Гадание на стеблях тысячелистника

Морская пучина таит в себе кладезь неразгаданных тайн — лазурь водной глади затуманивает разум, волны нашёптывают древние сказания на неведомом языке, глубина неспокойных тёмных вод — недостижима, желанна. Море — средство охладить горячую голову; обволакивающие волны приласкают, примут, как родного; поглотят любые тревоги: северный ветер игриво унесёт их на другой берег вместе с ракушками. Чун Юнь знает лучше других: нет зрелища более завораживающего, чем степенный, размеренный шум прибоя ночью — в такт умолкнувшей природе. Волны кусают ступни, пока голова освобождается от тяготящих мыслей. Вода холодна — тем и приятна: от неё не исходит опасности, как в жаркий летний день. Нынешняя миссия — преграда перед созерцанием постоянства ночной воды. Некоторое время от местных исходили жалобы: ходили слухи, что по ночному берегу бродит беспокойный дух, унесший в пугающую морскую глубину несколько невинных жизней. Если прислушаться, будто бы можно было услышать льющуюся из его уст меланхоличную балладу, тонущую в аккомпанементе прибоя. Пусть песня эта была неторопливой, сравнимой с изящными звуками проведения по струнам, натянутым меж рамы арфы, на жителей деревни она наводила животрепещущий ужас. Впрочем, Чун Юнь, которому сниспослан был дар — или же проклятье? — энергии солнца, беспокойства не ощущает. В жилах его течёт горячая кровь изгнанника демонов, всегда предостерегавшая от встреч с духами. Чун Юнь проклинал свою особенность, закусывал губу, сдерживал нарастающее разочарование в себе. Тщетно. Но крест на экзорцизме не ставил. Иллюзорный силуэт, наполовину погрузивший ноги в воду. Чун Юнь выводит аксиому — один из жителей деревни, прогуливающийся по берегу. В столь поздний час? — Я вижу в глазах твоих усталость, юноша, — приближающийся ласковый голос заставляет нехотя вздрогнуть. Перед Чун Юнем предстаёт мальчик хрупкого телосложения, в свете фонаря кажущийся полупрозрачным, сотканным из вязкой водной материи. Одеяние его подобно кружевной морской пене с вкраплениями алмазных капель дождя. Чун Юнь отшатывается — не успевает подобрать нужную эмоцию. — Ты… не человек… верно? — Хм, знаешь ли, человеческое понятие усталости знакомо мне лучше, чем кому-либо другому. Поэтому постарайся развлечь меня, чтобы развеять преследующую повсеместно скуку, странник, — усмешка прорезается сквозь губы духа. Дразнит. Начинает песню. Чун Юнь, лишённый дара речи, оказывается окованным ласкающими слух высокими нотами — лирика пробуждает в нём горечь, призрачную тоску. В мягком тембре голоса ему слышится перезвон колокольчиков и тающие звуки свирели: завораживает. Никогда прежде акапельное пение не казалось ему утонченной симфонией. — Ты обещал повеселить меня, — пение прерывается укоризненно, голос кажется отдалённым и чуждым, — но сопротивляешься не активнее заблудшего рыбака? Как жалко. Жадные морские волны не щадят тех, кто не посмеет воспротивиться сладкой балладе духа мертвеца, погибшего в кораблекрушении — аякаши. Чун Юнь чувствует, как вода настойчиво забивается в нос и уши, отрезает пути к дыханию. Он знает об аякаши не менее, чем любой другой экзорцист — но становится пойманным в такую очевидную ловушку. Откашливаясь и едва не падая на гальку, Чун Юнь вновь обращает взгляд на духа — тот даже не оказывается сумасбродной галлюцинацией или невнятным видением. Очертания его — стан, заломленные руки, каблуки туфель, скользящих по зеркальной глади — столь эфемерны, сколь и реальны. Чун Юнь выдыхает и нетерпеливо выпаливает: — Я знал, что найду духа, который будет иметь иммунитет к моим способностям… Мной был пройден долгий путь, и наконец! — не будучи в состоянии сдерживать столь долго запертые в плену эмоции, со смиренным восхищением восклицает. — Более того, мои способности не