Смеяться - больно.

Смеяться – больно.

      Недавно я читал о том, как впервые засмеялся человек. Учёные предполагают, что наш предок бежал от хищника, и чудом спасся, а хищник застрял, свалился со скалы или что-то подобное. Чтобы не умереть от пережитого стресса, человек смеялся над этим. Смеялся, потому что выжил.***       Когда я увидел пропущенный звонок от нее, то сразу заподозрил неладное. Мы не виделись с тех пор, как он переехал к ней в другой город. Это могло быть что угодно: неожиданное приглашение на день рождения или свадьбу (я был уверен, что однажды они поженятся), но люди в таких случаях могут предчувствовать облик новости, когда та стоит за порогом.       Я перезвонил поздним вечером.       - Привет, Яна. Надеюсь не разбудил, позвонил, как только смог.       - Здравствуй, Паша. Не разбудил, - все стало очевидно уже с этих слов. Вместо знакомого голоса я услышал скрежет каменной плиты, окончательно похоронившей мою надежду.       - Я звонила сказать... Присядь пожалуйста, это… Этоне простая новость. Игорь погиб. - Яна всхлипывала на каждой фразе, но мне было уже не до анализа ее настроения, потому что случился приступ. Кажется, я успел бросить трубку, хотя не уверен. Готовясь к худшему, я не ожидал услышать о смерти своего лучшего друга. Следующие пол часа были ужасны, меня мотало по неубранной квартире и разрывало от смеха. Выдавливающийся против воли хохот по ощущениям похож на тошноту через удушье. Смех, смех, смех вперемешку с кашлем! Врачи называют это геластической эпилепсией.       Когда все кончилось, я накинул черное пальто прямо на домашнюю футболку и вышел покурить. Сентябрьский вечер с радостью принял меня в свои объятия заката. Я покинул дворы, чтобы пройтись вверх по улице и обратно. Зажигалка – чирк, сигарета – вдох.       Припадки начались с детства, но происходили очень редко. Мы с Игорем любили шататься по заброшенным стройкам. Сколько с этим связано историй, не сосчитать! Как-то раз в нашем районе делали новый детский сад, и осенью стройку приостановили. Вырытый под сваи овраг затопило, и мы плавали по этой гигантской глубокой луже на кусках пенопласта из-под холодильника. Самое авантюрное воспоминание. Но однажды что-тослучилось на очередной вылазке. Не помню, как именно, и Игорь не помнил, но мы оба пролежали в разных больницах с месяц. Он рассказал только, что у него были тяжелые переломы обеих ног.Ему пришлось восстанавливаться еще почти полгода. Так и появилось мое расстройство, а большие приключения закончились после нагоняя от матери. Она говорила мне, что с нами было, но почему сейчас я абсолютно этого не помню?       Игорь –человек с самым простым характером и широкой душой. Мы прошли взросление вместе, а юношество сделало нас товарищами на всю жизнь, пускай он и переехал. Никто не знал его так, как я.«Черт, надо перезвонить Яне снова, когда вернусь», - догнала меня мысль.       После второго звонка я вспомнил, что не очень нравилсявозлюбленной Игоряименно из-за болезни. Яна не раз видела мои приступы, когда приезжала к нему, и не то чтобы неприязнь была конкретной, просто в целом это ее отталкивало. Фальшивая вежливость ощущалась в приглашении на похороны. Не осуждаю. Я представил, как увижу в гробу его – человека, благодаря которому пролог жизни был насыщенным и счастливым. Увижу и ничего не смогу сделать с этимпроклятым смехом. От одной мысли о том, чтомне не по силам даже проститься с лучшим другом, накатывалиужас и отвращение.       Никогда не бывал на похоронах, но обэтикете знал, поэтому оделся в темное и поехал, накинув единственное пальто. Казалось, сама погода решила соблюдать традиции: недавнее тепло сменилось пасмурным холодом.       