numb sea

Он дышит глубоко, сорванно, так же грубо, как небрежно торчащие кончики оторванных прямо с куста веток розоватой, не до конца раскрытой камелии. Парадоксальный контраст: Юнги, такой мокрый, разгорячённый, развратный до невозможности, и почти детский, одновременно с тем вульгарный недобукет в его руках. Тыльные стороны ладоней покрыты красочными, девчачьими совсем, татуировками полевых цветов, скрытых чертополохом, что колется больно, даже рисунком, но сам по себе Юнги безмерно мягкий. Они на самом видном, казалось бы, месте — и Хосок никак и никогда уже не запомнит, ведь желание направлено совсем в другое русло. — Я люблю цветы, — он выдыхает довольно, ветер путается в его волосах — весенний, почти летний, на грани чего-то жутко тёплого и пряного. — Спасибо, Хоби. У Юнги взгляд влажный, мокрый практически, словно в нём совсем недавно застыли насмерть слёзы; затуманенный, ведь зрачок едва ли насыщается пределом радужки — кажется, что ещё немного, и чернота расползётся дальше, на белок, и вся его поверхность станет цвета чистого космоса. Примесь ксанакса и обжигающе сладких коктейлей в его крови такая же чистая, обезжиренная от каких-либо проблем и жизненных условий: их напросто нет, они стёрты сквозь и насквозь. Космический бартер работает на ура: Юнги в глазах Хосока видит исключительно сияющий ободок далёкой Андромеды, голодную любовь и тягу к прекрасному. Он не уверен, что может считать себя таковым, но на самом деле так и есть. На Юнги блестящая кожанка, не застёгнутая от слова никак, а под ней — разорванная в клочья чёрная футболка, она оголяет вырезанные из снежного дерева ключицы, поджаренные безмерным диском несопоставимого с ним солнца, и Чон едва сдерживает себя, чтобы не облизнуться. Хочется. Не только его (целиком и полностью), а ещё и эту простуженную ночь, что грозит вот-вот закончиться, точно хочется продлить до самой невозможной границы вечности. Которая, на самом-то деле, один миг, одинокий до безобразия, несчастный и слабый. Хосок безалаберный во всех смыслах, но этот момент ему почему-то хочется сберечь, исключая всю похоть, выуживая всё самое светлое из самого тёмного, насколько это только возможно. Ведь когда до дрожи замерзает душа, мрак вокруг неё сгущается гораздо сильнее, физика бессильна, и в жизни всё совсем наоборот: холод притягивает ещё больше холода, а не отдаёт воображаемый остаток тепла. Сейчас на улице плюс восемнадцать по Цельсию, а Юнги рядом жутко горячий — становится все плюс тридцать пять. Его хочется втереть под кожу несмываемым слоем звёздной пыли, надышаться им до самого последнего остатка, чтобы точно больше никому не досталось. Но он принадлежит тому самому космосу, странный и чужой средь серых людей, морю, что плещется совсем близко, омывает остров со всех сторон наравне с океаном, и Юнги всегда и везде качает на его волнах даже без воды. Настолько всё плохо, настолько всё умопомрачительно и чудесно. Ощущение того, что оглушающая музыка всё ещё стучит вместо сердечного ритма в груди, до сих пор не покидает их, хоть и клуб остался в нескольких шагах сзади. Светящийся изнутри неоном, яркий, с уймой самых разнообразных людей и разных судеб — открытая книга, строчки которой отличаются друг от друга размером шрифта, цветом написанных букв и даже языком. Биты там всё такие же мощные, тишина на улице оглушающая — слышно то, что совсем не стоило бы. И видно в темноте тоже. Пальмы вдоль проезжей части откидывают тени на трассу, длинные и витиеватые — Мин видит в них тех самых монстров, от которых бежал сломя голову из замкнутого в железо Сеула. Чеджу — далеко от очага зла, и те существа, что расползаются по асфальту, так и не смогут дотянуться к нему. Он уверен, пускай они и нашли его даже здесь. Юнги весь такой маленький, по-детски ласковый и уютный, топчется на одном месте и прижимает ободранные и осыпавшиеся цветы