Альтернативная реальность

      Чимин нашёл его по звуку.       Чонгук стоял на коленях возле унитаза, прочищая желудок, и пытался непослушными пальцами убрать чёлку от лица, чтобы не запачкать. Судя по следам на полу, он тут не первый и далеко не последний. Едкий дым дешёвых сигарет неприятно бил по носу, и Чимин решил открыть дверь, чтобы хоть как-то проветрить крохотное помещение.              И так каждый раз.       С тех пор, как они поступили в университет, Чонгук не пропускал ни одной студенческой вечеринки. Почему-то идея упиться вусмерть, соревнуясь с одногруппниками или левыми ребятами, казалась ему забавной. Или эта идиотская игра в «Я никогда не…», когда показать то, насколько ты оторва по жизни, — дело чести. И вливать в себя энный по счёту шот тоже. О, этот дух соперничества! Чимин его проклинал, потому что тем, кто воскрешал Чонгука на следующее утро, был он.       И нет, Чимину было не сложно, но…       Но немного сложно, да.       После осознания влюблённости в лучшего друга, многое изменилось. Чимин стал аккуратничать: в словах, в действиях — во всём. Даже простые касания и привычные объятия со спины стали приобретать для него совершенно иной смысл. Он лишь надеялся, что Чонгук не подумал лишнего, когда Чимин в очередной раз обнимал его спросонья чуть дольше положенного и вдыхал приятный запах кондиционера для белья.       Чимин вообще неплохо справлялся. Однако постоянные попойки друга всё портили, потому что Чонгук, напиваясь, делался чересчур сентиментальным и тактильным. И в этом не было ничего плохого, только вот тем, кто становился объектом для тактильного насыщения, всегда был Чимин. Ну а как иначе? Лучший друг ведь.       В эти моменты Чимин себя ненавидел. Чонгук прижимался к нему так тесно, обвивая длинными ногами и руками его тело, и говорил, как сильно любит, а Чимин умирал и возрождался вновь с каждым новым касанием, с каждым новым словом, что хриплым шёпотом срывалось с желанных губ. Хотелось забыть всё, что связано с Чонгуком, — голос, запах, озорной взгляд, лукавую улыбку, мягкие волосы, сильные руки, — но вместо этого Чимин прижимался теснее, глубже погружаясь в пучину безответных чувств.       Но с каждым днём эта игра в «лучших друзей» становилась всё трудней, и Чимин клялся, что расскажет, признается Чонгуку во всём: что он тайно наблюдает за ним на паре по английскому, когда тот в очередной раз делает глупую ошибку и улыбается своей очаровательной улыбкой, что наизусть знает его номер телефона, который стоит у него на быстром вызове, что до дыр засмотрел «С любовью, Рози» — любимый фильм, над которым Чонгук постоянно рыдает, прося никому об этом не рассказывать, что он с закрытыми глазами найдёт в магазине его любимый сорт чая и вкус рамёна, что Чонгук бормочет во сне и иногда пускает слюни на подушку, что ему обязательно нужно живое тепло рядом — тогда не мучают кошмары.       И этих «что» — огромное множество. Чимин изучил Чонгука до мелочей, но никогда не найдёт в себе смелости признаться в этом, потому что тогда дружбе придёт конец. Знал, что это неправильно и сам же себя наказывал, когда, отвечая на желанные и такие родные объятия, осознавал — они на самом деле невзаимные. Чонгук никогда не обнимет так же, как он его.       И самым сложным во всём этом были далеко не его не взаимные чувства, а одиночество. У Чимина множество друзей; он был в неплохих отношениях с матерью, но несмотря на обширный круг знакомых и доверительные отношения с семьёй, свою боль обсудить было не с кем. Единственным человеком, кто знал о его ориентации, был Чонгук, но Чимин не мог рассказать ему о своих душевных муках, даже если бы придумал образ гипотетического друга. Чонгук тоже знал его как облупленного. Ну а как иначе? Лучшие друзья ведь.       