Дадли Дурсль и загадки Хогвартса

Коридоры опустели. Даже призраки стали тише, будто не хотели нарушать рождественское затишье. Большинство студентов уже уехали домой: кто в свои волшебные особняки, кто к родным на Рождество. Гермиона уехала ещё утром, махнув Гарри из окна поезда, а Рон... ну, он в кои-то веки остался, но лишь на пару дней — миссис Уизли так просила его приехать. И вот теперь — Гарри был в Хогвартсе один. В Большом зале ели горели праздничными огнями, но казались слишком пышными, как будто старались скрыть тишину. За длинными столами почти никто не сидел — лишь пара младшекурсников и Гарри, уткнувшийся в свою чашку какао. Он не скучал. Он был к этому привык. Но всё равно… в груди царапало чувство, знакомое с детства. Он прошёлся по коридорам. Без толп учеников и звона голосов Хогвартс казался другим — древним, почти дремлющим. Гарри подошёл к окну в коридоре на третьем этаже. Снег падал густо. Он опустил лоб к холодному стеклу. — С Рождеством, мам… пап… — прошептал он. Снег мягко стелился на крыши Тисовой улицы, 4. Дом был на удивление тих: Вернон Дурсль храпел перед телевизором, а Петуния на кухне пересчитывала чайные ложки. Дадли стоял у лестницы на чердак, с фонариком в руке и странным волнением в груди. Он не знал, зачем лезет туда — просто тянуло. Как будто что-то ждало его там, в пыльных коробках детства. Он зашарил в углу и вытащил старую, завязанную бечёвкой коробку. На боку выцветшими чернилами: «Хлам Поттера». Внутри — старый школьный свитер, разбитая игрушка и… плотный, шелковистый на ощупь свёрток. Он развернул ткань — и удивлённо замер: в руках у него оказалось нечто, что, казалось, исчезало в воздухе, стоило только поднять его к свету. — Что за… — прошептал он, проводя пальцем по краю. Была и записка. Почерк — не мамины каракули. > "Мантия Джеймса. Не выкидывать. Прятать." Джеймс. Отец Гарри. Его дядя. Впервые в жизни Дадли почувствовал щемящую связь — тонкую, неуловимую. Как будто держал в руках что-то, что давно должно было вернуться своему хозяину. Позже, Дадли написал письмо через сову Дамблдору — попросил разрешения. Ответ пришёл быстро. > «Мистер Дурсль, я ценю ваш порыв и одобряю его. Это принадлежит Гарри, и пусть он получит это из ваших рук. С Рождеством. А. Д.» 25 декабря. Хогвартс. Утро. Гарри проснулся от приятного запаха корицы и снега. Рядом была стопка подарков. Он уже узнал свитер от миссис Уизли, шоколадную лягушку от Гермионы… И вдруг — маленький пакет, завёрнутый в коричневую бумагу. Почерк… знакомый, угловатый. На карточке — всего одна надпись: > «Это принадлежало твоему отцу. Т.» Гарри дрожащими руками развернул ткань. И выдохнул. — Это… Он знал. Он не мог объяснить, но он знал: это — его. Словно в этот миг между ним и отцом протянулась невидимая нить. И где-то — может, в Лондоне, а может, просто внутри — впервые Дадли Дурсль почувствовал себя не обузой, не случайностью, а частью чего-то правильного.