ближе к себе, не прекращая сонно-соблазняюще улыбаться; его бы закутать в ворох из бесконечных одеял и спрятать от всего мира, потому что эта улыбка с розоватыми бледными дёснами слишком обаятельна, чтобы это смог видеть хоть кто-то ещё. Очередное желание в длинном списке Хосока, буквы на котором стираются так же быстро, как и появляются — волшебство, не иначе. И он думает об этом в очередной раз за этот грёбаный вечер, плавно перетекающий в утро, и желание вновь закурить третью подряд находит его само. Закинуться чем-то пожёстче, слаще, чтобы кровавые поцелуи были липкими от количества сахара, и капилляры в глазах лопались ярче, внутренние струны равновесия в ошмётки разрывались — то, в чём ежедневно нуждаются и Юнги, и Хосок. Это неизменно, когда каждый новый день запоминается исключительно яркими и разноцветными вспышками перед глазами, приятным шумом вокруг и бесконечным спокойствием изнутри. В душе тот самый морской штиль, пускай и создан он абсолютно искусственно. — Забери меня, — Мин поднимает всё те же стеклянные глаза на парня, что стоит напротив и не двигается совсем: прямо перед собой он видит эксклюзивный экспонат Лувра, не иначе; дышать рядом с Юнги получается с великим трудом, потому что в сжатые от восторга лёгкие воздуха попадает крайне мало. — Заберёшь же? — Конечно заберу, — сипло вздыхает Хосок, не задумываясь совсем, позволяет себе невозможное — тянется дрожащей рукой то ли от передоза веществ в крови, то ли от предвкушения прекрасного, в волосы парня, зарывается в них и пропускает мягкие пряди сквозь пальцы. Они после этого торчат в разные стороны, мило следуют за ветром, но ветреный из них двоих точно не Юнги. Он может сыпать обещаниями вечность, шептать что-то приятное, выдыхая горячий воздух прямо в крохотное ушко, прекрасно зная, что не сделает ровно ничего из того, что говорит. И это нормально, способ у всех жить для того, чтобы выживать, разный. Напротив них, через дорогу, в лунном свете сияет пивной бар с красным фасадом, кровь на запёкшихся ранках на губах Мина точно такого же цвета — патологически яркого. И таким же неестественным оттенком пропитан насквозь смех Юнги, хриплый и на грани чего-то сумасшедшего — ему отчего-то весело настолько сильно, что сгибает от смеха напополам, и он судорожно хватается за живот. Хосок растерянно подхватывает его за плечи. — Подожди-подожди, — прикрикивает сквозь ненормальный смех, снимает руки парня со своих плечей и перекладывает их гораздо ниже — на худые и узкие бёдра, где-то на грани между талией и ягодицами, — я хочу не так. По-другому хочу. Юнги резко выравнивает спину, слегка пошатываясь, и тянет Хосока за запястья куда-то за угол клуба, толкает к стене и смотрит голодно, хищно практически. Он, в отличие от Чона, не сдерживает себя ни в чём совсем и никак, буквально пожирает его мысленно, а вживую получается только глазами. Мин был рождён там, где звездопад больше, чем эпичный, и в темноте это видно особенно ярко — он словно подсвечивается бледно-сиреневым цветом со всех возможных сторон. Хосок от такого свечения вблизи вполне себе может ослепнуть, но отказать себе в том, чтобы заворожённо наблюдать за дитём космоса, что при самых неблагополучных условиях оказался заточённый в земные рамки, совсем не может. Сам же Юнги считает себя обыкновенным студентом университета искусств, на восемьдесят девять процентов состоящим из лапши быстрого приготовления, а про остальные компоненты знать другим совсем не обязательно. И приехал он в тропическое безумство Чеджу совсем не потому, что прекрасно вписывается в красочное разнообразие цветов и крылатых здесь, как считает Чон, а из-за того, что решил наконец-то отдохнуть по-настоящему, хотя бы две недели. Он обещал Чимину, что все четырнадцать дней послушно пролежит на горячем белом песке перед голубой бесконечностью и не вляпается, как это обычно