Шестерка на двоих

Джереми так часто говорил Жану о том, что все плохое позади, что он в безопасности и никто больше не причинит ему боли, что Моро поверил в это, и сейчас ненавидел себя за то, что совершил такую ошибку. Они с Джереми были вместе уже шестой год. Никто кроме Лайлы с Альварес и Нила не верил в них. Многие считали, что Жан слишком не такой, слишком сломанный и тащит на дно Джереми-Солнце-Калифорнии-Нокса, которому нужна какая-нибудь милая, обаятельная девочка-тихоня, что будет хихикать над каждым его словом и целовать каждый ушиб, чтобы он быстрее зажил. Но мало кто знал, что это Жан оказывал первую помощь Джереми после игр, занимался его травмами по неосторожности, мало кто знал, что именно Моро целовал каждый его синяк после тренировки вечером. И никто понятия не имел, как Жан прикасался к Джереми. Люди любили в своем восприятии лишать Жана всех чувств или наделяли его жестокостью из-за прошлого в команде Воронов и делать из Джереми некую жертву светлых чувств. Люди говорили, что Джереми просто необходимо кого-то спасать, и сейчас он заигрался. Они говорили, что на самом деле он не любил Жана, а просто испытывал потребность исправить сломанное. Но никто, кроме близких, понятия не имел, что творилось у них за закрытыми дверями. Жан прикасался к Джереми настолько невесомо и нежно, словно боялся сломать его, хоть и понимал, что Нокс сильный морально и физически. Иногда Жан говорил с Джереми с такой искренностью и опаской, словно открывал тайны вселенной, о которых нельзя было говорить никому. Даже шесть лет спустя Жан не смог исцелиться полностью после Гнезда. Джереми стал тем, кто держал его на плаву в этом мире. Он хотел закончить свою пытку длинною в жизнь сразу после выпускного из ЭА, но его перевели к троянцам и дали второй шанс, за который он позволил себе ухватится. Спорт, друзья, любовь, семья… Он получил за последний год обучения в USC так много всего, как не получал за последние 10 лет до этого. Но кто же знал, что у второго шанса срок годности шесть лет? Жан безвольной куклой сидел на холодной влажной земле и опирался спиной на надгробную плиту с надписью "Покойся с миром, солнце Калифорнии по имени Джереми Нокс. Ты был прекрасным капитаном, спортсменом, сыном, другом и парнем для нас." и фонариком, стоящим на ней. Он смотрел куда-то вдаль, но при этом вникуда. Глаза его были красными и немного припухшими, губы искусанными, а руки и щеки стали красными от уличного холода. На контрасте с бледной кожей они могли показаться еще краснее, чем были на самом деле. Жан сидел тут уже шестой час, и иногда по его щеке скатывалась одинокая слеза. За эти полгода Моро устал их сдерживать. Устал казаться быть сильным и почти не показывать скорбь. Он потерял часть себя. Очень важную часть себя. Это не могло пройти бесследно. К тому же, всё равно все знали, что он умер вместе с Джереми тогда. Шесть месяцев назад… Джереми и Жан должны были встретится и пойти на очередное свидание после долгой разлуки, но… Все случилось слишком глупо, по-дурацки шаблонно. Какой-то придурок возомнил себя хрен знает кем и подумал, что ему все позволено, даже гнать на огромной скорости и не останавливаться на светофорах, оставаясь при этом безнаказанным. Словно он думал, что пешеходы сами освободят ему дорогу. А Джереми слишком спешил к Жану. Он был слишком влюблен даже шесть лет спустя, слишком увлечен Моро; настолько, что доверился светофору и не стал проверять дорогу, радостно пошел к заветной мечте, как он умеет — напролом. В прямом смысле. Его сбила машина на огромной скорости и переломала всего. По словам врачей, его последние 6 минут жизни сами по себе были чудом. Эти минуты Жан до сих пор помнил настолько ярко, словно это произошло только что. Джереми улыбался ему вымученной, но влюбленной улыбкой, что-то тихо шептал, пока слезы бесконтрольно текли из серых глаз Моро. – Хэй, Жан, – тихо позвал Джереми, пытаясь привлечь внимание парня над ним, – Пообещай мне, что продолжишь