Еще до назначенного дня я разговаривал с Натальей Сергеевной – матерью Игоря. Она, как никто, понимала, что я чувствую. Мы сидели с ней на кухне старенькой хрущевки, и она сокрушалась на сына и его «драндулет». Безусловно, горю этой женщины не было предела, но именно поэтому ей так хотелось винить увлечение Игоря возиться со своими мотоциклами и делать трюки. Опасное хобби, но он им горел.       - Обе махины остались в гаражеЯночки. Один-то, конечно, раскорежило порядочно, ну, тот, на котором он разбился. Упокой, Господь, моего сыночку. На что ей теперь эти тарантасы, только глаза мозолить. Продаст, наверное. Хоронить будем на Восточном, земля там спокойнее. Для души Игорешкиной будет хорошо, хоть на том свете страдать перестанет. Ноги-то, ноги у него побаливали последнее время, да. Звонил иной раз, говорил: «Не могу, мама, двадцать лет не болели, и тут на те.» - рассказывала она. Я недопонял, к чему тетя Наташа тогда про ноги говорила, но расспрашивать не стал. Плохо ей было, это ясно.       Помогая выносить гроб из машины, я ощущал, как подбирается приступ. Волнами он приближался, и приходилось перехватывать его где-то в горле. Теперь я боялся не только эпилепсии, но и самого страха, который может ее спровоцировать. Тетя Наташа поддерживала меня, хотя сама изредка отходила, чтобы поплакать. Среди всей этой процессии я постоянно ловил взгляд Яны, который как бы говорил: «Уезжай, пожалуйста, пока все не испортил».       Час настал, и с гроба сняли крышку. Я смотрел на лицо Игоря – моего товарища, но это был не он. Черты исхудали, выражение было идеально застывшим. Тело его, но дух исчез. Тот самый, которым он очаровывал всех вокруг, которым мог свернуть горы. Переведя взгляд ниже, я опешил. У тела не было ног. Кто-то из родственников тоже удивился этому, и среди людей зашептали, что их оторвало в аварии. Ноги…       Картинка перед глазами сменилась, как на старых проекторах. Я отчетливо видел своими глазами, как мы с Игорем сидим на бетонных плитах для панельного дома. Они лежали штабелем, но одна была приложена боком. Родители всегда запрещали нам играть здесь, потому что боковая плита могла случайно свалиться на нас. Поэтому мы и решили сами спихнуть ее с ребятами со всего двора, ведь тогда никакой опасности не будет. Все уперлись ногами и по команде толкали стенку. Мы же с Игорем заранее договорились, как только стена накренится, запрыгнуть на ребро сверху, чтобы красиво приземлиться, как в кино. Тогда бы все ребята нас зауважали, думали мы. Боже… Когда плита начала падать, я зацепился руками за внешний край, а Игорь сумел на него встать! Затем, он потерял равновесие и упал со стены прямо туда, где она должна была приземлиться. Ноги… Ему придавило ноги, а я, будучи сверху, по инерции ударился головой о бетон. Все встало на места, как кусочек пазла. Последнее, что мне вспомнилось – я смеялся перед тем, как отключиться.Смеялся, потому что выжил.       Мы могли погибнуть в тот день, но выжили. Маленькие дети, испытавшие судьбу. Игорь никогда не воспринимал это всерьез, и теперь судьба настигла его за пренебрежение! В голове выстраивалась цепочка высшего смысла. Это не может быть простым совпадение или у меня едет крыша?!       К горлу начало подступать сильнее, чем когда-либо. От страха и напряжения на лбу выступил пот. Всю жизнь я стыдился своей болезни, боялся самого себя. Но что, если это была не больше, чем плата за одолжение судьбы? Что, если смех - единственное условие моего выживания? Страх - это неповиновение, и в конце меня ждёт то же, что и Игоря, но я не собираюсь умирать. Теперь я все понял: мне больше не нужно бороться, я принимаю твое условие.       На щеке вдруг похолодело. Я посмотрел вверх и увидел, как опускаются парящие снежинки. Батюшка давно прочитал молитву, а гроб заколотили и опустили в могилу. Узел в горле отступал с каждой слезой, опадавшей на остывающую землю. Все так, как и должно быть.