бывает, в какие-то передряги, но, кажется, всё пошло совсем не по плану. А парень перед ним, вероятно, полностью зачарованный, ведь теряет напрочь тот момент, когда Юнги оказывается голыми коленями на пыльном асфальте, потому что на его свободных тёмно-серых джинсах прорезы слишком глубокие. — Что ты делаешь? — Хосок словно выходит в бесконечное тепло из вечной мерзлоты, опускает взгляд ниже — тонкие и бледные руки с уймой гематом и ссадин тянутся к его ширинке, а куртка со смятым букетом сверху валяются где-то позади. — Планирую задохнуться, — Юнги деловито расстёгивает молнию с мелкой пуговичкой, грубым рывком стягивает джинсы вниз, — а там как получится. На преграде в виде боксеров он почему-то останавливается, смотрит пронизывающе на полувставший член сквозь ткань и обводит его силуэт пальцами, но не касается напрямую. Рисует завитки морозного инея, сам буквально сдыхает от жары и доводит до такого же состояния второго. Видеть между своих ног розоволосую макушку — на грани чего-то немыслимого. Сплошная приторность сахарной ваты, которая размокает под водой и исчезает — Хосок ничтожно и уязвимо боится, что от капли пота, которая блестит под чёлкой Мина, он точно растворится потоком липкой сладости. Или вовсе окажется плодом его двинутого воображения. Юнги наконец выдыхает, успокаиваясь, его глаза блестят в полнейшем и явном предвкушении, когда он более плавным движением убирает последнюю деталь — уже точно готовый член слегка шлёпается о живот Чона, едва ли задевая нос самого Юнги. Парень из-за этого смешно морщится, на носу предсказуемо появляется несколько складок, благодаря которым он напоминает маленького рычащего котёнка, и на этом моменте Вселенная Хосока закачивается уже официально. Точка невозврата найдена, чёрная дыра цвета пустоты окончательно поселилась в его грудине. Предлагая Юнги (не впервые, однако) пакетик с зип-локом, внутри которого находилось чуть больше десятка разноцветных ромбиков, он совсем не задумывался о том, какие последствия будут ждать его в этот раз. Неделю назад подобное закончилось тем, что Мина просто вырубило, и он едва смог проснуться следующим днём; в субботу они все, видимо, перебрали, и его рвало желчью и водой несколько часов до самого утра, пока Хосок бережно придерживал парня за талию, чтобы он точно не свалился головой в унитаз; вчера всё было гораздо лучше, и Юнги просто залез на барную стойку, раскидав предварительно все стеклянные бутылки оттуда, чтобы процитировать Фрейда. А сегодня он встал перед ним, Чоном, на колени, чтобы отсосать. Без шуток и привычного для них сарказма. Неожиданность — вся его жизнь, и это обычно никак не напрягало. До этого дня. И вплоть до того самого момента, когда Юнги, совсем не стесняясь, обхватил ствол рукой и пропустил несколько раз сквозь свой кулачок, словно на пробу, нарочито медленно оттягивая неминуемое. — Быстрее, — рычит Хосок, уже не выдерживая ничто и никак. Приказывать своему настоящему божеству — затея из грешных, но они оба сейчас полностью состоят из чистой похоти, чтобы следовать каким-либо нравоучениям. Первое грехопадение всегда знаменует о следующем, и так вплоть до самой бесконечности. К Юнги его тянет так же на грани чего-то нескончаемого, астрономически сильно, с того самого момента, как увидел его впервые. Такой весь из себя характером девочка-девочка, вот только одевается так откровенно и рязвязно, что с его образом не вяжется никак. И даже сегодня, когда парень выглядит вполне неприметно, под его широкими джинсами на болезненно худые ноги натянуты колготки в крупную сетку. А Хосок знает об этом, прекрасно знает, ведь за сегодня те самые штаны стянуть успел уже кучу раз — Юнги под наркотиками всегда готов и за всё за. Вот и сейчас он не смеет его ослушаться, точно не сегодня, поэтому наконец выпускает язык наружу и всё так же медленно проводит им по сочащейся