1. Searchlight. Имоджен Рурк
4 ноября 2021 г., 21:00
— Не представляю, что буду делать здесь без тебя, Дженни, — вздыхает Оливия, на правах подруги разваливаясь на кровати Имоджен в «Элизиуме».
Имоджен отрывается от компьютера и бросает на Оливию недовольный взгляд.
— Лив, не начинай. Ещё столько времени пройдёт до моего отъезда. Ты же знаешь, для Эверетта очень важно, чтобы подсадка была здесь, на острове, и во избежание…
— Бла-бла-бла, — нетерпеливо перебивает Оливия, — я в курсе, не повторяй это в сотый раз. Слушай, знаю, как это звучит. Будто я… Будто не понимаю. Но я понимаю. Дженни, мне очень жаль, что у вас не получается… Ну, вот так. Нормально.
Имоджен вздрагивает и прячет глаза. Ни к чему Лив знать, что дело совсем не в том, что у них с Эвереттом там получается или не получается. Что её мужу не нужен ребёнок — нормальный, обычный ребёнок. Да и она, Имоджен Рурк, тоже никогда не хотела иметь детей. И в общем и целом вся эта затея не вызывает ни отторжения, ни осуждения — даже самую капельку. Ведь это всего лишь наука. Имоджен — учёный. И уже десять лет она под началом собственного мужа изучает клонирование. И, разумеется, вынашивать драгоценный плод своих — и Эверетта — трудов она не могла бы позволить никому другому. Это заставило бы их раскрыть свои планы третьему лицу. А в их деле главное — конфиденциальность.
Поэтому она врёт всем, включая свою единственную подругу. Все убеждены, что тринадцать лет бесплодного брака — не выбор, а трагедия. И все сочувствуют, даже Лив вот теперь с трудом скрывает, что у неё дрожат губы. Всё-таки она слишком… мягкосердечна, пожалуй, для работы в «Rourke Industries». Но, наверное, именно за это Имоджен её и любит.
— Я в порядке, — ровным голосом произносит Имоджен. — Не стоит волноваться. Какая разница, каким путём будет зачат этот ребёнок?
Оливия слабо улыбается.
— Да, наверное, ты права. И что теперь? Подготовка? Курс гормонов?
— Угу, — Имоджен снова разворачивается к монитору, — а в декабре планируем подсадку. Надеюсь, всё получится. С первого раза.
— Конечно, получится! — сердечно восклицает Лив. — Не беспокойся!
Но Имоджен всё равно беспокоится: что, если она что-то упустила? Если расчёты окажутся ошибочными? В конце концов, то, что они собираются сделать, ещё никому не удавалось за всю историю генетики как науки. Но — Имоджен ухмыляется собственным мыслям — они с Эвереттом не просто какие-то сумасшедшие учёные. Он — гений, она — под стать. И Ла-Уэрта. Ла-Уэрта поможет там, где они могли бы ошибиться.
— Добрый вечер, леди, — дверь в номер открывается. Имоджен разворачивается на стуле, чтобы увидеть, как Эверетт привычно цепким взглядом осматривает комнату. Его глаза задерживаются на Оливии чуть дольше, чем позволяют приличия, и Имоджен становится неуютно. Лив тут же садится, поправляя перекошенную блузку, заправляет прядь длинных тёмных волос за ухо, густо краснеет. Имоджен вскидывает брови. — Надеюсь, я вам не помешал, — продолжает Эверетт как ни в чём ни бывало. — Я нашёл новую сотрудницу для службы безопасности… Вместо Колина, как вы понимаете.
Имоджен тяжело вздыхает, а Лив украдкой смыкает пальцы на груди — там, где, как хорошо знает Имоджен, спрятано распятие. Учёный-католичка, подумать только.
Колин был одним из лучших сотрудников службы безопасности «Rourke Industries». Ключевое — был. И если Лив по-прежнему верит, что его гибель была несчастным случаем, то уж Имоджен-то знает, почему его заставили навеки замолчать.
— Почему ты говоришь об этом нам? — спокойно спрашивает Имоджен.
