What about Us

       — Я глубоко уважаю Эверетта и восхищаюсь тем, что он делает. Так же, как и все остальные. Это всё.       Прости её, Господи, за это: и за чувства к Эверетту Рурку, далекие от профессиональных, и за ложь в лицо лучшей подруги.       Оливия не знает, когда это началось. В какой момент девичий восторг гениальным учёным, её начальником, перерос в… это. В безумие. В одержимость. В отвратительно желанные сны. В ложь. Ложь окружает Оливию со всех сторон, запутывает в своей паутине, душит ночами.       И что ещё хуже — в некоторые моменты Оливия думает, что всё это… взаимно.       Что во взгляде Эверетта — заинтересованность. Что в том, как сжались его пальцы на её талии, когда он осторожно подвинул её в сторону от чертежа, — страсть. Что в его голосе, когда он зовёт её по имени, — голод.       Оливия изо всех сил надеется, что ей только кажется, что воспалённый гормонами мозг выдаёт желаемое за действительное. А в ужасные мгновения, расчерченные ненавистью к себе, Оливия хочет, чтобы это всё было чем-то большим, чем её фантазиями.       Она продолжает делать вид, что всё в порядке, что её не разрывает изнутри, и лжёт всем на свете — себе в первую очередь — что это пройдёт, потому что это неправильно. Молится перед сном, чтобы её отпустило, чтобы всё прошло, но не проходит, не проходит, не проходит…       За это стыдно перед всеми: перед своими амбициями, похороненными под этим сумасшествием; перед Эвереттом, который в первую очередь её руководитель, давший ей, молодому специалисту, шанс проявить себя; перед Дженни, с таким непередаваемым выражением спрашивающей, что Оливия чувствует к её мужу; даже перед Лейлой, — хотя та ещё не успела возложить на Лив таких надежд, каким не суждено оправдаться.       И Оливия решает, что именно на Лейле сейчас ей необходимо сосредоточиться. Чтобы хотя бы отвлечься.       Хотя это не очень-то и помогает. Точнее, не помогает совсем.       

* * *

              — Зачем? — спрашивает Лив у Эверетта, когда он сообщает, что она вместе с Лейлой отправляется в «Небожитель».        — Лейле нужно поменять обстановку, — он пожимает плечами; безупречно подобранный пиджак натягивается так, что Оливия вздрагивает. — Да и тебе давно нужен отдых. Я бы отправил вас втроём, но ты же понимаешь, Имоджен сейчас лучше оставаться здесь, учитывая то, что ей предстоит. А ты заодно сможешь проследить, как продвигается строительство нового крыла. Я могу на тебя рассчитывать?        — Я же не… Я в этом не разбираюсь, Эверетт.        — Ни за что не поверю, что Оливия Монтойя в чём-то не разбирается, — подначивает он. — Ты справишься. Я в тебя верю.       Оливия нервно сглатывает и кивает — после таких слов она действительно готова справиться со всем, что он ей поручит.       

* * *

              — Ливви, почему доктор Рурк не может относиться ко мне так же, как ты? — наивно спрашивает Лейла, вручая Оливии огромную чашку.        — Дженни очень тяжело сходится с новыми людьми, — просто поясняет Оливия, обжигая язык горячим кофе. — Она и меня поначалу недолюбливала. Недолго, правда, так что, я думаю, это скоро пройдёт, Лейла. Не забивай себе голову.       «Но Дженни не думала, что я влюблена в её мужа. Какая ирония». Оливия невесело усмехается своим мыслям. Недели в «Небожителе» тянутся — просто невыносимо — и в компании Лейлы, конечно, весело, но ей не хватает Дженни с её спокойствием. Лейла уж слишком шебутная и подвижная. И эмоциональная: кто бы ещё мог так бурно реагировать на ванную с джакузи? Кроме самой Оливии, разумеется, когда она впервые столкнулась с такой роскошью.        — Мистер Рурк замечательный, — произносит Лейла, по обыкновению перескакивая с темы на тему. — Я так благодарна ему за… за всё, но за тебя — больше всего.        — Знаешь, Лейла, — медленно произносит Оливия, — ты, главное, не скажи, что он замечательный, при Дженни. Любви к тебе ей это не прибавит. Уж поверь.       Лейла грустно вздыхает и снова меняет тему.       

