Клиническая жизнь

В закадре мой рот как в спектакле набивается каменной насыпью незагаданных нами желаний, пока мы лежим на бемольных шпалах во вспенённой очереди за счастьем, смотрим его на ощупь, — их съедают в аду холодными с шумом прибоя и грохотом поездов, их выдёргивают как провод неперерезанных пуповин дискурсом гибели, — милый, очнись, а как же целоваться украдкой на автостоянках? Очнись, мы всё в том же полдне первой встречи, и пусть две улыбки стынут у двух рельс; это чёрный туман, потерянность, через тело, как грех, мы случайно вернулись к рождению, — мои уши заклеенны скотчем из-под новогодних коробок, у меня не осталось не сгрызенных пальцев это песня конверсии, возьми же хоть что-нибудь и положи куда-нибудь, останови: этот свет — окрик матери в родах «Пусть родится сама, я уйду, помогите, мамочки…», — я рождалась тридцать четыре года спустя, чем хотелось бы, чтоб теперь просачиваться анархией, рифмовать «light» и «блять» — и (о боги) всё мимо… Эмбрионом на будто железной дороге вбиваю нежность на гугл картах и шепчу, что наелась снюса из будущего, просто будь рядом, моё настоящее, кому я болею, кому дышу, я повторяю, чтоб всё прозвучало тише, а оттого молитвенней смотришь так, будто я мастурбирую на хрещатике, — в газетах писали, мой мир разрушен как у наркозависимой, все вокруг наспех сделанные люди и декорации из антрактов, а путь есть регресс до на корточках, ползком и лёжа, будто жизнь — риторический вопль с интимной кончиной, — замолчи, закричи, это слишком, будто каждой железной частицей вокзал помнит сталинки, выкидыш мамы в моей изрезанной, раздавленный словами: «блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень» — слизо-кровавое нечто вместо ребёнка и у меня вместо сердца… Оглянись, он несётся на нас и на полной, так пахнет смерть: бездомное возвращение в лоно, обратно в печь, в свечи церкви, в поездный свет; шепчу на ухо: «мы ушли так же смутно как вышли…» Я умру с лицом того, кто был счастлив тобой. Это может быть лишняя смерть маленького человека, нет, маленькая смерть человека, вернее, человек маленькой смерти, смотрящий в свою колыбель и не верящий: я умру возле рельс как пустая поруганность или из наших рук узел останется единственно смыслообразующим?