— Душа моя, я вынужден просить вас обеих об одолжении, — Эверетт разводит руками. — Дело в том, что она ещё совсем девочка. У неё есть большая часть необходимых навыков, как вы понимаете, но… Боюсь, последние четыре года девочка провела не в самых лучших условиях. Мне нужен верный человек, в первую очередь. И уж вы двое сможете расположить её к себе так, как не удастся мне. Здесь нужен более тонкий подход.
— Сколько ей лет? Где ты вообще её нашёл?
— В отделении полиции Нью-Йорка, душа моя, — Эверетт тяжело вздыхает, — и ей всего девятнадцать. Девочка потеряла всю семью в ужасной автокатастрофе четыре года назад.
— Мне всё понятно, — прохладно кивает Имоджен. — Можешь на нас рассчитывать.
Оливия ничего не говорит. Слегка качает головой, будто не понимает, для чего Эверетту сдалась девчонка-сирота с проблемами с законом. Хотя, скорее всего, правда не понимает. В отличие от Имоджен. Но Лив привыкла не обсуждать приказы Эверетта — те приказы, что он так умело маскирует под просьбы.
Наступившее лето обещает быть долгим.
* * *
Все надежды Рурка — в болезненно худой смуглокожей девочке с огромными испуганными глазами. И с кривой дерзкой улыбкой. За нахальностью прячет испуг, за хамством — боль, за нервным смехом — слёзы. Имоджен не умеет быть такой понимающей и чуткой, как Оливия, зато Имоджен сможет объяснить Лейле Сети, что к чему, как только та перестанет воспринимать их в штыки. И именно для того, чтобы Лейла подпустила её к себе, и нужна Оливия. Лив отвечает на каждую грубость мягкой улыбкой. Лейла из раза в раз округляет глаза и начинает хамить ещё активнее, будто проверяет границы дозволенного. А Лив словно никаких границ и не ставит, и это бесит Имоджен. Того и гляди — Лейла усядется им обеим на головы и свесит тощие ноги. Собственно, к исходу третьей недели это и происходит — когда Имоджен и Оливия находят пьяную Лейлу в столовой «Элизиума». Бог её знает, как она вообще осталась жива после такого количества выпитого, но, завидев их двоих, она принимается осыпать их оскорблениями. Имоджен пропускает всё мимо ушей — мозг вылавливает отдельные слова о «грёбаных няньках» и о том, что они лезут ей в душу. Это почти смешно — Имоджен никому ни в какую душу не лезет. А вот Оливия… Оливию это всё задевает, по всему видно. Стоит ровно, сжав ладони в кулаки так, что костяшки пальцев белеют. Вдыхает глубоко. Задерживает дыхание. Выдыхает резко и рвано. А потом подходит к Лейле и наотмашь бьёт её по лицу. Может, так и нужно было. С самого начала. Показать ей силу. Дать понять, что она здесь не для того, чтобы с ней нянчились. Лейла затыкается на полуслове и дрожащими пальцами касается следа от ладони на щеке. На следующий день Имоджен приходит в комнату к Лив и видит, что Лейла сидит на полу у кровати, положив голову на колени Оливии. Дело сдвигается с мёртвой точки.* * *
Лейла называет Оливию уменьшительно-ласкательным именем, а к Имоджен упорно обращается «доктор Рурк». Имоджен не против. Субординация — это хорошо, особенно в их деле. Иногда Имоджен думает, что лучше бы и Лив так её называла, но даже она признаёт, что их отношения с Лив далеки от «докторов» и прочих официозов. Имоджен кажется, что Лейла её ненавидит. Лив утверждает, что это ерунда, что всё надумано, но Имоджен продолжает ловить на себе неприязненные взгляды Лейлы. Разумеется, она не обязана её любить. Но ненавидеть её вроде как тоже не за что. — Мне кажется, она влюблена в моего мужа, — в порыве откровенности сообщает она Оливии. — А кто не влюблён? — пространно замечает Лив, не отрываясь от чертежа. — Я имею в виду, все его боготворят. Ты давно видела, как на него смотрят женщины в «МАСАДе»? Да и не только женщины. Она коротко смеётся, но её смех кажется Имоджен каким-то нервным. Наигранным. — А ты? — голос становится холоднее на несколько градусов, и за это Имоджен становится стыдно. — Дженни, — Оливия кладёт карандаш на стол и разворачивается, — я глубоко уважаю Эверетта и восхищаюсь тем, что он делает. Так же, как и все остальные. Это всё. Припечатывает своим «это всё», ставит точку в разговоре, а Имоджен вдруг чувствует себя не уважаемой всеми супругой Эверетта Рурка, не доктором с мировым именем, не человеком, с чьим мнением все здесь считаются, — а всего лишь ревнивой дурой, придумавшей себе невесть что.* * *
