Гадание на стеблях тысячелистника

Чун Юнь не замечает, как в справочнике по демонологии пометки о повадках и особенностях аякаши по количеству превышают примечания, связанные со способами атаки и возможными опасностями при нахождении рядом с данным существом. Ненавидит морковь, любит классическую музыку и хорошие книги — возможно, информация не столь полезная, но Чун Юнь с трепетом записывает каждый замеченный им факт. После проваленного изгнания ему не остаётся ничего кроме того, чтобы брать новые заказы — но ни один демон не предстаёт перед ним в материализованном обличии. Методы его работы всё так же действенны: не находится ни одного духа в какой бы то ни было точке Ли Юэ, который бы воспротивился врождённой предрасположенности. Поэтому, получив заслуженную оплату своих услуг, он вновь возвращается на безлюдный берег. Вновь встречает аякаши — ведя с ним больше дружеские беседы, нежели чем имеющие цель изучить его, как магическое существо. Книги, страницы которых были запечатлены в памяти духа, могли быть воспроизведены им близко к оригиналу, ведь после смерти всё прочитанное стало более явно выскоблено на подкорке сознания: строки, усвоенные ранее, обретали облик призрачных фолиантов. Дух мог иногда зачитывать любимые отрывки — но в один день, когда Чун Юнь оказывается слишком неразговорчивым и отстранённым, аякаши под смиренное молчание читает несколько глав. История та — о доблестном воине, ведомом благородства и альтруизма идеалами; о глубоких рвах вокруг средневековых замков с донжоном; об изящности фехтования длинным мечом с золотой отделкой и широкой крестовиной; о жертвенности, прикрытой вычурными речами — что в интерпретации автора было самим собой разумеющимся. Чун Юнь восхищается, не отрывает глаза, в которых поблёскивает восторг, от перелистывающего страницы иллюзорной книги духа, внемлет каждому слову. А после, когда аякаши замечает слишком увлечённый взгляд, Чун Юнь спрашивает, каковы же имя автора и название. — Тебе интересно? — нерешительно прикрывает лицо прозрачной завесой книги. — Насколько я помню… Третий том «Легенды о мече» Син Цю. Это имя ярко отпечатывается в памяти, становится ориентиром в следующий раз, когда Чун Юнь с нетерпением наведывается в библиотеку. Аякаши умеет интриговать, ведь нескольких глав ничтожно мало, несколько глав — средоточие интереснейших событий в сюжете, о развязке которых без прочтения книги до конца останется лишь догадываться. Но возвышающиеся над Чун Юнем стеллажи непоколебимы, голос библиотекаря — отрезвляющ: — Третьей части никогда не существовало и, судя по тому, что автор давно покинул наш мир, не будет. Но вы все ещё можете взять первые две. Чун Юнь хмурится с лёгким раздражением, недовольно бурчит нечто невнятное в ответ и берёт с собой злополучные книги. Очевидно, над ним вновь подшутили — как раз в тот момент, когда он не сомневался в искренности слов аякаши, когда проникся каждым зачитанным словом. Обыскал всю библиотеку и в итоге узнал, что эта часть вовсе никогда не издавалась. Поэтому при следующей встрече с духом Чун Юнь в шутку делает вид, что запускает в него тяжеленный томик, который в действительности выскальзывает из рук. Но аякаши, трепетно радеющий о книгах, спасает ту от участи быть погружённой в воду, наделяя водную материю физической силой. Вздыхает: — Я выгляжу как мишень для метания книг? Каждая из них заслуживает аккуратного обращения, — разглядывает название на обложке. Внезапно его лицо меняет несколько выражений: озадаченный прищур глаз ли, удивление ли, туманная грусть ли — и наконец становится увенчанным мрачной улыбкой. — Извини, но… Почему ты подшутил надо мной? Библиотекарь счёл меня идиотом из-за того, что я искал третий том, которого не существует, — скрещивает руки на груди. Аякаши вручает ему книгу, прячет взгляд в лазури тяжёлых небес, овеянный невидимой тюлью холодного ветра. Прикладывает палец к губам с выражением таинственным — но в глазах