бедная юность.

       — Придурок, почему так долго? — брюнет тихо фыркает, когда на горизонте появляется его «любимый» кузен — Комори Мотоя — и чуть придерживая маску, выходит из «своего» угла. Народ немного разошелся и сейчас каждая компания находится на достаточно приличном расстоянии друг от друга. Это совсем немного расслабляет и дает Киеми больше возможностей. Например, отпинать несчастного Комори, который совершенно случайно заблудился в консерватории, ведь ни разу здесь не был, а документы подал чисто по приколу, не ожидая, что пройдет.        — Ой, прости-прости, она така-ая огромная, — Мотоя пожимает плечами и поправляет вечно спадающую гитару. Неудобно ходить вот так вот с ней целый день, но, кажется, Киеми и остальные гитаристы даво привыкли к такому, — Почему ты решил сюда поступить?        Сакуса пожимает плечами и направляется к выходу. На самом деле, он знает ответ, но не хочет делиться с этим абсолютно ни с кем, зная, что никому это не будет интересно. Он кладет руки в карманы и тут же жалеет об этом, напульсники с металлическими шипами тут же дают вспомнить о себе, и Киеми недовольно фыркает. Напульсники — это не просто воспоминание, это спасение, которое смотрит на него из прошлого.        — Ой… Подожди… Ты ведь сам решил? — Комори почти сразу же исправляется и прикусывает губу. Идиот, придурок, знает, что сначала нужно думать, а потом говорить. Он ведь обещал, что не будет напоминать Киеми об этом.        — Ты слишком быстро думаешь, как для тупого, — моментально язвит Сакуса и опускает глаза в пол. Но ведь кузен сейчас прав.        — Куда ты хочешь поступать? На медицинский? Мы уже решили все за тебя. Ты идешь в консерваторию, она куда приличнее этого твоего медицинского, — фыркает женщина, хмурится и смотрит на подростка, которому уже, кажется, все равно на все, что ему говорят, — Возражения не принимаются.        Киеми пожимает плечами, зачеркивает все возможные варианты в бланке и пишет лишь одно «Консерватория Прескотт*». Действительно, а чего он ожидал? Вообще у него будет когда-нибудь выбор? Он не знает, но почему-то ему кажется, что нет. Даже жену ему будут родители выбирать, и Сакуса нисколько не сомневается в этом.        — А жить.?        Его моментально перебивают, собираясь вставить очередное, явно не нужное брюнету, замечание:        — Жить будешь у Комори, я уже поговорила с его матерью. Она не против.        Киеми хочет вставить свои пять долларов и возмутиться, но резко понимает, что его мать настолько надоедливая, что даже ее собственная сестра не хочет спорить с ней, опасаясь за здоровье брюнета. Почему из всех типов родителей Сакусе достались именно эти?        — Эм, Киеми? — Мотоя машет рукой перед глазами кузена и немного взволновано смотрит на него. В последнее время гитарист все чаще и чаще стал вот так вот уходить в свои мысли, и Комори действительно волновался за него, потому что совершенно не понимал, что происходит.        Брюнет вздрагивает, смотрит сначала на Мотою, а после осматривается, будто вспоминая, где он. Точно, сейчас он в безопасности, тирании матери не будет как минимум до зимних каникул, пока Сакуса не вернется обратно к себе в город, тогда почему его кидает в дрожь лишь от одного воспоминания о ней? Кажется, пора обратиться к психологу, пока это не перешло все границы. Но не перешло ли?        — Все в порядке? — Мотоя чуть теребит край своего пиджака и внимательно осматривает брата, а после задерживает взгляд на его руках. Он сам помнит, как перевязывал его тонкие руки бинтами, матерился и плакал, наблюдая, как почти отключившийся брат, смотрел на него из полу прикрытых глаз. Этого он никогда не забудет.        — Да все в порядке. Почему ты беспокоишься? — Киеми вскидывает бровь, будто это не он прямо сейчас вспомнил последний разговор с матерью, будто это не он только что вспомнил всю ту боль, которую ощущал на протяжении семнадцати лет. Сакуса слишком спокоен.        — Ну, ты просто так странно «завис», вот и подумал, что что-то случилось, — Мотоя пожимает плечами и идет в сад, который, кажется, так же принадлежит консерватории. В нем стоят небольшие столики с лавочками на шестерых человек, и Комори считает это великолепным местом, чтобы просто отдохнуть или поиграть на своих музыкальных инструментах.        — А… Прости, просто резко осознал, сколько здесь микробов и чуть не схватил паничку**, — Киеми как-то неоднозначно пожимает плечами и, оглядываясь по сторонам, идет за кузеном. Ему не нравится, что здесь столько народу, но сделать с этим он ничего не может. Остается мириться, в прочем, как и всю жизнь.        — Может, тебе к психологу сходить, ну, или еще к кому-нибудь там? — Комори достает гитару и начинает проверять не расстроилась ли гитара: сначала самая верхняя струна — E, следом B, потом — G, следующая за ней — D и две последних — А и Е. К счастью парня, расстроены были лишь две струны, а потому, повозившись с приложением на телефоне и гитарой, он достаточно быстро ее вновь настроил.        — Мы вроде бы это уже обсуждали, ни за что, — Сакуса фыркает, внимательно осматривает лавочку, а после с некой брезгливостью усаживается на нее.        Несмотря на то, что уже начало осени, погода в городе достаточно жаркая: если утром еще было более менее прохладно, то сейчас, ближе к обеду, уже начинает жарить солнце. Погода медленно повышается, что, несомненно, многих раздражает, потому что в скором времени уже даже кроны деревьев не будут спасать от никого не щадящего солнца. Облаков на небе почти нет, а потому солнце не может даже скрыться за каким-нибудь облачком, чтобы дать хотя бы немного прохлады Прескотту.        Все, кроме первых курсов, ушли на пары, которые зачем-то решили сделать преподаватели, а первокурсникам дали возможность ознакомиться со зданием. Большинство сидели на улице, как ра-таки в саду консерватории, потому что там, за счет деревьев, было хотя бы немного прохладно.        Киеми расслабленно прикрыл глаза, вновь вспоминая слова матери, которые так отчаянно пытался забыть: «Даже если ты чего-то добьешься, то тебе будет суждено умереть в какой-нибудь подворотне». Она убивала парня на протяжении семнадцати гребаных лет, и Киеми наивно полагал, что когда съедет от нее, то заживет нормальной жизнью. Как же он тогда ошибался.        Сейчас, когда парень живет в нескольких десятках километров от матери, он не чувствует себя в безопасности: ему кажется, что за каждым движением кто-то наблюдает, что на самом деле мать просто выжидает и что Киеми никогда не будет в безопасности, пока мать жива.        — Комори, как ты считаешь, — не открывая глаз, Сакуса поворачивает голову к кузену, — Чего добивается моя мать?        Брюнет всегда считал, что чтобы лучше понять ситуацию — нужно спросить совершенно непричастному к ней человека; узнать мнение со стороны.        — В каком смысле? — Комори все же отрывается от гитары и с недоумением смотрит на парня. В последнее время, по мнению самого Мотои, брюнет задает слишком странные вопросы, да и ведет себя максимально подозрительно. Это действительно напрягает.        — Ну, она всю мою жизнь меня тиранила, но зачем? Вот чего она этим добьется? Может, я не настолько ебанутый, чтобы понять ее мотивы? — Киеми пожимает плечами, а потом лениво разлепляет глаза, осматривая местность. Почему так много людей? Парню это не нравится.        Комори молчит минут пять, внимательно и вдумчиво взвешивая свой ответ. Хоть Сакуса и начал этот разговор, он в любой момент может сказать прекратить, а потом, по-хорошему, надо максимально осторожно разговаривать с ним на эту тему. Он не всегда такой разговорчивый.        — По крайней мере, — он начинает медленно и осторожно, будто боясь спугнуть весь настрой парня, — Она сделала из тебя свой идеал: ты и сам прекрасно знаешь, что достаточно красив от природы, но согласись, что и заслуга матери тут есть, она же заставила тебя хорошо учиться и играть на гитаре. И только попробуй сказать, что тебе это не нравится. Я видел, с каким удовольствием ты играешь, да и учеба тебе достаточно сильно нравится. Так что, я думаю, она просто не умеет вести себя с детьми и все. Киеми, она…        Сакуса слишком резко фыркает и старается побыстрее перебить кузена:        — Замолчи, она меня не любит, я никогда в это не поверю. Просто не пытайся ее отмазать этим «она тебя любит». Нет, она меня не любит, ясно? — он начинает нервно перебирать корябать большой палец указательным, а взгляд его направлен куда-то вдаль, — Не в этой жизни. Я ни за что не поверю в это.        Комори вздыхает и закатывает глаза. Вот именно об этом парень и думал. Одна не впопад брошенная фраза, и Киеми уже начинает возмущаться, отрицая чуть ли не свое существование. Мотоя честно не понимает, что на самом деле происходит в семье кузена и оттого становится страшнее: он знает, что мать гитариста достаточно токсичный человек, но насколько она ужасна — неизвестно. Сам Комори никогда не видел мать Киеми «во всей красе». Кажется, только одному богу известно, насколько ужасна его мать. Мотоя действительно сочувствует кузену, но сделать чего-то стоящего не может, потому что Сакуса до последнего скрывает всю правду в их семье.        — Не думаешь, что ты слишком строго к ней относишься? — Комори уже готов всем богам молиться, боясь спиздануть что-то лишнее, но у него это не получается и он встречается с серьезным и, кажется, немного разъяренным взглядом брата. Он пытался.        — Так это я отношусь строго к ней? Может, это я виноват в своем рождении? Может, мне нужно было сдохнуть? Конечно, ты наверное думаешь, что она такая же добрая, как и твоя, но иногда срывается. Конечно, они сестры, наверняка, одинаковые и ничем не отличаются друг от друга, но хуй там! — Киеми все-таки срывается, и Комори вздрагивает, когда обычно спокойный брюнет переходит на маты и повышенные тона, — Она, блять, совершенно ничего не знает ни о воспитании, ни о моих проблемах. Она меня ненавидит, так почему же я должен ее любить?        На парней обращают взгляды и другие студенты, а потому Киеми прекращает свой монолог и затыкается. Да, что-то он разошелся, но, черт возьми, он же всю правду сказал, так что своей вины он здесь не видит. А вот нарушение чужого покоя — это уже другое, но даже здесь Сакусе откровенно плевать, потому что люди — это последнее, о чем он будет беспокоиться. Он их презирает и ненавидит в целом, но почему-то продолжает терпеть, но он же не виноват, что у него нет другого выбора.        — Ну, извини, что я нихуя не знаю ситуацию, потому что ты никогда не рассказываешь! — фыркает Мотоя и обратно на гитару смотрит, начиная тихо играть. Иногда его бесят такие перемены в настроении Сакусы, но он ничего не может с этим поделать, потому что его кузен упертый, как осел. Хотя, наверное, даже осел быстрее сдастся, чем этот придурок.        — Извиняю, — брюнет фыркает и достает телефон, проверяя сначала инстаграм, а потом и твиттер. Ничего нового, да парень и не удивлен. Ему пишут только в двух случаях: от парня что-то требуется, к примеру, сказать домашку или скинуть конспекты, либо на него опять донесли какую-то клевету и парню нужно отчитываться перед директором. Больше вариантов нет, да и никогда, скорее всего, не будет.        Ночь вновь накрывает своим одеялом город, и парень знает, что скоро придет мать, а потому лучше поиграть пока он один, ведь потом на него будут кричать, что слишком громко, а ведь это всего лишь акустическая гитара, на которую мать его, между прочим, сама отдала, но теперь начала жаловаться.        Парень берет гитару и открывает нотные листы, начиная медленно играть и тихо напевать себе под нос:

       Будто наизнанку углы комнаты —        Меня ранят стены        Панической атакою взрыв темноты —        Агония веры        Невеста отчаянья боль        Целует меня в пересохшие губы        Жизнь выбивает молочные зубы***.

       Он прикрывает глаза, прекрасно понимаю, что из них скоро начнут ручьями течь слезы. Он устал терпеть все это изо дня в день, но у него просто не остается другого выбора. Парень поджимает ноги к себе, садясь на своей кровати. Ему действительно хочется сбежать из дома, но если он сделает это, то ему явно будет намного хуже, нежели он будет это терпеть.        — Ой, да ты что? — Мотоя фыркает, а после полностью «утопает» в музыке, от скуки играя первую попавшуюся простенькую мелодию. Ему все равно до вечера делать больше нечего, а домой возвращаться не хочется. По крайней мере, пока что. Да и смысл ездить туда-сюда, если сегодня вечером ему придется ехать обратно на вечеринку.        — Меня бесит вся это компания, — Сакуса фыркает и поднимается с лавочки, закидывая чехол с гитарой себе на плечо, — Я иду домой, потому что терпеть все это я не собираюсь.        Говорит Сакуса больше для себя, потому что прекрасно понимает, что Мотоя разговаривать с ним ближайшие пять часов не будет — обиделся, но знал бы Комори, насколько похуй Киеми. И вставать перед ним на колени и слезно извиняться он не собирается, потому что знает, что вскоре кузен сам придет к нему, прося о помощи, неважно какой: помочь выучить какую-то песню или с обычной домашкой.        — На вечеринке меня не жди, я не собираюсь тусоваться среди нескольких тысяч потных подростков. Избавь меня от этого, — хмыкает Киеми и уже собирается уходить, как вдруг вспоминает важную деталь:        — Если напьешься — до меня не доебывайся, я не хочу слушать твое нытье, ты меня понял?        — Знаешь, я специально напьюсь, чтобы позлить тебя, — фыркает Мотоя и отворачивается от парня, перебирая струны и играя незамысловатую мелодию. Комори вообще не удивлен, что брюнет все-таки отказался от вечеринки со своими мизофобными загонами.        Однако Сакуса ничего не ответил на это и уже стоял возле входа в консерваторию, заказывая такси: идти сейчас будет достаточно проблематично, а потому лучше уж немного раскошелиться.