жить. Несмотря ни на что, будешь жить дальше так, как тебе хочется. Ради меня… И Жан кивнул. Оглаживал своей дрожащей рукой поцарапанное осколками лицо Джереми и кивал. Он дал невыполнимое обещание, заверив его последним поцелуем. Джереми умер с улыбкой на лице и спокойствием в сердце, а Жан словно мантру бормотал в тихой истерике: "Нет, не умирай, вернись ко мне". Воспоминания снова причиняли боль израненной и, на первый взгляд, пустой душе Жана, и на холодную землю вновь упали несколько слезинок. Фонарик на надгробии светил в темноте так же, как и Джереми когда-то. Неярко, ненавязчиво, но так тепло и по-родному, словно сам Нокс был рядом. За это его все и любили. Он приносил с собой уют, где бы ни был, но кладбище явно было не его местом. А вот Моро отлично вписался сюда со своей бледностью и пустыми взглядом. Не Джереми должен быть в этой могиле, а Жан. Не шесть месяцев назад ее должны были выкопать, а шесть лет назад. Не заточением смерть должна была стать, а освобождением… Но ещё не поздно, верно? Проще просить прощения, чем разрешения, ведь так? Да и кто знает, есть ли что-то после жизни…? СМС от Альварес привлекло его внимание. Наверное, сейчас Троянцы, что давали ему время, но не оставляли надолго одного и всегда были готовы прийти по первому его зову, хоть как-то стабилизировали его состояние, но этого было мало. Как бы они не старались, они не смогут заменить Джереми. Никто не сможет. Жан знал, что написала ему Альварес, поэтому не видел смысла читать СМС. Он попытался встать, но сил не осталось. Сколько времени он уже провел на кладбище? Когда последний раз ел или спал? Он не помнил. Лайла и Сара прилетели к нему дней шесть назад, когда ему стало совсем плохо. Они пытались заботится о нем и не давить, но каждый раз, глядя на их обеспокоенные лица, он видел боль. Каким только способом Альварес не пыталась его вывести на разговор по душам, каким только способом Лайла не пыталась отвести его к психологу – все без толку. Они не могли его насильно заставить это сделать, но пытались окружить заботой и теплом, чтобы ему хоть немного стало легче. Встать Жан смог только с третей попытки. Голова кружилась, а ноги были ватными. Казалось, только сейчас он начал понемногу ощущать, насколько холодно на улице было. Сделав два шага, Моро не удержал равновесие на третьем и упал на колени прямо перед могилой Джереми, задевая, в призрачной надежде за что-то зацепиться и удержаться, фонарь, который рухнул вместе с ним и разбился о камень. Со звоном стекла в голове промелькнула мысль: "Ты дважды его разбил". И Жан сорвался. Согнулся к земле, которая укрывала Джереми, и слезы полились рекой. У Жана ничего не осталось – ни сил, ни голоса, ни Джереми. Это продлилось шесть минут. Ровно столько, сколько длились последние минуты жизни Джереми. И тогда на глаза Моро попался острый осколок фонаря. Руки сами потянулись к нему и сжали, чтобы почувствовать боль, но ее не было. Сейчас ничто не могло заглушить внутреннее отчаяние Жана. Вспышка ярости и злости от безысходности заставила руку со стеклом двигаться и глубоко полоснуть нежную кожу на запястье, позволяя темно-красной крови стекать по ладони. Сейчас она казалась не такой уж и горячей... Этого было мало, но рука с ранами не могла больше двигаться. Порезы были слишком глубокими, но физически Моро все еще ничего не чувствовал. Он оставил на коже еще несколько глубоких полос, пока приступ агрессии не закончился, и только тогда Жан понял, что не выполнит обещание, данное Джереми. Почувствовав головокружение и дикую усталость, Моро лег на землю, словно рядом с ним сейчас лежал Джереми. Впервые за долгое время он смог спокойно закрыть глаза ночью, и, когда он это сделал, перед глазами появился образ лежащего рядом заспанного Джереми с такой теплой и родной улыбкой, а из окна их спальни лил теплый и приятный солнечный свет, падая на спину Нокса, словно он сам источал его. И Жан, улыбнувшись, пролепетал на выходе: "Прости. Я очень люблю тебя."