его не плескаются игривые отблески заката, лишь глубокий сумрак: — Ах, как же ты несмышлён, дражайший. Эта книга действительно существует… существовала бы, если бы только судьбою мне отведено было чуть больше времени для того, чтобы её закончить. — Что? Разве ты не говорил, что забыл о своём прошлом? Чун Юнь вскидывает бровь недоуменно, потерявший нить разговора. Аякаши смотрит в его глаза выжидающе и наконец выдавливает, гордо разворачиваясь на каблуках: — Имя автора этой книги — имя, которое я носил, будучи живым. Но сейчас об этом говорить бессмысленно, как и о моём прошлом, — дух легко перебирает пальцами, немного разжимая и сжимая их. — Твой долг как экзорциста — найти способ изгнать меня, забыв о любых чувствах. У людей есть неприятная привычка сопереживать каждому, в ком они видят подобного себе. Поэтому для тебя мне лучше оставаться злобным духом, а не жалким воспоминанием о когда-то живом человеке. Не забывай об убитых мной людях. Перед Чун Юнем вмиг предстаёт картина погибающего в объятьях волн юного писателя. В строках его, в венах его — вкрадчивый зверь индивидуализма. Он мог бы резать жилы пером, лить чернил серебро, но... Пустынный берег — вакуум, за пределы которого не позволено ступать. Пронзительные строки, которые могли быть написаны, утопают вместе с ним, оставаясь лишь в омуте сознания. А затем только вечный плен волн и вынужденное непреодолимое уединение в бесплотном облике. — Незаконченная книга — твоё сожаление, — уверенно чеканит Чун Юнь, не оставляя других вариантов. — И для того, чтобы ты смог наконец упокоиться… Должен быть способ. Фальсификация рукописей. Моими руками. Ведь только так он сможет изгнать заблудшую душу, верно? Ведь только так он сможет оправдать статус несокрушимого экзорциста, верно? Мертвецам не место в этом мире. Дух медленно и содержательно объясняет, что воспользоваться типичной практикой завладения чужим телом ему не получится, ведь та отнимает слишком много духовных сил и ощущается весьма неприятно — учитывая, что агрегатным состоянием аякаши является водная масса. Вариант с подделыванием почерка отметает, загадочно посмеиваясь над Чун Юнем, требующим объяснений. Затем вежливо просит листок и карандаш, которые должны находиться в арсенале экзорциста для того, чтобы делать заметки об аномалиях в поведении демонов. Выводит иероглифы с терпеливым усердием, наделяя руку твёрдой формой — но те оказываются не каллиграфическими и убористыми, как Чун Юнь предполагал… — Видимо, ты слишком долго не держал в руках карандаш, — Чун Юнь растерянно щурится, с тяжестью разбирая каждый иероглиф, что написан размашисто и неаккуратно. — Дело в том, что это мой обычный почерк, — вздыхает, наблюдая ожидаемую реакцию, — никто не сможет его подделать или разобрать. — Я постараюсь, — понижает голос, — Син Цю. * * * Пальцы Чун Юня всё чаще пачкаются в чернилах, зазубренное перо становится полностью подвластным ему лишь по прошествии долгого отрезка времени — маскировать свой мелкий угловатый почерк под неразборчивый становится довольно трудной задачей. Под тщательным контролем Син Цю выводит первые строки эпиграфа. Одобрительный кивок — знак начала длительной работы. Линии букв кривоваты, хаотично петляют по периметру листа, что сначала задевает перфекционистскую сторону Чун Юня. Но позже он перестает замечать уродливость имитируемого им почерка: заслуживает ли этот недостаток внимания, когда в абзаце умещается великолепие ночи, что светла от звёзд? В витиеватых предложениях — глас таинственных гор, баллада о героизме, моральный выбор между честью и бесчестием. Они долго обсуждают предстоящий сюжет, совсем не замечая, как безоблачное небо над морем становится напоенным естеством заката. Син Цю с некоторой тревогой замечает, что старания над рукописью в ночное время могут испортить Чун Юню зрение. Прощаясь с ним и теряя силуэт в вечерних красках, застилающих живописный обрыв, Син Цю позволяет себе — считая эту