What about Us

      Звуки.       Звуки преследуют Лейлу по ночам. Все самые страшные моменты её жизни отпечатались в памяти только звуками. Жуткий визг Сабины, когда она сломала ногу, неудачно упав с велосипеда: перелом был открытый, и, наверное, это выглядело отвратительно, но Лейла только помнит, как сестрёнка ужасно плакала. Крик матери, когда она заявила отцу, что забирает детей и уходит. Странные рыдания отца — Лейла не думала, что этот мужчина способен так искренне плакать. И даже то самое страшное утро в её жизни отпечаталось в памяти лишь визгом тормозов и скрежетом металла.       Воем сирен.       Писком приборов в больнице.       И всем тем, что было потом. Шумом в ушах после первой дозы героина. Только после первой — остальные она не помнила. Пьяным бредом, нашёптываемым на ухо тем парнем, который прижимал её своим телом к заплёванному асфальту в подворотне. Звуком битого стекла, когда она дотянулась до пустой бутылки. Бульканьем крови из горла.       И оглушительной тишиной камеры.       Лейла не помнит, как выбралась. Знает только, что вляпалась на этот раз по-крупному, и все эти отдельные слова — «самозащита», «состояние аффекта» — не вызывают никакой реакции.       Сквозь глухой кокон доносится незнакомый голос. Мужской. Добродушный.       Кто-то обещает ей, что у неё будет другая жизнь. Лучшая. Но она знает, что никакой другой — и тем более «лучшей» — жизни просто больше не может быть.       Визг тормозов — скрежет металла — «тише, мышка, не дёргайся» — предсмертный хрип.       А этот мужчина в совершенном костюме-тройке отточенным движением поправляет пуговицу на жилете и говорит так мягко и непривычно ласково — Лейла годами не слышала таких интонаций, — что она вообще не может уловить сути. Только слушает завороженно этот голос, будто идёт на свет в конце туннеля.       Соглашается на всё.       Даже толком не понимая, на что именно.       

* * *

             Лейла Сети никогда не думала, что такие люди существуют.       Такие, как мистер Рурк.       И как Ливви.       И как тот добрый доктор, к которому её привёл мистер Рурк, едва самолёт приземлился на Ла-Уэрте. Как тот добрый доктор, который обеспечил её нескончаемым запасом диазепама. Это, конечно, не героин, но тоже помогает.       Но, конечно, это происходит не сразу. Диазепам и Ливви, в смысле. А вот мистер Рурк, с его отеческими интонациями и такой искренней обеспокоенностью, занимает мысли Лейлы моментально.       Конечно, она злится, когда он оставляет её на попечение своей равнодушной жены и её подруги. Лейла совсем не хочет проводить время в компании этих женщин. Одна лезет с преувеличенным участием, вторая смотрит на неё, будто на грязь под ногтями.       Иногда Лейла спрашивает себя: а что она, собственно, здесь делает? Не бывает так, чтобы добрые волшебники появлялись из ниоткуда и просто так спасали заплутавших сирот из пучины отчаяния. В сказках, конечно, бывает, но жизнь Лейлы Сети никогда не была сказкой.       А потом Оливия Монтойя со всей силы бьёт её по лицу, и оказывается, что кокон Лейлы был сделан из гипса, как тот бюст в холле «Элизиума», который она разворотила в первый день здесь.       И кокон разбивается в такую же мельчайшую пыль.       

* * *

             Когда все уезжают, Лейла остаётся наедине с мистером Рурком. И тогда выясняется, что всё вокруг — действительно сказка. Только вместо волшебства — наука. И мистер Рурк — не маг, а гений.       Он посвящает её в тайны острова с таким рвением — наверное, потому, что находит в Лейле благодарного слушателя. Лейла действительно жадно внимает каждому его слову, хотя не очень понимает всю эту научную терминологию. Только одно становится ясно: цель у мистера Рурка просто невероятная. Он убеждает её в том, что можно вернуть к жизни тех, кого давно нет. Что можно обратить вспять те моменты прошлого, которые заставляют жадно глотать чёртовы таблетки, чтобы хоть немного поспать. Что вот это всё — ещё не сказка, совсем нет. Сказка впереди.       И ради того, чтобы в неё попасть, нужно хорошенько потрудиться.       К этому Лейла готова.       Вот только очень скучает по Ливви.       