— Мы перебираемся в «Небожитель», — говорит Лейла за ужином. Эверетт уехал в «МАСАДу», оставив «Элизиум» в полном распоряжении Имоджен. И ещё Оливии с Лейлой, разумеется. Но в последние недели Имоджен слишком часто напоминает себе, что всё здесь принадлежит её мужу — и ей. Будто пытается себя в этом убедить. — Эверетт ничего мне не говорил, — возражает она. — А, да? — Лейла опускает глаза в тарелку. — Ну, может, я не так поняла. Или он имел в виду только меня? Ой, надеюсь, что нет. Мне было бы так одиноко там. Я… Я вроде как привыкла к… — Она коротко стреляет взглядом в Лив и краснеет. — К вашей компании. Имоджен прекрасно понимает, что это значит: она привыкла к Лив. И даже, возможно, привязалась к ней. Но Имоджен тут ни при чём. И это прекрасно. Лейла действительно неправильно поняла — в «Небожитель» она отправляется вдвоём с Оливией. Имоджен противопоказаны такие перепады температуры, а значит, ей нельзя покидать северную часть острова. За время их отсутствия Имоджен окончательно убеждает себя в том, что ей всё привиделось. И ненависть Лейлы, и влюблённость Лив в Эверетта — всё это оказывается сущей ерундой. Одиночество промывает мозги, напоминает, что она должна быть выше страстей и эмоций, что у неё есть цели — у них есть цели. У неё и Эверетта.* * *
— Как «уехала»? — Имоджен буравит Эверетта взглядом, не понимая, как Оливия могла покинуть её в такой ответственный момент. — Куда? — Домой, в Колумбию. Душа моя, не нервничай. Она сказала, какие-то проблемы с её братом. Обещала навестить тебя в Лондоне, как только ты устроишься. Имоджен пугается собственных эмоций — гормоны, которые она принимала на протяжении последних недель, явно не пошли на пользу её обычной невозмутимости. Иначе почему сама мысль о том, что Оливии не будет рядом после подсадки плода, приводит в такое бешенство? Эверетт подносит её пальцы к губам и целует, бормочет что-то успокаивающее, но отчего-то его слова только злят ещё больше. Скорее бы кончилась эта эпопея с вынашиванием плода!* * *
Когда ужасы первого триместра остаются на Ла-Уэрте, когда Имоджен в полном одиночестве приезжает в их с Эвереттом давно пустующий дом в Лондоне, когда ребёнок впервые шевелится в её утробе — всё меняется. В одно мгновение. Едва ей кажется, что вот это ощущение в животе — неправильное, что с ним, с её мальчиком, что-то может случиться, мир Имоджен Рурк переворачивается с ног на голову. Она напоминает себе — и напоминает жёстко — что это даже не… не ребёнок в привычном понимании слова, что это генетическая структура, искусственным образом усовершенствованная и подсаженная в неё для развития. Но это не помогает. Существо внутри не может выжить без неё, без Имоджен, а Эверетт уже сделал всё, что должен был. Теперь это её ребёнок. Не плод, не клон, не создание. Её сын. Не от её крови, но от её плоти. Будет от её плоти. И становится страшно — по-настоящему страшно за то, что Эверетт хочет сделать с её сыном. Все цели и задумки перестают казаться правильными. Всё ради науки? Да чёрта с два! Всё ради её ребёнка. Имоджен обещает себе, что не позволит экспериментировать над тем, кому она даст жизнь. И чем больше времени проходит, тем больше идей Эверетта она подвергает