мысль чужеродной для мертвеца — признать, что общение с Чун Юнем приносит ему удовольствие, сравнимое с чувствами от написания тома. На следующий день, на следующей неделе, в следующем месяце они встречаются на том же береге вновь. Чун Юнь привыкает к твёрдой гальке под его ступнями, к рёву волн и любезным интонациям Син Цю. Дилетант в литературе — но когда видит, что Син Цю слишком долго задумывается над ходом событий, тот подаёт идеи… не всегда удачные. — То есть, мы уже час отвлекаемся от написания лишь потому, что ты не помнишь, как иначе сказать «поднять руки вверх»? — многострадальческий вздох. Чун Юнь всегда призывает Син Цю не поддаваться прокрастинации и сосредотачиваться на романе, но тот из раза в раз уводит беседу в иное русло. — Воздеть! Я наконец вспомнил. Создаётся ощущение, будто собственное упокоение для Син Цю значения уже не имеет — тот рассказывает о неосуществимом желании снова попробовать сладкую выпечку, о потаенных страхах, таких незначительных. И Чун Юнь поддаётся: растворяется в его ласковом взгляде, подобном глотку студёной воды. Никто прежде не говорил с ним обо всём и ни о чём одновременно. Рукописи становятся отложенными в сторону на долгие часы. Однажды Син Цю рефлекторно закусывает губу нервно и говорит сбивчиво: — При жизни я часто задумывался о разных экзистенциальных понятиях, например, о любви. То есть, это глупо — меня так или иначе ждал брак по расчёту, как наследника гильдии. Но если бы был человек, которого я мог бы искренне полюбить... Чун Юнь теряется: для него любовь кажется губительным, чересчур сильным чувством, которое он должен подавить наравне с другими. Уничтожить любые задатки. — Могу я… поцеловать тебя? — произносит Син Цю так тихо, что сначала слова кажутся неразборчивыми. Чун Юнь кивает, опустив взгляд — естественное желание для духа, огражденного от тактильных ощущений и любых прикосновений. В этой просьбе нет ничего странного, что можно было бы связать с влиянием несовершенных человеческих эмоций; было бы странно, если бы Чун Юнь отказал. Син Цю принимает воплощение, близкое к человеческому телу — временное, неустойчивое, слабо контролируемое. Нерешительно касается горячих губ, ощущая сладковатый привкус и аромат диких трав, затерявшийся в волосах Чун Юня. Ощущая наконец хоть что-то. Встретив лишь неуверенный непродолжительный ответ на спонтанный поцелуй, Син Цю отстраняется. Чун Юнь все ещё ощущает его губы на своих — хладные, непохожие на человеческие, сухие. Он не знает, что чувствует. И тем более не знает, что должен чувствовать. Переводит тему, напоминая о рукописях и видит одобрительный кивок — в этот день они больше не отклоняются от написания книги, не прерываясь даже на незначительные разговоры. Не пересекаются взглядами. История начинает подходить к развязке, когда главный герой погибает, поставив идеалы выше ценности жизни. Чун Юнь возмущенно сетует на такое решение, искренне веривший, что герою предначертана долгая и счастливая жизнь. Син Цю лишь сдержанно улыбается — сгореть в огне молодости на пьедестале собственных воззрений кажется ему достойным концом. Вместе с развязкой к Чун Юню приходит медленное осознание: близок конец процесса подделывания рукописей, следовательно, близко изгнание и исчезновение духа. Эта задача не кажется ему теперь несомненным долгом экзорциста — кажется обязанностью, что претит и раздражает. Чун Юню пришлось ограничивать контакты с людьми, лишить себя эмоций, превратить чувства в идеально отлаженный механизм; в таких условиях он не имел друзей, не имел собеседника, которому мог бы открыть свою душу, не боясь быть осмеянным. Возможно, поэтому он смог открыться Син Цю — тот не был… человеком в привычном понимании. Располагал к себе покладисто, заботливо интересовался о состоянии Чун Юня, нарочно выводил на эмоции, не осуждая за их проявление. Будет ли место, куда Чун Юнь сможет возвратиться, когда всё закончится? Будет ли человек, что сможет понять