Чимин никогда не топил свою боль в алкоголе или других зависимостях. Он избрал другой путь: каждый раз, когда ему становилось невыносимо в одиночестве, когда чувства пожирали изнутри, Чимин встречался с Чонгуком. Для него он стал всем: крепким алкоголем и спасительной сигаретой, пенициллином и личным криптонитом. Терапия работала, но побочные эффекты были гораздо сильнее. В эти моменты Чимину хотелось очиститься от собственных чувств, но всё, что он мог, — ответить на очередное забавное сообщение Чонгука, которое ненадолго отодвигало боль и позволяло сердцу нормализовать свой ритм.       Чонгук был его разрушением и спасением одновременно.       Чимин хотел разорвать с ним любые отношения, потому что верил — пока он видит эти глаза и слышит этот голос, его боль никогда не пройдёт. Но каждый раз случалась новая вечеринка, на которую отпускать лучшего друга одного было опрометчиво: Чонгук всегда терял контроль над разумом, когда оказывался в эпицентре всеобщего веселья. Однако Чимин решил, что сегодня наконец расскажет правду, которая, он был уверен, шокирует Чонгука. Только вот молчать уже не было сил.       Чонгука вновь скрутил очередной рвотный позыв. Чимин видел эту картину почти каждую неделю и так привык к ней, что для него это казалось обыденностью. Он подошёл к склонившемуся над унитазом другу и, мягко положив ладонь на спину, успокаивающе погладил. Это всегда помогало.       Отвратительный звук наполнил крохотное помещение туалетной комнаты, но Чимин даже не поморщился. Отвёл отросшие волосы Чонгука назад, фиксируя на затылке, и продолжил гладить по спине.       «Скоро должно стать легче».       — Давай, Чонгук-а, — подбадривающе шептал Чимин. — Ещё немного.       Друга скрутило в последний раз. Чимин облегчённо выдохнул, радуясь, что самое страшное позади, и Чонгуку не грозит алкогольное отравление. Он продолжил поглаживать его по спине скорее по привычке, в глубине души осознавая, что зря тянет время перед неизбежным. Чимин уже давно понял, что нет смысла ждать какой-то особенный повод, выбирать день или час. Всё должно произойти прямо здесь и сейчас.       Чимин глубоко вдохнул, прикрыв глаза, и представил улыбающееся лицо друга в последний раз. У него не было уверенности в том, что он сможет увидеть эту улыбку, адресованную ему, снова. Осознание болью отдавалось где-то там, в груди, где билось сердце, но Чимин так устал от этого.       Сейчас или…       — Чимин-а.       …никогда.       Чонгук обернулся через плечо, и Чимин, несмотря на то, что не притронулся к алкоголю, опьянел. На минуту он забыл, что был старше, что они находились на очередной студенческой вечеринке какого-то парня, что за стенами этой отвратительной туалетной комнаты бурлила жизнь, в которой пьяные студенты отрывались под популярный трек. Для него весь мир сошёлся на этих карих глазах, что смотрели в его так доверчиво. Чонгук растянул губы в улыбке, прислоняясь лбом к чужому подбородку, а Чимин, казалось, в очередной раз забыл, как дышать нормально.       — Что? — спросил он тихо.       — Обнимешь меня? — попросил Чонгук, пьяно смеясь.       Чимин улыбнулся, чувствуя, как внутри всё сжалось; нос неприятно защипало от подступивших слёз, но он не позволил им пролиться. Он прекрасно знал, что так будет: перед Чонгуком, таким милым, беззащитным, сентиментальным и тактильным, просто невозможно было устоять. Неужели Чимин правда думал, что сможет поставить точку в их отношениях?       — Конечно.       Он потянул друга на себя, прижимаясь грудью к его спине, и сцепил руки в замок на животе. Странно было сидеть на отвратительно грязном полу туалетной комнаты в объятиях друг друга рядом с унитазом, куда минуту назад вырвало Чонгука. Чимин прислонился затылком к замызганному кафелю стены, слушая мерное биение сердца друга.       — Побудешь со мной ещё немного? — спросил Чонгук, откинувшись на его плечо.       Он поднял голову, встречаясь взглядом с Чимином, и тот, поняв, что у него нет выбора, согласно кивнул:       — Разве когда-то было по-другому?       Чонгук улыбнулся. Он прикрыл глаза, удобнее устраиваясь в чужих объятиях, и накрыл прохладными ладонями замок из рук на своём животе. Сидеть было ужасно неудобно: холод пола и кафельной стены гонял неприятные мурашки по спине, но Чимин никогда не скажет об этом Чонгуку — ему хотелось растянуть этот момент.       