* * *

             «Ты спишь с ним?»       Лейла очень хочет задать Лив этот вопрос. Чтобы увидеть, как её щёки покрываются густым тёмным румянцем. Чтобы услышать ложь, так легко срывающуюся с её языка.       Потому что Лейла знает ответ. Когда-то думала, что такого уж точно быть не может, пока не получила подтверждение всем своим безумным догадкам. Пока не услышала его в раздающихся из столовой звуках.       В новых звуках, добавляющихся в список её ночных мучителей. Стоны, влажные шлепки тел, бьющаяся посуда.       Ради всего святого — только не Ливви. Ливви — образец целомудрия — даже при том, что вроде как нагуляла ребёнка от какого-то безымянного колумбийского мужчины. Ливви — преданная подруга покойной Имоджен Рурк. Ливви — блестящий учёный, наука на первом месте и вся остальная чушь.       Ливви — лгунья.       Спит с мужем женщины, которую называла лучшей подругой. И о которой всегда говорила с таким уважением — фальшивым, как оказалось. Лейла не знает, чего стоит дружба такой женщины, как Оливия Монтойя. Если стоит хоть чего-то.        — Ты мне доверяешь?       Нет.        — Конечно, Лив. Всегда.       Так Лейла оказывается втянута в паутину лжи Оливии. Сама не знает, для чего — просто не имеет понятия, что ей теперь делать и куда двигаться дальше.       

* * *

             Оливия строит козни против мистера Рурка. Двуличная, мерзкая сука. У Лейлы давно есть доступ ко всем камерам наблюдения на острове, и уж она-то знает, что Оливия трахается с мистером Рурком при каждой удобной возможности.       Лейла находит странное, больное удовлетворение в просмотре записей. Это неприятно — мало сказать, — это режет ножом, заставляет потом выть в подушку, но она продолжает смотреть. Убеждается, что Оливия врёт. Спит с человеком, под которого копает.       Под которого убедила копать Лейлу.       Лейла делает вид, что поддаётся этим убеждениям. Делает вид, что так же сильно хочет всё разрушить. Оливия врёт ей всё время — со своим этим фальшивым участием и псевдоискренними переживаниями. Когда мистер Рурк уезжает, Оливия постоянно находится рядом — постоянно строит какие-то планы, да ещё умудряется так себя вести, что Лейла ей почти верит.       Потом мистер Рурк возвращается, и Оливия меняется. Каждый чёртов раз. Воровато оглядывается, нервно сглатывает и активно жестикулирует, чуть подрагивающими пальцами убирает волосы за уши и отводит глаза, словно хочет спрятать взгляд от него.       И неизменно пускает его в свою спальню.       В эти моменты Лейла ненавидит её ещё сильнее — но ненависть странным образом смешивается с жалостью. И с любовью. Это никуда не делось — та связь, что возникла между ними в первые месяцы на Ла-Уэрте, напоминает о себе болезненными уколами в сердце, заставляет сочувствовать, когда Оливия плачет, что скучает по дочери.       Отдаёт безумием. Всё отдаёт безумием — диазепамовая улыбка Лейлы и больная страсть Оливии. Когда месяцы складываются в годы, а годы принимаются лететь с бешеной скоростью — будто можно уследить за ходом времени на Ла-Уэрте! — Лейла понимает, что эта страсть действительно больная. Что Оливия действительно хочет остановить мистера Рурка. Но и его она тоже хочет.       И когда приходит время разрушить планы Оливии, чтобы обезопасить сказку мистера Рурка — и её собственную сказку — Лейла долго не может решиться.       Но, в конце концов, решается.       На свою голову.       

* * *

             Мистер Рурк выглядит так, будто его ударили по голове. Но совсем недолго — всего лишь пару мгновений. Потом он прокашливается, вскидывает брови и холодно спрашивает:        — Это всё?       Лейла потрясённо отшатывается. То есть как — «это всё?» А этого недостаточно? Она рассказывает ему абсолютно всё о том, как Оливия собирала компромат на протяжении почти полутора десятилетий. А он… считает, что этого мало?        — Я услышал тебя, моя дорогая. Я сообщу тебе, что мы предпримем по этому поводу.       И он сообщает.       Не так скоро, как Лейла надеялась, но, когда это происходит, она думает, что лучше бы он вообще ничего не говорил. И лучше бы она смолчала.       

* * *

             Особенный помощник. Человек, которому он доверял бы больше остальных. «Особенный». Лейла может стать для него особенной.       Но какой ценой?       Она всё ещё пытается уговорить Оливию одуматься.        — Назад дороги не будет, ты ведь понимаешь?        — Дороги назад для нас нет уже давно.       Лив говорит это так просто, а слова вонзаются длинными иглами в мозги Лейлы: назад дороги нет. Время, когда в руках мистера Рурка будут все ресурсы для исполнения его — и её — мечтаний, неумолимо приближается.       И она нажимает на курок.       Дважды.       Ещё два новых звука в её забитом таблетками хранилище.       