его, спрятавшегося в скорлупе защитных механизмов? Будет ли кто-то, кто даже повседневные явления сможет описать так, что те начнут казаться не лишёнными изящества? Чун Юнь сильно сжимает рукописи в руке, позволяет себе тихо выругаться и больше не сдерживает нарастающее разочарование в самом себе. Он все ещё остаётся человеком, который не может поставить долг выше чувств. Огонь камина близок, плотояден, притягивает — соблазн почти берёт верх, но Чун Юнь вовремя убирает рукописи подальше от огня. Безумство. Рукописи не горят, верно? Когда работа над рукописями наконец заканчивается, Чун Юнь даёт обещание действовать по их совместному с Син Цю плану. Линия торговой гильдии Фэй Юнь продолжается и по сей день, а воспоминания о писателе, что обрел свою популярность в Ли Юэ лишь после смерти, все ещё передаются новым поколениям. Добавив в рукописи на некоторых страницах сведения, что могли быть известны лишь человеку, непосредственно связанным с гильдией, Чун Юнь делает фальсификацию ещё более правдоподобной. Обстоятельства нахождения обоснованы: отсыревшие и потрёпанные временем страницы обнаруживаются в сумке, выброшенной на берег после смерти писателя. Чун Юнь напрасно убеждает себя в том, что обман провалится, а издательство может отклонить роман. Через несколько месяцев выпущенная книга становится настоящей сенсацией, разговоры о которой блуждают на устах тех, кто хотя бы немного вовлечён в литературу. Его цель достигнута — сожаление, державшее в этом мире Син Цю, исчезает. Но… хотел ли он достигать её? Чун Юнь долго не желает являться с хорошими вестями, долго откладывает встречу с призраком, погружаясь в работу. Больше не останется ничего, что их связывало бы; писатель наконец сможет погрузиться в вечный сон, когда у Чун Юня впереди — целая жизнь, пугающая неизведанностью и гнетущим одиночеством. Ему стоит забыть о сожалениях — но в который раз он печалится от мысли, что всё закончилось. Замечая пурпурный закат во время одной из тренировок по оттачиванию техники владения мечом, задумывается мечтательно. На море закаты всегда красивее. Чун Юнь решается — он не сможет оттягивать этот момент вечно, не сможет тонуть в жалости и неприязни к самому себе; увековечив тёплую улыбку духа в воспоминаниях, смиряется с тем, что сегодня видит его в последний раз. Приходит на берег, негромко повторяя имя аякаши — когда фигура его, вытканная из шёлка воды, обретает чёткие очертания, Чун Юнь рассказывает, натянув добродушную улыбку, об успехе книги. На лице Син Цю застывает неоднозначное выражение, невнятная эмоция — которую он, крепко обняв Чун Юня, с трудом преобразует в слова: — Почему ты не навещал меня несколько месяцев? Я думал, ты позабыл обо мне или, что ещё хуже, с тобой что-то случилось, — смотрит прямо в глаза, поджав губы. — Тем не менее, роман… положительно восприняли, не осуждая за избитость сюжета? Чун Юнь опускает взгляд, спокойно рассказывая о коммерческом успехе книги и о том, что отчисления с её продаж поступают на счёт нынешнего главы торговой гильдии. Син Цю эти слова особо не волнуют, но он улыбается неподдельно — идея, горячо любимая им, заинтересовала массы: вдохновила ли, разочаровала ли? Не столь важно. Сюжет, вынашиваемый на протяжении нескольких лет, претворён в жизнь. Чун Юнь сжимает в своих объятьях Син Цю сильнее, чем стоило бы, прокручивает многочисленные вариации того, что хотел бы сказать — от нелепых комплиментов до искренней благодарности за время, проведённое вместе. Но внезапно видит, как дух тает на его руках, тонкими струйками соединяясь с бескрайним морем, превращаясь в обезличенную массу воды. — Спасибо, — Син Цю шепчет с надломленностью в голосе, — за всё. Узок путь по лезвию дождя, сколько бы Чун Юнь не искал — не найдёт следов, что благородный писатель оставил, уходя. Чун Юнь поклялся, что не предастся больше сожалениям. Механически произносит в пустоту, тяжело вздыхая: — Ещё один удачно выполненный заказ.