действуют против тебя. Это… беспрецедентный случай. Он позволяет влаге обволакивать его ступни, не замечая прилипших к лицу волос. Аякаши так близко: пальцы его рук облекают водную субстанцию в роскошную виолончель. — Ах, юноша, не думай обо мне, как об избавлении. Я не лишил тебя жизни лишь потому, что награда не так сладка, когда добыта лёгким путём. Что ж, услышь последние аккорды, которые закончат твоё существование. Чун Юнь знал уровень опасности аякаши — но в крови его была заложена привычка отметать любые логические выводы и давать волю брезжущим эмоциям. Он запирал себя в тесных стенах социальных рамок, гасил любые проявления чувств. Но не сейчас. Не тогда, когда нашёл то, что давно отчаялся отыскать. — Все ли аякаши имеют подобную форму? Звенящая тишина становится ему ответом. Чун Юнь не сдаётся. — Правда ли, что духи, живущие в горах, имеют огромные крылья? А то, что демоны-людоеды обладают ярко-красной кожей? Он не думает о том, что говорит — чувства застилают мыслительные операции. Дух изгибает бровь, взгляд его становится оценивающим. За этим следует бурный всплеск ледяной воды, окатившей Чун Юня с головы до ног. — Юноша, я могу посоветовать хорошего врача, который поможет справиться с твоим психическим расстройством, — дух улыбается ядовито, тихо посмеиваясь, — или же с врожденным отсутствием инстинкта самосохранения, не мне решать. Ты всерьёз не боишься того, кто пытался убить тебя два раза? — Ты ответишь на мои вопросы, — безукоризненно продолжает Чун Юнь. Демонстративно вздохнув и жеманно сомкнув пальцы в замок, мальчик придаёт водной субстанции форму плетёного деревянного кресла; другую часть превращает в книгу с толстым переплётом. — Если в этом вся цель твоего визита, я откланяюсь и уйду от этого бессмысленного диалога, — перелистывает страницы, прикрыв застланные тончайшей росой ресниц глаза. — Знаешь ли, заставлять людей покончить жизнь самоубийством очень интересно, но не тогда, когда я перечитываю четвертый том «Одинокого клинка в пустошах». Чун Юнь учащенно дышит, откидывая прилипшие ко лбу волосы назад. Ребячество. — Книга, ставшая мировой классикой, — задумчиво проговаривает. — А в мои годы жизни она была выпущена совсем недавно, — на лице аякаши застывает мечтательное выражение. — Но стоит признать, что книга достойная — не то что опусы, которыми ныне тешится праздная молодёжь. — Не так уж и плоха современная литература, — снимая с себя промокшую насквозь кофту, Чун Юнь хмурится. С другой стороны, ему кажется невероятной одна мысль о том, что дух, пару мгновений назад угрожавший ему убийством, теперь ведёт дискуссию о книгах. — ᅠНе смею судить всерьёз: читать не приходилось, — в жемчуге его глаз таится оттенённое печалью выражение. — Книги, которые я читаю — обрывки моих воспоминаний. Материальные книги уже давно не были в моих руках. Впрочем, моё терпение закончилось. Подлечи свой разум и явись снова, странник. Вместе с громким всплеском рассыпается фигура мальчика, слова которого оставляют отпечаток в душе Чун Юня. Он ловит себя на мысли, что обязан принести свой любимый томик сказаний в следующий раз. Осмелился бы он провести обряд изгнания духа? Осмелился бы лишиться того, что мечтал увидеть так давно, ещё и в наделённой разумом форме? Чун Юнь в этот раз не получит ни одной монеты за проваленную миссию — но будет только благодарен. Под светом рассыпанных на небе звёзд, вмиг ставшим для него подобными дневному свету, обычно хладнокровный Чун Юнь улыбается — искренне, уголками губ, незаметно. Впервые за долгое время. Следующее утро становится знаковым — Чун Юнь впервые рисует в справочнике по демонологии духа, увиденного воочию; ломает карандаш, тщетно стараясь передать пышность сотканных из морской пены рукавов рубашки и ассиметричность причёски. * * * Совсем