* * *

             В конце концов Лейла перестаёт считать тех, кого пришлось заставить навеки замолчать.       Их оказывается слишком много — и на острове, и за его пределами. Людей, ставящих палки в колёса мистеру Рурку. Она слепо исполняет все его приказы, — становится откровенно похуй, скольких ещё придётся убить. По-настоящему она помнит только двоих: того парня в вонючей нью-йоркской подворотне и Оливию.       Ночные кошмары оставляют её в покое и возвращаются только тогда, когда мистер Рурк даёт ей самое необычное задание на её памяти.        — А вот эта, — Лейла с ужасом смотрит на одну из анкет, — мистер Рурк, это… Это же…        — Совершенно верно, моя дорогая. Это дочь Оливии, упокой господи её душу.       Эта фраза почти заставляет Лейлу нервно засмеяться.        — И что я должна делать?        — Встреть этих молодых людей. Притворись их гидом. Убедись, что они доживут до нужного момента. Ты ведь знаешь, какой опасной может быть Ла-Уэрта.       Лейла думает обо всех «несчастных случаях», произошедших с сотрудниками за последние годы.        — Но для чего?        — Они — ключ ко всему. Ключ к нашему будущему, моя дорогая.       Лейла почти хочет отказаться. Но, конечно, это всё ерунда.       Когда дата начала игры в гида приближается, мистер Рурк прощается с ней. В давно ставшей привычной манере — вжимая своим телом в кожаный диван в кабинете. Лейла наслаждается этим — с самого начала наслаждалась — но снова думает о том, что с Оливией он был другим. Совсем другим.       И прощание ничем не отличается от всего, что было до этого. Так же безупречно холодно, как мистер Рурк делает всё на свете.       

* * *

             Эти дети сводят её с ума.       Лезут, куда не надо. Будто стремятся к тому, чтобы Ла-Уэрта их убила.       И тут ещё Ирис. Интеллектуально-реагирующая что-то там. Лейла понятия не имела, что мистер Рурк создал нечто подобное… И придал своему изобретению облик давно покойной жены.       Это заставляет думать, что, возможно, у него были от неё ещё тайны. Неприятная мысль — Лейла упорно гонит её от себя, потому что уж она-то уверена: никому и никогда мистер Рурк не доверял так, как ей, и она доказала свою преданность.        — В глазах от вас двоится. Похожи, как две капли воды, — раздражённо отмечает Марикета, глядя то на Лейлу, то на Ирис.       У Лейлы падает челюсть, а Ирис — в точности Имоджен, ну как только мистер Рурк это сделал? — облетает её со всех сторон и сообщает, что они «похожи, словно родные сёстры».       Лейла пулей вылетает из ресторана и врывается в свой номер. Где-то на её компьютере были старые фотографии. Да где же… Куда можно было их так хорошо спрятать, лишь бы на глаза не попадались?..       Наконец она находит то, что искала. На фотографии — совсем юная, робко улыбающаяся Лейла, между отстранённой Имоджен и смеющейся Оливией. Лейла долго вглядывается в лицо умершей доктора Рурк и понимает, что чёртово устройство сказало правду. Сейчас Лейла действительно похожа на Имоджен — тот же разрез глаз, та же форма лица, даже губы один-в-один, только носы отличаются, да цвета волос и оттенки кожи разные. Жуткое сходство, которого Лейла никогда не замечала. Что это, годы?       И если присмотреться — Оливия тоже немного похожа на них. Правда, она была самой красивой из троих — конечно, серенькая Имоджен с типичной английской бледностью и мышиными волосами в подмётки не годилась яркой Оливии с её кофейной кожей и чёрными, как оникс, глазами. И дочь на неё жутко похожа — почти копия.       Значит, «ассоциировал»… «Использовал как прототип»… Внезапно вся близость с мистером Рурком кажется Лейле каким-то извращением.       Но это, конечно, ничего не меняет.       

* * *

              — Ты делала всё, чтобы защитить нас, — просто говорит Эстелла. С такой же открытой улыбкой, как у Оливии.       А мистер Рурк оставил её с этими людьми без каких-либо дальнейших указаний.       Лейла перестаёт понимать, что она делает. И, главное, зачем.       

* * *

             А потом он снова требует убить. Вот так просто.       Всех их, до единого. Тех, к кому Лейла невольно привязалась за всё это безумное время — самое безумное за двадцать лет на Ла-Уэрте. И неужели ей когда-то казалось, что всё самое странное — и страшное — давно позади?       Глаза распахиваются до боли, до стянутой кожи на лбу, когда запоздало приходит понимание, кем она стала. Кем её сделал мистер Рурк. Нет, на самом деле, это понимание крутилось поблизости годами — десятилетиями! — но она отказывалась это принимать. Наивная дурочка, ничем не лучше той, кому целую жизнь назад предлагали дозу героина за раздвинутые ноги, обещая, что это облегчит боль.       А боль так и не прошла, вопреки всему, чем её кормили долгие годы. Во всех смыслах.       И в этот раз Лейла Сети идёт другим путём.       Искупить свои грехи. Исправить ошибки. Изменить то, что сама сотворила — или хотя бы попытаться.       Заслужить прощение Оливии — ведь, кажется, они встретятся раньше, чем она думала.       И за мгновение до последнего вздоха Лейла понимает, что впервые за многие годы сделала правильный выбор.