головке, широко и мокро, оставляя блестящий след. Чон выдыхает сквозь зубы, когда парень, довольно жмурясь, заглатывает сразу наполовину. Он помогает себе рукой, обводит головку языком изнутри, задевая выпирающие вены и смешивая предэякулят с собственной слюной. Её много до ужаса, она обволакивает всю его глотку, облегчая скольжение члена, остатки же стекают по уголкам губ. Пошло, хлюпающе и всё так же невыносимо жарко — всё это становится в разы хуже, когда Юнги, плотно прижимая ствол к верхнему нёбу проталкивает его глубже. Хосока прямо на этом моменте разносит в самые настоящие клочья, разрывает буквально: он чувствует, как гладкие и слегка ребристые стеночки сокращаются, сжимаются вокруг члена, как Мин давится им, обещанно задыхается. От рвотного рефлекса полностью избавиться невозможно, как бы сильно этого ни хотелось, — и Юнги сдаётся, выпускает член изо рта, смаргивая нежеланные слёзы. Их, как и слюны, точно так же чрезмерно много, и теперь его глаза уже правдиво мокрые. Тушь стекает по щекам, на подбородке повторяя дорожки всё той же слюны, и его лицо окрашивается в размыто-чёрный. Однако это его не заботит совсем и никак, он зачёсывает рукой влажные волосы, убирая их назад, и вновь склоняется над членом, дует прохладным воздухом, забавляясь — Хосока пробирает настоящей дрожью, и впервые его пальцы в совсем не нежном жесте хватаются за розовые пряди и насильно притягивают ближе к своему паху. Чон накрывает его затылок огромной рукой полностью, управляет им, словно марионеткой, и парень, даже если бы и мог говорить связно в такой момент, точно не был бы против. Он продолжает сосать, пускай горло саднит уже от весьма резких движений, делает круговые движения кулаком и втягивает щёки, снова давится, до противного мычания и размазанных уже по всему лицу слёз. И если Хосок до этого пытался хоть как-то сдерживаться, то сейчас, ощущая контрастный холод юнгиевых рук на своих бёдрах и жар его рта на члене, контролировать себя точно не получается, и думается об этом в абсолютно последнюю очередь. Он хватается обеими руками за пушистую макушку, размеренно трахает Мина в рот, и тот не сопротивляется совсем, лишь инстинктивно борется с рвотным рефлексом и усиливает хватку на бёдрах Хосока. Мышцы под его узловатыми пальцами непрерывно сокращаются, лишь выпирающие тазовые косточки остаются неподвижными, служат якорями для нестабильного морального состояния Мина. У Юнги в голове непомерно много ваты, промокшей под напором алкоголя, вязкой и липкой. Её волокна полностью заменяют мысли, а тепло от их отсутствия растекается по всему телу безудержной радостью и спокойствием. У этого Юнги не существует в жизни никаких проблем и необходимости принимать важные решения — всё сделано уже за него, а если и нет, то ему абсолютно похуй. Прямо здесь и прямо сейчас. И не факт, что завтра что-то изменится. Неприятности есть. Существуют, в отличие от чего-то другого, и убежать от них так далеко, где его бы не нашли, точно не выйдет. Одной из таких, например, является его неизбежное возвращение в Сеул: город ярких и безжизненных огней примет Мина обратно уже через три неполных дня, вернёт в разрушенный муравейник не менее разбитого парня даже без толики воспоминаний о том, что происходило здесь. Так или иначе, Хосока забрать с собой не получится. Даже если бы была такая возможность, совсем неизвестно, захотел бы он уехать. Юнги почти уверен, что нет. Чон тоже прекрасно знает об этом, пускай и мысли о подобном озвучивать вслух совсем не приходится. И он, в отличие от беспечного Мина, тщательно просчитывает каждую минуту, что осталось до. Ведь после вряд ли будет. Они слишком разные. Поглощённые разными обстоятельствами, далёкие друг от друга даже когда находятся на расстоянии вытянутой руки. Хосок в Юнги видит то самое божество, о котором не написано ни в одной книге о религиях, что спустилось