* * *

              — Я, по-моему, видела яхту мистера Рурка! — Лейла влетает в холл «Небожителя», где Оливия буравит недовольным взглядом свои записи. Что-то не сходится. — Представляешь, Ливви, он решил нас навестить! Без предупреждения!        — Непохоже на него, — замечает Оливия. Всё-таки в некоторые моменты Лейла слишком уж эмоциональна — куда ей в службу безопасности, если собственные чувства под контролем держать не умеет?        — Но я точно уверена, что это он, — возражает Лейла. — Брось ты свои записки. Пойдём на пляж.        — Мне нужно…        — Работать, бла-бла-бла, — перебивает Лейла. Оливия раздражённо ведёт плечом. — У тебя ничего не получается, потому что ты постоянно работаешь. Ну давай, Ливви. Пойдём.       В этот момент раздаётся оглушительное жужжание перфоратора, и Оливия думает, что, может, действительно, стоит немного отдохнуть. В условиях стройки работать почти невозможно.        — Я за купальником, — бормочет она, поднимаясь с кресла.       Лейла издаёт восторженное восклицание, и Оливия не может сдержать улыбку от её неподдельной радости. Может, будущий офицер службы безопасности из Лейлы пока никакой, но заряд позитива она обеспечивает только так.       Только чуть позже, уже на пляже, Оливия сопоставляет факты и думает, что это всё-таки было не такой уж хорошей идеей — если Эверетт действительно едет сюда… И едва эта мысль проносится в разморенных солнцем мозгах, позади раздаётся деликатное покашливание.        — Рад видеть, что вы отдыхаете, леди.       Лейла вспыхивает, когда Эверетт называет её «леди», а Оливия — когда он скользит взглядом по её обнажённой коже.        — Эверетт, — максимально ровным голосом произносит она, подавляя порыв потянуться за полотенцем и прикрыться. — Ты не предупреждал, что навестишь нас.        — Решил удостовериться, что вы выполняете моё поручение. Вижу, всё идёт хорошо, — он убирает со лба прилипшую прядь волос и улыбается; у Оливии низ живота сводит судорогой. — Немного отдохну и присоединюсь к вам за ужином. Обсудим кое-что. А пока — развлекайтесь.       Вопреки обещанию, на ужин он не приходит. И Оливия не знает, радоваться этому или огорчаться.       Когда она готовится ко сну, в дверь её номера раздаётся стук. Наверняка Лейла — она часто приходит к ней на ночь глядя, врываясь в комнату облаком боли и оставляя снаружи жизнерадостность: ей по-прежнему снятся кошмары. Оливия привыкла к этому, но каждая ночь, когда Лейла не приходит, приносит облегчение — значит, ей понемногу становится лучше.       А за порогом стоит не Лейла, а Эверетт. Кажется, его нисколько не трогает, что на Оливии только ночная рубашка. Он прокашливается и ровным голосом произносит:        — Я проспал ужин. Могу я войти? Дело действительно важное.       Оливия пожимает плечами и впускает его. Кажется, крыша едет — Эверетт Рурк в её комнате, а на Лив даже нет белья.        — Я… Минутку.       Она быстро уходит в ванную и надевает халат — такой длинный, что его полы волочатся позади. И запахивает его так плотно, как только может.        — Это по поводу сыворотки, — Эверетт по-хозяйски устраивается в кресле у журнального столика. Впрочем, чему удивляться, он здесь действительно хозяин. — Хотел сказать тебе, что испытания показали… Из неё действительно можно вывести галлюциноген. Я пока не берусь сказать тебе, насколько он будет безвредным, но…       Оливия почти не слушает — радость оглушает, оставляя вместо учёного восторженную девочку. Это просто прекрасно — из эссенции, полученной из кристаллов, можно сделать то, что нужно ей. Средство, помогающее открыть границы сознания и заглядывать в прошлое и в будущее без вреда для мозга. Это будет большой прорыв — и это даст им шанс предостерегать катастрофы и катаклизмы задолго до того, как случится непоправимое. Возможно. Если Эверетт говорит, что первый шаг сделан, значит, за ним последует и второй. Эверетт никогда не останавливался на полпути — и она тоже не остановится.        — И твоё устройство… Как, кстати, продвигается проект? — Оливия вздрагивает, когда он задаёт этот вопрос.        — А… Сложно сказать. Я имею в виду, сейчас — сложно. Без этой гипотетической сыворотки. Но пока что, я думаю, я двигаюсь в правильном направлении.        — Хорошо. Предоставь мне отчёты, как только появится возможность. — Оливия кивает, и Эверетт, поджав губы, поднимается с кресла. Ей хочется спросить, что не так, чем он всё-таки недоволен, а ещё очень хочется, чтобы он ушёл и больше никогда не приходил в её комнату, вот так заставая врасплох. — Доброй ночи, Оливия. — Она встаёт, чтобы проводить его до порога, но у самой двери Эверетт вдруг оборачивается. — Твой шампунь. Что это?       От неожиданности вопроса Лив спотыкается об халат.        — Э-э… Я не знаю, что-то. Ники присылает мне, чтобы не забывала о доме.        — Ну, конечно, твой вездесущий брат, — с лёгким раздражением бормочет Эверетт, а потом вдруг тянется к её волосам и зажимает прядь между пальцами. — Этот запах меня преследует.        — Я… Я поменяю его, Эверетт. Я не знала, что тебя это раздражает.        — Раздражает, — он откликается эхом, будто не слышит, что она говорит. — Оливия…       В одно мгновение он стоит напротив, по-прежнему удерживая в пальцах прядь её волос.       В следующее — его губы врезаются в её с таким пылом, что Лив понимает: ей вовсе не казалось, что её чувства взаимны.        — Эверетт! — Оливия вырывается из его рук, ненавидя себя за то, что на самом деле вырываться не хочет. — Ты не… Так нельзя.        — Можно, — он делает к ней шаг, и Лив отступает назад.        — Нет. Пожалуйста, уходи. Я не… Мы не… Дженни…        — Не надо, — он зажимает ей рот ладонью, — не говори, Оливия. Всё, что ты сейчас скажешь, заведомо будет ложью.       Можно ненавидеть его за то, что он прав. И за то, что целует её снова и снова. И за то, что узел на поясе её халата оказывается не так плотно завязан, как она думала. И за всё остальное — за то, как под ним жарко, как он зарывается в её волосы лицом и жадно вдыхает их запах, за то, как он чередует нежность с грубостью, за всё, что говорит ей.       Да, можно его ненавидеть. Это было бы так просто.       Но Оливия не выбирает простой путь. Она ненавидит себя — за то, что откликается на каждое его движение. За то, каким правильным всё это кажется. За то, что выкрикивает его имя. И за то, что обещает себе, что это была минутная слабость и этого больше не повторится — и всё равно повторяется.       Оливия заболевает им. Клянётся каждый раз, что вот теперь-то точно был последний, а потом видит его — и всё. И Эверетт, как назло, не торопится возвращаться ни в «МАСАДу», ни в «Элизиум», ни хоть бы и к чёрту на рога. Объясняет Лейле, что хочет лично проследить за строительством. А потом вызывает Оливию в свой кабинет для обсуждения «неотложных вопросов» и берёт её прямо на рабочем столе.       Оливия хочет уехать, пока Лейла ничего не заподозрила. И пока она сама окончательно не сошла с ума.       И письмо от Николаса приходит как никогда вовремя.       