было отчаявшийся в поиске духа, который был бы имунным к проклятию, несказанно мешавшему в выполнении возложенных на него обязанностей, Чун Юнь никогда не подумал бы, что так страстно искомое им существо окажется вполне приятным собеседником. В представлении Чун Юня демон, которого он бы впервые смог увидеть, должен был оказаться свирепым, мутировавшим и несказанно отталкивающим чудовищем-оборотнем — наподобие яогуая, картинками которого его пугали в детстве. Он допускал вероятность встретить цзянши; ощутить застывшую в жилах кровь в ритм дрожащим рукам. В который раз смотря на аккуратное одеяние встреченного им аякаши, сплетённое из мельчайших пузырей, на манерность, аристократическую вежливость, Чун Юнь недоумевает; настолько внешний облик и поведение духа расходится как с его ожиданиями, так и с общими представлениями о данной группе сверхъестественных существ. Дух поразительно сведущ во всём, что касается литературы, но кроме того — в глазах его нередко плескаются яркие блики, подобные тем, что видны на море во время заката. Озорные, лукавства палитрой переливающиеся. В речах его высокопарных — витиеватые эпитеты наравне с колкими замечаниями. Несмотря на изначальные сетования духа на «неприглядный литературный вкус современной молодёжи», сказания из любимой книги Чун Юня он слушает увлечённо, сосредоточенно, иногда стараясь — весьма удачно — предугадать, в какую сторону в этот раз развернётся сюжетная линия. После долго говорит о фабуле текста, восхищается мастерством автора впечатывать слова в своё произведение столь метко, что тот мог ограничиваться лаконичностью выражений. Чун Юнь слушает с отсутствующим выражением, захлопнув томик; ему не приходилось думать о том, что дух станет эксплуатировать его материальное тело как доставку книг. Наконец уголки губ его слегка приподнимаются: — Видимо, иногда даже злым духам нужно… выговориться, — с искренним удивлением произносит, поражённый тому, сколь аякаши ненасытен, когда речь идёт о книгах. — ᅠМне показалось, что целью данных книжных подношений было как раз желание задобрить меня, чтобы я не посмел вновь попытаться убить тебя? — задумчиво прикладывает тонкую руку к подбородку, усмехнувшись мимолётно. — Не то что бы я не хотел тебя сиюминутно утопить в бушующих волнах. — Тебе редко приходилось говорить с кем-то, верно? — вопрошает Чун Юнь, когда меланхоличные крики чаек издалека достигают его слух. — Ты прикован к этому берегу. Лёгкие покачивания волн, после чего фигура духа начинает таять, а материализованная масса воды — принимать изначально данное ей обличие. Чун Юнь побыстрее поднимается с гальки, собираясь убежать подальше от берега, но всё происходит одномоментно; невовремя настигнувший его всплеск воды заставляет кашлять, соль неприятно забивается в дыхательные пути. Чун Юнь слышит тихий смех за его спиной и, не сдерживая больше свои порывы, собирается запустить в озорного духа книгу «за всё хорошее». Однако замечает довольно удивленный взгляд: — Мой дорогой, тебя не учили бережному обращению с книгами? Если ты будешь кидаться ими в меня, подобно камням, страницы намокнут, — нарочито назидательно произносит аякаши, подняв указательный палец в снисходительном жесте. — Будто бы ты только что не пытался окатить меня водой, не принимая во внимание то, что я все ещё держал в руках книгу, — вздыхает, ощущая неприятный холод капель на коже. — Я заранее подумал об этом, — прикрывается веером пальцев, скрывая то, как рябь на его губах преобразовывается в игривую улыбку, — ведь у меня высокий уровень контроля над той формой, которую я соизволю принять: я постарался намочить тебя, не задев драгоценный предмет в твоих руках. — Ты… ведь знаешь, что нечестно подшучивать надо мной, когда я не могу ответить на это? Изначально Чун Юнь считал, что