к нему в бездну порока и решило остаться хотя бы на чуть-чуть. Время как ресурс, пускай и было придумано людьми, ценности из-за этого отчего-то вовсе не теряет. Время, как и море, не может застыть, не имеет возможности онеметь насквозь, чтобы больше ни одна волна не шелохнула натяную грань между двумя мирами. И всё точно рано или поздно заканчивается, Хосок думает об этом каждую секунду, с которой воздуха в лёгких Юнги становится всё меньше и меньше. Член приятно давит ему на язык, а в голове по-прежнему водянисто и пусто. Лишь тугой узел клокочущего внизу живота возбуждения напоминает о реальности происходящего, ведь он давит, безумие внутривенно процветает. Желание кончить, даже не притрагиваясь к себе никак, подгоняет Мина со спины и он заметно ускоряется, надрачивает быстрее и остервенело, резко, будто помогает достичь пика себе, а не Хосоку. Юнги сцепляет губы на головке с более сильным натиском, толкается языком в покрытую предэякулятом дырочку уретры и заставляет Хосока увидеть с закрытыми глазами настоящий космос вперемешку с далёкой Шотландией, которой так грезит Мин. Он искренне верит в то, что там действительно живут обещанные единороги, и дышать там гораздо легче, чем в задымленном Сеуле, где Юнги под самым настоящим вечным прицелом. Хосок же под солнцем, защитным куполом бесконечно безопасного неба, и ему ничего и никогда не грозит. Чон кончает прямо в глотку — Юнги безропотно глотает, давится и вновь задыхается, но не говорит ничего против, перекатывает оставшиеся капли на языке и широко облизывается. Горько, солёно и совсем не вкусно, но ему грех жаловаться. Улыбается он так же горько и мокро, встаёт, едва не заваливаясь в сторону, с покрасневших колен и взмахивает розовой потускневшей чёлкой. Хосок поспешно натягивает трусы с джинсами, поправляет на себе одежду и загнанно дышит. Бледно-белый солнечный луч иглой пронзает фиолетовые облака, касается лица Юнги, и он вновь забавно жмурится. Мило, по-детски и ласково-невинно, если не учесть распухшие тёмно-красные губы и кровоточащие трещинки на их уголках. Ещё немного — и Хосок от такой картины рассыпется пеплом, взлетит дымом и разольётся их общей, совместной кровью. Рассвет начинается слишком неожиданно, быстро и точно так же неминуемо, как и всё остальное. Ветер разносит влажный воздух, Хосок молится о том, чтобы море в нескольких кварталах отсюда в действительности онемело, но шум прибоя, что слышится ему в абсолютной тишине, разбивает вдребезги не только прибрежные камни. Пустяк, думает Чон, если они не будут вместе. Если не увидятся больше никогда после того, как сотворённая людьми птица унесёт Юнги прочь отсюда. Совершенный пустяк, если одна и та же звезда больше никогда не засветится над их головами, равновесие больше никогда не наступит. Солнце живёт в Хосоке, в Юнги бесконечная темнота; в будущем Чона море синее-синее, волны сильные-сильные, в перспективе свой ресторан и амбициозная жена. В будущем Юнги одинокое и желаемое кресло руководителя коммерческого отдела в высотке Сеула, пустой дом и противное эхо в голове. Линий пересечений нет, а течение до жути холодное. Это сплошная и застывшая глубина, хуже льда. Чон подтягивает парня к себе поближе, нежно и невесомо гладит предплечья, кожа под его горячими пальцами снежно холодная. Юнги задирает голову выше, чтобы заглянуть Хосоку в глаза, взглядом спрашивает разрешения, прежде чем улыбнуться. Ему не нужно слов, они лишние абсолютно. Парень наклоняется ниже, ведь разница в росте ощутимая, убирает розовые волосы в две разные стороны, совсем бережно целует, мягко вбирая чужие губы в свои. Мин благодарно улыбается в поцелуй, хотя благодарить должен точно не он, не прикрывает отчего-то глаза и всматривается детально — пытается запомнить. Солнце кровавым сгустком разрывается сзади, Юнги спиной чувствует, как оно сжигает их насквозь. Пустяк.