* * *

             Снова ложь. На этот раз — Эверетту. Что у Николаса проблемы, что она срочно нужна в Колумбии. И в этот раз лгать совсем не стыдно.        — Ливита? — Когда она врывается в их старый домик, Николас роняет на пол стопку книг. — Какими судьбами?       Оливия бросается старшему брату на шею. Не может объяснить ему, почему использовала выдуманные неприятности для того, чтобы сбежать домой хотя бы ненадолго. Или… Или надолго, если её подозрения подтвердятся.        — Не думал, что свидимся в этом году, — Ники взъерошивает её волосы, по-отечески целует в лоб и отступает на шаг. — Дай-ка посмотрю на тебя. Ты всё хорошеешь, Ливита.       Оливия хочет возразить, что она уже не маленькая девочка, что он мог бы давно перестать так её называть, но осекается, осознав, что именно маленькой девочкой ей сейчас хочется побыть.       И как только она собирается сообщить об этом брату, её рвёт на прогнувшийся от времени деревянный пол и на книги, до того оброненные Николасом.        — Думаю, я беременна, Ники, — и это первые слова, которые она говорит Николасу лично за последние пару лет.       

* * *

             Они не должны узнать. Ни Эверетт, ни тем более Имоджен. Поэтому Оливия использует то, что не была в отпуске уже несколько лет, и снова врёт, что проблемы Николаса требуют больше времени. Эверетт, разумеется, недоволен. Она почти видит, с каким выражением лица он пишет ей эти холодные письма. Но Оливия выполняет свою работу, исправно отсылает ему отчёты и чертежи и изо всех сил молится, чтобы он не вздумал навестить её в Колумбии.       К счастью, у него достаточно дел и без этого.       Натягивая футболку на пока ещё небольшом животе, Оливия рассматривает себя в зеркало. Ники говорит, что беременность красит её — Лив с отвращением думает, что он прав. Красота. Наверное, именно это привлекло Эверетта. Ведь блестяще умная, во всех отношениях совершенная женщина у него уже есть — Дженни. И он её предал. Но плохо другое — то, что её предала Оливия. И она не знает, сможет ли не предать её ещё раз.       Лив опускает веки, проводит ладонью по длинным волосам, вспоминая, как Эверетт восхищался ими, как утыкался в них носом и бормотал что-то невероятно пошлое, и от этих воспоминаний у неё слабеют колени. Оливия распахивает глаза, недоверчиво глядя на своё отражение — как можно теперь об этом думать?       От самой себя становится мерзко.       Оливия хватает с полки охотничий нож Ники и рваными движениями с трудом обрезает волосы почти под корень.       

* * *

              — Эбигейл — очень английское имя, — недовольно говорит Николас, обтирая полотенцем скользкое от крови тельце новорожденной племянницы. Ники сам принял роды, потому что Оливия вообще не выходила из дома в последние месяцы; благослови Господь Николаса и его военное прошлое, хотя, конечно, нельзя так думать: Бог не может одобрять войну. — Ты хочешь всему миру заявить, что её отец — поганый англичанишка?        — Её будут звать Эбигейл Эстелла, — упрямо повторяет Оливия, впрочем, не чувствуя в себе сил спорить. Эстелла — потому что отныне у Оливии новая путеводная звезда, за которую она костьми ляжет, но не отдаст ни Эверетту, ни кому-либо ещё. А Эбигейл — действительно потому, что её отец — англичанин. Время в укрытии отрезвило Оливию, но в этот момент она ощущает, что должна таким образом отдать дань благодарности Эверетту хотя бы за то, что теперь у неё есть ребёнок. Слишком сентиментально, пожалуй, но об этом Лив будет думать позже. — Мы будем называть её вторым именем. Я так хочу.        — Только ты, едва разродившись, можешь перечить, — ворчит Николас. — Отдыхай, Ливита.       Оливия не возражает: ей действительно нужно немного отдохнуть, прежде чем снова бросаться в пучину лжи — на этот раз для того, чтобы защитить свою дочь.       

* * *

              — В ней нет решительно ничего английского, — замечает Ники, разглядывая спящую Эстеллу, — настоящая Монтойя. И будет таким же воином, как её дядюшка, да? — Оливия усмехается: новая роль сделала из Николаса совершенно другого человека. Впрочем, это касается не только его. — Кому ты там пишешь?        — Дженни, — поясняет Оливия, отрываясь от письма. — Пишу, что не смогу её навестить, потому что жду ребёнка. Никто не должен знать, что я приехала сюда беременной. Ради безопасности Эстеллы, Ники.        — Умно, — кивает Николас. — Давай, я отправлю. Какой там в Лондоне адрес?        — Отправь его на Ла-Уэрту.        — Но тогда твой Рурк наверняка его прочитает, Ливита.       Оливия вспыхивает, когда Николас называет Рурка «её». Он не её.        — Вот именно. Прочитает. Это нам и нужно.       