такова особенная черта характера аякаши — стремление постоянно поддеть своего «смертного друга», когда тот оказывается наименее внимателен, но после начинал медленно замечать: благодаря подобным подшучиваниям духу каждый раз удаётся элегантным реверансом уходить от серьёзных тем, которые Чун Юнь старается поднимать в разговорах с ним. Он мог быть увлечён рассказами об особенностях периода архаики и эллинизма, спорами об архетипах героев, мог внимательно выслушивать очередные жалобы Чун Юня на побочные эффекты острых закусок и недостаток моры, полученной с работы экзорциста — но становился на удивление озорным и несерьёзным, стоило беседе зайти на тему прошлого и его когда-то человеческой личности. Лишь маскируя своё нежелание говорить о подобном. Но Чун Юнь видит — видит, как дух дотрагивается до своих запястий без понимания, куда деть руки; как отводит горестно глаза, пряча в них элегию заката. Слышит наигранность в фразах. Возможно, его прошлое — не то, что Чун Юню дозволено знать. Все аякаши были жертвами кораблекрушений — погибшими в результате несчастного случая, передавшие целиком своё тело в поглощающие объятья бескрайнего моря. Страстно жаждали возмездия, соразмерного с обстоятельствами их гибели, потому лишали жизни каждого, кто по невнимательности ступил на их территорию. Чун Юнь всегда насторожен; знает стратегию действий, в случае, если дух станет неуправляемым и решит вновь постараться похоронить его в окружении волн. Но на лице, на котором должна отражаться враждебность и жажда мести, Чун Юнь видит лишь тёплую улыбку — согревающую подобно лёгкому бризу. Возможно, при жизни дух был благородным человеком, не таившим зла на близких или кого-либо ещё, поэтому ему были подконтрольны собственные порывы агрессии. За долгими беседами на безлюдном береге, куда никто обычно не смел явиться, Чун Юнь совсем забывается; изначальное стремление получше исследовать первый экземпляр, имеющий иммунитет к энергии солнца, перерастает в незатейливые перекидывания фразами — иногда особо не имеющими смысла. Это ощущается… неправильно. Будто перед ним не существо, описанное в мифологических книгах — живой человек. — Ты хочешь перейти от шуток к основательным разговорам? Занятно, — аякаши заламывает руки в замочек, прогоняя тень улыбки. Подходя слишком близко, касается ладонями — по ощущениям холодными и похожими на человеческие — чужих щёк, назойливо сжимая их. — Ты должен не щадить меня и провести обряд изгнания немедленно. Чун Юнь бормочет что-то походящее на «перестань», но слова становятся неразличимыми, ведь дух сжимает сильнее, оттягивая одну щёку. Чун Юнь отшатывается, чувствуя жжение в области, на которую навязчиво надавливали; встречается крайне удивлённым взглядом с аякаши. — Что случилось? Недоумеваешь, почему у меня, созданного из молекул воды, есть физическая сила? Это временное состояние, которое затрачивает определённое количество духовных сил — довольно выматывающее, к моему сожалению. — И ты… потратил духовные силы на такое бесполезное действие лишь для того, чтобы поиздеваться надо мной? — Чун Юнь почти уверен, что на его щеке осталось покраснение. — Ну почему сразу поиздеваться, — игриво поднимает бровь, полуулыбаясь; кладёт руку на подбородок Чун Юня, притягивая его лицо к себе. — Хотя, думаю, ты прав. Разве ты не раздражён тем, что я такое себе позволяю? Или же сильнейший экзорцист, потомок известной семьи экзорцистов, не в силах противостоять обычной нечисти? Право, ты начинаешь ослаблять хватку, — понижает голос, выдыхая эти слова ему в губы. — Ты… играешь грязно, — старается отвернуться, делая вид, что произнесённое духом не возымело эффекта. Но Чун Юнь знает до скрежета в зубах: ему необходимо примириться с тем фактом, что изгнание является необходимой частью и его несомненным