошла в залитые светом покои, где, склонившись над заваленным бумагами столом, стояли верный Валиде Халиль-паша, вновь ставший великим визирем, и Кудрет-ага, назначенный хранителем султанских покоев, а между ними на резном стуле сидел сам падишах в чёрном кафтане. Завидев ворвавшуюся мать, Искендер нахмурился, догадываясь, зачем та пришла, и жалея, что стражники её не остановили.       — Оставьте нас с повелителем, — приказала Валиде Халиль-паше и Кудрету-аге. Паши вопросительно посмотрели на падишаха, и тот молча кивнул, разрешая им покинуть покои. Взяв несколько бумаг со стола и переложив их в увесистую тетрадь, великий визирь поклонился султану, затем — госпоже, и вместе и хранителем покоев, проделавшим то же самое, вышел через соседнюю дверь. Проводив слуг взглядом, Искендер встал из-за стола и, скрестив за спиной руки, подошёл к матери. — Это правда? Кёсем была здесь? — как только двери захлопнулись, сразу же задала вопрос Валиде, замечая на лице повелителя новые царапины, которых вчера ещё не было.       — Валиде, вы не можете врываться в мои покои, когда вам заблагорассудится, — пропустив вопросы матери, спокойно произнёс Искендер. — Всё изменилось. Вам следует уважать обычаи, — добавил падишах, сомкнув над переносицей брови. Сафие усмехнулась.       — Обычаи, говоришь? — с едва заметной улыбкой, проговорила Валиде-султан, однако тут же вновь стала серьёзной, когда потянулась пальцами к лику сына. — Посмотри, что она с тобой сделала, — заботливо проговорила мать падишаха, касаясь ладонью исполосованной щеки бывшего янычара.       — Госпожа, я всю жизнь буду чтить вас за вашу помощь, — слегка отпрянув, сказал Искендер, отчего Сафие пришлось опустить руку. — Я бы никогда не смог вернуть себе трон, не будь вас рядом со мной, — почтительно, но твёрдо продолжил повелитель, смотря на свою мать. — Однако я всё же стал султаном. Теперь моё слово — закон. С той минуты, как я взошёл на престол, Кёсем-султан и все женщины, что находится в этом дворце, входят в мой гарем, — объявил Искендер, видя как сузились глаза Валиде от злости.       — Только не говори нам, что стал падишахом ради Кёсем! — закричала Сафие-султан. Услышав слова матери, Искендер на мгновенье замешкался, не зная, что ответить, и, ещё сильнее нахмурив брови, опустил взгляд. — Почему снова не смотришь? — понимая, что значит этот жест сына, произнесла госпожа. — Одумайся, Искендер, — в очередной раз взмолилась Сафие, но янычар лишь тяжело выдохнул, бросив короткий взгляд на мать.       — Валиде, у меня много дел, — проговорил Искендер, возвращаясь обратно к столу. Проводив взором султана, Валиде сжала губы. «Как же он не понимает?!» — мысленно обратилась к Аллаху Сафие-султан. — «Она уничтожит его, уничтожит нас!» — пронеслось в голове у султанши, наблюдающей, как Искендер вновь начал перебирать документы, стопками лежавшие на столе. — «Если наш сын не может избавься от Кёсем, это сделаем мы», — видя, что султан считает разговор законченным, решила властительница гарема и улыбнулась.       — Тогда мы не будем отвлекать тебя, наш величественный сын, — проговорила Валиде и, следуя обычаям, присела в поклоне. Не говоря ни слова, Искендер посмотрел вслед госпоже, раздражённо стукнувшей по двери, чтобы слуги её отворили, и снова взялся за дела государства.