* * *

             Оливия приезжает в Лондон спустя несколько недель после рождения её ребёнка — во всяком случае, согласно еë лжи. Один только Николас знает, что Эстелле уже семь месяцев. И что разлука с дочерью разбила Оливии сердце.       Дженни выглядит плохо. Бледная, осунувшаяся и сонная. Конечно, ведь она родила совсем недавно — но всё-таки что-то в её внешности настораживает, будто эта усталость неестественная. Ненормальная. Тем более, что она сама говорит, что Алистер — очень спокойный мальчик.       Оливия долго смотрит на ребёнка Дженни и с трудом подавляет желание рассказать, что у Алистера есть старшая сестра.       Но это разбило бы Имоджен сердце.       И Эверетт, к счастью, ведёт себя с ней преувеличенно холодно. Разумеется, злится: он ведь думает, что она нашла другого мужчину и даже родила от него. Слава Богу. Пусть так и думает.       А вот в Лейле за время их разлуки не поубавилось жизнерадостности ни на унцию. Будто ничего не изменилось, будто прошло не почти полтора года, а всего пара дней.       И это совсем не облегчает тоску Оливии по дому и дочери. Однако она знает, что просто не может уйти — в конце концов, она должна обеспечить Эстелле будущее.       Жаль только, что так и не получается поговорить с Дженни наедине.       

* * *

             Оливия больше не пренебрегает положенным отпуском и при любой возможности навещает Ники и Эстеллу. Первые шаги дочь делает под наблюдением Николаса; ему она говорит свои первые слова. Это разрывает изнутри и заставляет рыдать ночами в подушку, и понимание того, что в следующий приезд Эстелла снова не узнает мать, почти подталкивает Оливию к тому, чтобы всё бросить.       Она думает об этом слишком часто. Пока Дженни, наконец, не приезжает на Ла-Уэрту.        — Я умираю, Лив.       Всего три слова, сказанные так равнодушно, разбивают в Оливии всё. Пробивают с таким упорством выстроенные щиты, выворачивают наизнанку всё её существо.       Но даже это не так сильно бьёт по ней, как то, о чём её просит Дженни. Не доверять Эверетту. Остановить его. Остановить… что?       Дженни ничего не говорит и больше не поднимает эту тему. Опухоль в животе меняет её, искажает её тело, как если бы она снова была беременна — но Дженни до последнего отказывается принимать более сильные препараты, не позволяя затуманить транквилизаторами свой мозг. Оливия старается быть рядом, позволяет ей впиваться ногтями в свою ладонь, когда её скручивает от боли, убирает с её лица слипшиеся от пота волосы, когда её рвёт кровью, и впервые в жизни напивается, когда Имоджен уезжает в Лондон, чтобы умереть на родине.       

* * *

             После похорон Оливия находит флешку, оставленную ей Имоджен. На флешке нет ничего, кроме запароленного архива, и уже на Ла-Уэрте у Оливии уходят долгие недели, прежде чем удаётся разгадать пароль.       И то, что она находит в архиве, переворачивает мир с ног на голову.       Механизм «Омега»… Проект «Янус»… День Тау… Во имя всего святого! Оливия не верит в то, что планы Эверетта — не «лучший мир», а что-то более… амбициозное. Что главное для него — не сам мир, а то, что он будет стоять во главе собственноручно устроенного мироздания.       Сначала Оливия думает, что, в общем-то, в этом нет ничего плохого. В конце концов, кто, если не он?       А спустя ещё несколько недель Эверетт приезжает в «Элизиум», и она позорно отдаётся ему прямо в столовой, едва Лейла уходит спать.       И в этот момент Оливия наконец-то выбирает простой путь — ненавидеть его. За то, что он не уважает память своей жены, самой замечательной женщины, которую Оливия когда-либо знала. Она знает, что сама ничем не лучше, но ненависть к нему наконец-то оказывается сильнее любви.       И Оливия решает, что не хочет, чтобы её дочь жила в мире, созданном этим человеком.       Как только Эверетт уезжает обратно в «МАСАДу», Лив приходит к Лейле.        — Я должна спросить тебя. Ты мне доверяешь?       Лейла смотрит на неё долгим пронзительным взглядом, прежде чем ответить:        — Конечно, Лив. Всегда.