долгом как потомственного экзорциста, взращенного на учении даосизма. Ему пришлось покопаться в нескольких запылившихся фолиантах, ознакомление с которыми Чун Юнь обошёл стороной в своё время, зная о всемогущей энергии солнца. Ритуалы тщательно вызубрены, слова на латыни заучены наизусть, амулеты бережно хранятся в глубоких карманах — будут непременно использованы в час, предначертанный судьбою. Техника, которая была вложена в него назиданиями отца, наконец будет реализована. Аякаши не любит долгих прелюдий — взывает к глубинным водам и первородной силе, таящейся в беспокойной стихии. В этот раз его помыслы серьёзны: зубцы волн остры, сладострастная симфония являет собой реквием утопленникам. Песнь его чарует, завораживает, как и в первый раз, но хорошему экзорцисту чужды проявления эмоций: заклинания на латыни, нашептываемые Чун Юнем, проскальзывают сквозь его губы, высвобождая энергию. Врата алтаря открыты; четыре духовных лезвия стремительно обрушиваются на надвигающиеся порождения водной стихии, после чего — мгновенно — разрезают духа, управляющего ими. Уже закончилось? Ритуал, проведённый им… действительно подействовал? Тихие всхлипы. — Добей меня, пока еще не слишком поздно, — повернувшись в сторону, откуда исходил голос, Чун Юнь замечает аякаши — ослабшего, приобретшего едва различимые очертания, слабо контролирующего свою форму, но все ещё не поверженного. Чун Юнь чувствует странное облегчение… нет, он не должен позволять себе чувствовать подобное. — Не думаю, что в моих силах продолжить ритуал. Я провёл один из самых мощных обрядов, заметив то, что ты… особенный, — отвечает он, методично заменяя фразу «заметив, что ты не исчезаешь после одного моего появления». — Боюсь, ещё один подобный обряд может мне навре… Постой, разве ты не нападал на меня для того, чтобы почувствовать азарт сражения? Аякаши смеривает его холодом полупрозрачных глаз, под которыми еле заметно светятся в красках заката две тонкие алмазные дорожки: — Вовсе нет. Я никогда не желал вреда людям — но с каждым днём безграничное водное пространство питало меня переживаниями страждущих, которые, как и я, встретили свой конец в не очень далеком расстоянии от берега. Дни сменяют друг друга, а я всё больше теряю человеческий лик, не замечая, сколь велик нанесённый мною людям вред. При жизни я отвратительно пел — теперь это стало моим проклятием, — каждое слово для него словно тяжкий груз, давно скрывавшийся в глубинах души. — Экзорцисты, приглашаемые раз за разом, обладали недостаточной силой, пока за дело не взялся ты — я возлагал на тебя огромные надежды. Но и ты… не смог освободить меня от непрекращающегося кошмара. Для Чун Юня эти слова похожи на клинки, вонзающиеся в грудь — всю жизнь считавший себя превосходным экзорцистом, он оказался таким же слабым, как и остальные. Бесполезен. Ему непозволительно смотреть на чужие слёзы после постыдного поражения. — Я сделаю всё возможное, чтобы изгнать тебя, — опускает взгляд, не замечая, как лицо его, прежде лишённое эмоций, становится заметно опечаленным. — Если подобные ритуалы не оказывают на тебя достаточного влияния… Должно быть, у тебя остались сожаления, из-за которых ты не можешь покинуть этот мир. Нет догадок, какими они могли бы быть? — У меня? Если и были бы, я уже давно их забыл, — усмехается себе под нос, стараясь игнорировать недавний момент, когда проявил бесславную слабость. — Разве что желание уничтожить всю морковь в мире. Чун Юнь задумчиво прикладывает руку к подбородку: — Во всём мире — слишком радикально, но если распространить среди селекционеров Ли Юэ слух, что в моркови содержится токсичное вещество, заставляющее людей умирать раньше времени… — Успокойся, я пошутил. И моих сил слишком мало для того, чтобы заключить тебя в объятья или продолжить этот диалог.