Сегодняшняя ночь отличалась от предыдущих. Обычно Чонгук не просил его обнимать. Посидеть, поговорить, успокаивающе погладить — да. Но не прижиматься к нему со спины, слушая, как бьётся чужое сердце. Чимин не знал, в чём причина перемены их небольшой традиции. Впрочем, он и не горел желанием узнать: для него был важен момент.       — Кажется, сегодня я перебрал, — усмехнулся Чонгук, поглаживая большим пальцем сцепленные руки старшего. — Давно мне так хреново не было.       — А ведь я говорил, что тебе нужно хотя бы немного передохнуть перед очередным шотом, — устало вздохнул Чимин.       — Я не мог позволить ему перепить меня! — воскликнул Чонгук. — Ты видел его довольное лицо, когда он подумал, что я сдался? Ха! Не на того напал.       — Ты его имя то хоть знаешь?       — Да какая, к чёрту, разница, как его зовут? Главное, что я не позволил ему меня обойти, — завёлся Чонгук. — И вообще, хватит вести себя как моя мама, Чимин.       — Но ведь ты такой ребёнок, Чонгук-и, — улыбнулся Чимин и уткнулся носом в тёмную макушку. — За тобой глаз да глаз нужен.       Чонгук промолчал — Чимин не решился нарушить образовавшуюся тишину и вдыхал запах яблочного шампуня, которым пахли волосы друга. Чонгук в очередной раз пользовался его банными принадлежностями, не спросив разрешения. Впрочем, оно ему и не требовалось, потому что Чимин возмущался больше в шутку, нежели всерьёз на него злился. Ему было приятно от осознания, что волосы Чонгука всегда имели два запаха: яблочный и травяной. Появись какой-то другой, понял бы, что в их отношения скоро вклинится кто-то третий, а пока Чонгук ворует его шампунь и пользуется своим, — он спокоен.       Вскоре Чимин почувствовал, как тело друга расслабилось, и подумал, что Чонгук уснул, но тот неожиданно тихо произнёс:       — Спасибо.       Чимину не нужно было уточнять, за что Чонгук его благодарил. Они давно научились понимать друг друга без слов. Он сильнее сжал его в объятиях, выдахая куда-то в затылок так же тихо:       — Не за что.       — Знаешь, я тут недавно задумался. — Чонгук обернулся через плечо, заглядывая старшему в глаза.       — О чём?       — Хочу после выпускного из университета махнуть куда-нибудь к морю, — Чонгук улыбнулся, завидев улыбку на лице Чимина. — О, или к океану. — Он вновь отвернулся и откинулся на его плечо. — Да, к океану было бы лучше. Море я и в Пусане могу посмотреть.       — Хорошая идея. — Чимин прикрыл глаза. — Кажется, я уже слышу крик чаек и шум волн. Хорошая терапия после нескольких лет ада.       — Поедешь со мной?       Закатное солнце расплывалось в разбивающихся о берег волнах, где-то вдалеке слышался крик чаек. Тёплый ветер свистел в ушах, проникая под хлопковую гавайскую рубашку, и заставлял стадо мурашек пробежаться по загорелой коже. Это было удивительное место. Чимин наслаждался долгожданным одиночеством, вдыхая влажный солёный воздух полной грудью.       Стоя по колено в воде, он теснее прижимался спиной к широкой груди Чонгука, глядя на то, как солнце медленно заходит за горизонт. Поймать закат в этой шумной, не знающей покоя стране, большая удача. Чимин откинулся на чужое плечо, продолжая смотреть вдаль. Чонгук сильнее обвил руки вокруг его талии и оставил короткий поцелуй на макушке.       — Красивый вид, правда? — прошептал Чимин. — Мне ещё никогда не было так спокойно.       Чонгук согласно кивнул.       Чимину действительно было спокойно на душе, но не столько от открывшегося перед ними вида, сколько из-за человека, стоявшего позади. Три года назад Чонгук на одной из вечеринок, по пьяни предложил поехать с ним к океану, год назад — переехать к нему. Он бы ни за что не поверил, что эти вещи сбудутся, потому что не верил в их отношения. Они начались неправильно, как-то скомкано; Чимин не думал, что спустя столько лет, после всей пережитой боли от любви, будет стоять по колено в океане и наблюдать с Чонгуком, с тем самым Чонгуком, который когда-то в дождливый день зашил дыру на его школьных брюках, самый красивый в мире закат.       — Представь, как круто было бы жить здесь, наслаждаясь этой свободой и знать, что тебя никто не осудит за то, что ты любишь кого-то? — Чонгук теснее прижал Чимина к себе и опёрся подбородком о его плечо. — Ты бы был Джимом... — Он увернулся от болезненного удара локтем, потому что Чимин терпеть не мог, когда коверкали его имя, но американцы упорно продолжали это делать, доводя его до белого каления. — А я Чоном. Мы бы поселились в каком-нибудь маленьком доме в пригороде и завели собаку.       — Почему именно в доме? Квартира была бы дешевле. — Чимин обернулся через плечо, заглядывая младшему в глаза. — Чон, ты что, миллионер? Что-то я не увидел кругленькую сумму на твоей карточке.       — Потому что эта каменная клетка — издевальство над животными! — возмутился Чонгук. — Так вот, — продолжил он, глядя Чимину в глаза, — мы бы жили здесь свободными от консервативных взглядов и постоянно присылали Хосоку наши фотографии.       — Уверен, он заблокирует нас после пятой, — усмехнулся Чимин.       — Думаю, его терпения хватит на три.       — Согласен.       — Ну что, сделаем фото для хёна? — улыбнулся Чонгук.       Чимин рассмеялся, представляя, как Хосок закатывает глаза, глядя на их довольные лица. Он знал, что друг на самом деле был счастлив за них и причитал за их нежности только для вида. Улыбаясь в камеру телефона, Чимин думал о том, что ему никогда не расплатиться с Хосоком за то, что он для них сделал. Когда они познакомились на вступительных испытаниях, он и не догадывался, что этот человек подарит ему возможность быть счастливым.       Прижимаясь к широкой груди и ощущая родное тепло, Чимин хотел, чтобы это день никогда не заканчивался. Он прикрыл глаза, полностью растворяясь в ощущениях, и улыбнулся, когда длинные пальцы зарылись в его волосах. От Чонгука пахло кондиционером для белья и яблоками, — он так и не перестал брать его вещи, но Чимин не был против. Родные объятия дарили безопасность и уверенность в завтрашнем дне.       — Я бы хотел…       — Что? — переспросил Чонгук, не услышав, что сказал старший из-за ветра и шума волн.       — Я бы хотел, — Чимин поднял голову, встречаясь взглядом с Чонгуком, — попробовать начать здесь новую жизнь с тобой.       Лицо Чонгука вытянулось в удивлении, и Чимин еле сдержался, чтобы не рассмеяться. Весь последний год он думал над его предложением, но каждый раз ему не хватало смелости бросить всё и податься в другую страну с другими традициями и нормами. Это был ответственный шаг, к решению которого Чимин подходил долго и осознанно. Ему всё ещё было страшно, что отношения, которыми он так дорожил, распадутся, потому что видел сомнения Чонгука в первый, такой непростой для них год. Чимин не тешил себя пустыми надеждами о том, что когда-нибудь станет лучше. Он верил Хосоку, который сказал, что видел что-то в его глазах тогда, в день их сложного разговора в студенческом кафетерии.       Столько воды утекло с того времени. Старые раны постепенно затягивались, всё реже напоминая о больном прошлом. Для Чимина разрушением стала любовь. Она же стала его исцелением. Чимин никогда не расскажет о том, как умирал каждый день. Не хотелось, чтобы Чонгук продолжал себя винить во всём, что произошло с ними. В любом случае, всё это привело к тому, что они стояли сейчас здесь, вдвоём, и наблюдали самый красивый в мире закат.       — Чимин, я…       — Эй, голубки! — послышался нахальный голос. Чонгук перевёл недовольный взгляд на улыбающегося парня. — Заканчивайте ворковать. У нас есть ещё на вас некоторые планы до того, как вы слиняете обратно в свою Корею.       — Честер! — прервал его другой парень, приближаясь к кромке воды, у которой тот стоял. — Не мешай им наслаждаться закатом. Зачем ты портишь такой трогательный момент? — Он махнул рукой в сторону обнимающихся Чимина и Чонгука и сердито свёл брови к переносице.       — Ник, братишка, — расплылся в улыбке тот самый Честер, — я понимаю, что ваша троица отличается какой-то особенной сентиментальностью и любовью к закатам, но у нас осталось не так много времени до самолёта, так что советую поторопиться, если мы хотим всё успеть.       — Во-первых, не называй меня Ником, братишка, — начал Николас, пригрозив пальцем. — А во-вторых…       Чимин улыбнулся, наблюдая за развернувшийся семейной драмой. Последние две недели пребывания в Америке они жили в доме у братьев Тёрнер. Новость о том, что парни собираются посетить Штаты, обрадовала Николаса, поэтому от него поступило предложение воспользоваться их домом в качестве временного пристанища. О том, что он живёт не один, и Чимин, и Чонгук узнали уже по приезде, когда на пороге их встретил не высокий, атлетичного телосложения Николас, а его младший брат Честер. Позже оказалось, что парень с характером, и Николас часто шутил, что Честер таким образом компенсирует низкий рост завышенной самооценкой, на что в ответ получал такое ненавистное «Ники».       Отдыхать в компании братьев было комфортно. Они никогда не жаловались, если Чимин и Чонгук могли уличить момент и забыться в поцелуе или томно шептаться во время совместного просмотра фильма. Иногда было неловко, когда утром, за завтраком, братья смущённо отводили взгляд и, краснея, просили быть чуть тише. Вернее, краснел и отводил взгляд Николас, а просил Честер. И он не особо старался быть деликатным в данном вопросе, а говорил прямо. И тогда наступала очередь Чимина краснеть, а Чонгука самодовольно улыбаться.       Неудивительно, что эти двое поладили. Ну как поладили — вечный дух соперничества сблизил их. Кажется, не было ни дня, когда бы они не соревновались даже в таких примитивных вещах как: кто первый добежит до дома, кто первый расправится с ужином, и ещё много других состязаний, что всегда начинались с этого «кто первый…» Любимым развлечением Чонгука был поиск различных американских сленговых ругательств, которые он отрабатывал на Честере, а тот, в свою очередь, выучил лишь одно корейское слово, которое каждый раз приводило Чонгука в ярость. Аджосси. Чимин посмеивался над его новым прозвищем и даже осмелился пару раз назвать так Чонгука, но однажды наткнушись на его разгневанный взгляд, тут же перестал.       Две недели пронеслись так быстро. Через семь часов им нужно быть в аэропорту. Перед тем, как они вновь покинут Новый Свет на неопределённый срок, братья решили показать им самый красивый закат в их жизни. Николас обмолвился за завтраком, что такой бывает только на Западном побережье, на что получил усмешку от Честера, который считал, что брат — неисправимый романтик.       Напоследок решили посетить любимый бар и хорошенько оторваться, чтобы потом все четырнадцать часов полёта до дома страдать от похмелья. План устраивал всех, поэтому по пути они сделали остановку на диком пляже, чтобы дать Чимину и Чонгуку насладится обществом друг друга и попрощаться с местными красотами.       — Потом договоришь, — улыбнулся Чимин и обернулся к братьям. — Мы уже идём.       Он не обратил внимание на разочарованный вздох Чонгука и, сжав его ладонь в своей, повёл в сторону спорящих братьев. У них впереди ещё так много времени; Чимин не хотел говорить всех слов сразу, растягивая дорогие сердцу моменты.       Танцуя в местном баре Сан-Франциско под популярные треки и смеясь с очередной шутки братьев Тёрнер, Чимин смотрел в глаза напротив и понимал, что хотел бы всю жизнь прожить здесь, не заботясь о том, что о нём подумают, когда он будет вот так вот прижиматься к Чонгуку и целовать в уголок губ, дразня.       В прокуренном помещении было душно и шумно. Музыка своими басами разрывала барабанные перепонки — молодые сердца стучали ей в такт. Юность и желание были главными гостями на этом празднике жизни.       Чонгук притянул Чимина ближе и прижался губами к его виску. Казалось, в этот момент время как будто остановилось. Чимин ощущал сильные руки на талии, видел широкую улыбку и лучики морщин в уголках глаз и чувствовал себя самым счастливым человеком на земле, когда Чонгук, вторя словам доносящейся из колонок песни, одними губами шептал ему:       — Я люблю тебя до бесконечности.