сомнению: в конце концов, многое из того, что он задумал, — аморально. Большая часть. Да почти всё! Имоджен изнывает от желания рассказать кому-то о том, что поняла. Но не с кем — от Оливии по-прежнему ни весточки. А больше у неё никого и нет — кроме Эверетта, с которым, конечно, она ничего не станет обсуждать, потому что теперь муж кажется ей сумасшедшим. И кроме ребёнка под её сердцем. В начале июля Эверетт приезжает в Лондон. Имоджен с трудом выносит его вид. Сейчас хочется ненавидеть его за то, на что он хочет обречь её сына. И эта ненависть даётся ей так легко, что становится страшно. Единственная польза от его приезда — он привозит с собой письмо от Оливии. — Она отправила его на Ла-Уэрту, — недовольно бормочет Эверетт. — Забыла, видимо, что ты в Лондоне. Но ничего. Я привёз сам. И взял на себя смелость ознакомиться с содержанием. Ты же не против, душа моя? Я должен был удостовериться, что это письмо тебя не огорошит. Имоджен почти не слушает его, жадно пробегая глазами по строчкам. «Дорогая Дженни, Прости, что я так долго не писала. Ники попал в крупную передрягу, и мне пришлось потратить немало сил, чтобы вытащить его. Только представь себе — а ведь я младшая, всё должно быть наоборот! Я надеюсь, что у тебя и ребёнка всё хорошо. Пожалуйста, напиши мне, как проходит твоя беременность. Я страшно волнуюсь. И я бы очень хотела быть рядом с тобой — и сейчас, и когда ты будешь рожать. Но, к сожалению, я не смогу. Дженни, кое-что случилось. Я бы не хотела рассказывать всё это в письме — мне не хватило бы никакой бумаги. Но, если вкратце, я встретила кое-кого, и из этого могло бы что-то получиться. Мне хотелось бы сказать, что я следую твоим советам и не тороплюсь с выводами, но дело в том, что я жду ребёнка. Не представляю себе, как сообщить Эверетту, что в ближайшие месяцы я не смогу вернуться к работе! Рассчитываю на твою помощь. Может быть, тебе удастся сказать ему об этом так, чтобы он не вышел из себя. Мой ребёнок должен родиться в январе. Думаю, ближе к концу месяца. Я вернусь на Ла-Уэрту, как только смогу, но сейчас не хочу даже думать об этом. Надеюсь, ты меня понимаешь. Пожалуйста, напиши ответ так скоро, как сможешь. Мне очень тебя не хватает. С любовью, Лив». — Так безответственно с её стороны, — Эверетт брезгливо поджимает губы. — Она пользуется нашим расположением, никаких сомнений. — Она молодая женщина, — с давно позабытой мягкостью возражает Имоджен. — И, очевидно, влюблена. Это так прекрасно! Представь себе, Эверетт. Наши с Оливией дети будут расти вместе. И станут лучшими друзьями. Разве может быть что-то лучше? Эверетт качает головой и кладёт руку на выпуклый живот Имоджен. — В твоей утробе нечто большее, чем просто ребёнок, душа моя. Не забывай об этом. Очевидно, гормоны притупили остроту твоего ума. Имоджен не находит в себе сил ударить его — хотя руки прямо чешутся.* * *
— Ты не привезла свою малышку, — ворчит Имоджен, порывисто обнимая Оливию. — И остригла волосы. Что с тобой, Лив? Оливия вздрагивает, закусывает губу и качает головой. — Э… Эстелла ещё слишком маленькая для таких путешествий. Прости, я оставила её с Ники. Думаю, так будет лучше, Дженни. Детям… Детям не место на Ла-Уэрте. — Тут ты права, — Имоджен вздыхает и жестом указывает Оливии на широкий диван. — Чай? Кофе? Оливия кивает, и Имоджен так и не понимает, чай или всё-таки кофе. Но это неважно — она просит дворецкого принести и то, и другое. Лив не просит показать Алистера. А Имоджен очень хочется познакомить подругу с полугодовалым сыном. И разговор не клеится совсем — у них никогда такого не было, даже в те моменты, когда Лив безумно раздражала своим неуёмным оптимизмом. Сейчас Имоджен думает, что это были самые лучшие моменты в их отношениях. — Как там Лейла? — неловко спрашивает Имоджен. Лив пожимает плечами. — Я ещё не была на Ла-Уэрте. И запретила ей навещать меня. Она очень хотела. Пишет, что скучает. Я… Я тоже по ней скучаю. Но по тебе скучала сильнее. Дженни, я… — Лив, я должна тебе кое-что… — Оливия? — Откуда, во имя всего святого, взялся Эверетт? Он совершенно точно должен быть на другом конце света! — Не знал, что ты собираешься нас навестить. В его голосе — холод, такой, что даже Имоджен становится неуютно. А Лив гордо вскидывает голову — остриженные тёмные пряди упруго подпрыгивают — и смотрит на него так, будто может убить взглядом. Будто хочет этого. Но когда она открывает рот, голос у неё совершенно спокойный, интонации — деловые, будто они не в гостиной лондонского особняка Рурков, а на очередном совещании. — Мой декретный отпуск заканчивается через две недели, мистер Рурк. Я хотела навестить подругу, прежде чем вернуться к работе. Мистер Рурк? Что-то новенькое. Лив годами звала Эверетта по имени. — Разумеется, — невозмутимо кивает Эверетт. — Ты вправе делать всё, что тебе заблагорассудится, пока не вернёшься к исследованиям. Надеюсь, это произойдёт в самое ближайшее время, Оливия. Лив пожимает плечами — а Имоджен кажется, что её передёргивает. — Я приехал с Лейлой, — Эверетт улыбается фальшиво радушно, обращаясь к Имоджен. — Подумал, тебе не помешает компания, душа моя. А ты и так не одна. Что ж, втроём вам будет веселее. Лейла не отлипает от них ни на минуту, и Имоджен снова кажется, что она её ненавидит. И тогда она решает — обязательно, помимо всего прочего, нужно предупредить Лив по поводу Лейлы. Когда они встретятся в следующий раз. Потому что сейчас у них ни на мгновение не возникает возможности поговорить тет-а-тет. Но следующий раз наступает только ещё через год.* * *
— Я умираю, Лив. Оливия вздрагивает и роняет кофе на чертёж. Имоджен говорит ей всю правду с порога, едва ворвавшись в её комнату в «Элизиум», сразу с самолёта. — Джен… — Тише, — Имоджен вскидывает руку, и Оливия послушно закрывает рот. По смуглым щекам Лив текут слёзы, и от этого у Имоджен сжимается сердце — почти так же сильно, как когда она поняла, что оставит своего мальчика на попечение его создателя, будь Эверетт Рурк трижды проклят! — Это всё гормоны. Искусственное введение спровоцировало опухоль. Мне осталось несколько месяцев, самое большее — год. — Мы… Мы… Мы должны что-то сделать! — Имоджен видит, как Лив привычным жестом сжимает распятие на груди. — Нет, ты не можешь просто… Дженни, не говори так. Мы тебя вылечим. У Эверетта столько всего, и… — И нет, — перебивает Имоджен. — Ничего нельзя сделать. Он… Он пытался. Но недостаточно активно, мысленно добавляет она. Она подходит к столу Оливии, смахивает капли кофе с чертежа и берёт в руки карандаш. Воровато оглянувшись в ту сторону, где, как она хорошо знает, расположена камера, рисует почти забытые символы — их с Лив секретный язык, на котором они, смеясь, писали друг другу записки, сидя в банкетном зале «Небожителя». Тогда это был способ вести беседы, не предназначенные для вездесущего Эверетта — маленькие женские секретики. Что-то из того времени, когда Имоджен была ещё по-настоящему живой женщиной, а не роботом, которым её сделал муж, филигранно промыв мозги. А сейчас это единственный путь к спасению Алистера. И всего мира. «Не доверяй моему мужу. Его необходимо остановить. Я сделаю всё, чтобы после моей кончины у тебя остались сведения, способные помочь, но я боюсь, что этого будет мало. И что бы ни случилось, не верь ни единому его слову». Оливия кивает и яростно стирает послание с мокрой от кофе и её слёз бумаги. «Я всегда буду рядом», — приписывает Имоджен поверх стёртого текста. И она выполняет это обещание, но совсем не так, как хотела бы.
