Это всего лишь смерть

Я так и не ответил на твой вопрос о том, хотел ли я стать человеком... Однажды я был в Андах, и ко мне прилетела колибри. Смотрела на меня замерев. Ее крошечное сердце стучало как пулемет. И я подумал: «Как же это удивительно, так стараться каждый день, просто чтобы выжить... и всегда быть на грани смерти... И сколько же удовольствия приносит новый день». Только тогда я думал о том, чтобы стать человеком.

- Это всё ты нарисовал? - Вообще-то одна из моих работ висит в «Эрмитаже», но кому до этого есть дело?!Ты была там? - Я вообще-то нигде не была. - Я отвезу тебя. Куда захочешь. Рим, Париж... Токио.

***

Часовня Сент-Шапель на фоне красно-сливочных сумерек выглядит очень гармонично. Кэролайн не спешит заходить внутрь – ей нравится вдыхать в себя тонкий аромат цветов и любоваться высокими мраморными колоннами, от которых веет каким-то льдистым благородным холодом и спокойствием. Париж весной очень легкий – как тающие облака из рекламы творожка «Данон». Не самое живописное сравнение, но именно к живописи девушку сейчас тянет меньше всего на свете. Она поправляет сумочку на своем плече и садится на кованую скамью, поджимая под себя ноги. Здесь тихо и не так ветрено, как у пугающе старого Нотр-Дама. Несколько минут Кэролайн просто любуется видами, накручивая на палец прядь волос. А потом встает и поворачивается лицом к проезжей части, откуда ей машет рукой еще одна, не менее прекрасная блондинка. Кэролайн смеется и идет навстречу, размыкая объятия. Ребекка крепко обхватывает ее плечи, сжимая, и они стоят так не меньше минуты, и каждая надеется, что другая заговорит первой. В носу что-то щекочет, и Кэролайн, мягко отстранившись, отводит взгляд. - Прости, что опоздала, - говорит Ребекка, все еще не отпуская руки подруги. Девушка кивает. - Ничего страшного. Ребекка подхватывает ее под руку и ведет в часовню, где в столь позднее время нет ни единого человека. Они молча проходят по широкой зале, где стук их каблуков, отскакивая от стен, разлетается громким и в какой-то степени пугающим эхом. Кэролайн любит витражи и замысловатые картины, что украшают стены французских храмов, но это место – особенное. Глубокое. Здесь не пахнет ладаном и травами – здесь есть только запах вина и камня. А еще это место принадлежит кое-кому, и именно поэтому, и Ребекка и Кэролайн приходят сюда каждый раз, как только оказываются в Париже. Вот и сейчас. Они молча усаживаются на скамью и несколько минут просто смотрят перед собой. Возможно, это идиотизм – так сидеть и разглядывать пустоту, но по какому-то негласному правилу каждая из них понимает, что не выживет. Без этого – никак. - Знаешь, я помню, как Ник помогал с реконструкцией этой часовни в 1837 году. Ну как помогал – внушил лучшим архитекторам Франции этим заняться. Он очень любил ее. Сент-Шапель. Даже уезжал на некоторое время из Нового Орлеана. Ребекка замолкает, обрывая, почти съедая фразу. Теребит край своей блузки и держит слезы до последнего. Кэролайн кивает и опускает взгляд в пол. Долго молчит, подбирая слова, а потом отвечает: - Мне до сих пор кажется, что он нас надурил. Ну, знаешь, как он это умеет. Что на самом деле, он просто сбежал куда-то в Италию, и посмеивается там над нами сидя с бокалом виски в руках. - Я бы все отдала, чтобы так и было. 10 лет назад POV Klaus Я никогда не думал, что в Мистик Фоллс дышится так приятно. Да и вообще, что каждый глоток воздуха может отдаваться сладкой ломотой в теле – успел забыть. Да и зачем мне было хранить это в памяти, если я тысячу лет мог вообще не дышать. Кэролайн выходит из дома в пять. Закрывает двери и долго копается в сумочке в поисках ключей от машины. Находит спустя минуту и тут же роняет их, вместе с сумочкой, потому что видит меня. Я больше не вижу ее лица также четко, как раньше. Могу только предположить, что из эмоций там – страх и отвращение. Первое напрасно – не потому что я теперь безопаснее даже котенка, а потому что ей больше не смог бы причинить зло. Больше никогда. А второе… Ко второму я готов. Пусть испытывает ко мне отвращение, я же до последнего дня буду помнить, как она меня любила. - Здравствуй, Кэролайн. Фраза привычна, до ломоты, и, хоть я и не произносил ее уже целый год, мне кажется, что это самое теплое из всего, что я мог бы сказать. - Клаус. Мне интересно знать, что она видит, глядя на меня. Чудовище? Монстра? Или же, все-таки, человека, который дошел до грани из-за нее. Главное слово здесь – «человека». - Ты перекрасила дверь. Идеально. Да, Клаус. Идеально. После всего, через что ты прошел, после года залитого кровью и алкоголем, после самого главного поступка в жизни… Просто прийти и заметить, что она перекрасила дверь. Кэролайн молча смотрит на меня и не двигается. Хочется знать, о чем она думает. Хочется проникнуть к ней в голову и понять – за этот год, стала ли она другой. И как вообще смогла пережить все то, что я на нее обрушил. - Я не знаю, с какой ты целью здесь. Да и не хочу знать, Клаус. Просто я не позволю тебе к себе притронуться. И если захочешь причинить боль кому-то из моих друзей – я перегрызу тебе глотку. Я не могу не улыбнуться ее словам – знала бы она, как легко сейчас это сделать. Я не знаю, что говорить. У меня шумит в голове, и очень хочется присесть. Поэтому я не думаю, а просто произношу то, что должен. И ради чего я, собственно, приехал. - Я люблю тебя. Знаю, что жалко и хрипло, и что голос мой, как у израненного щенка, просто… Полнолуние. Будь оно неладно. Кэролайн смеется так горько, что я чувствую запах грозы в воздухе. А потом мотает головой и смело подходит ближе. Наклоняет голову. Я мысленно говорю ей принюхаться. Почувствовать. Уловить. Я мысленно прошу ее об этом, потому что признаться сам не могу, а она должна знать. Знать о том, что я сделал из чувства вины. - Знаешь, я тебе верю. Серьезно, Клаус. Ты любишь меня, наверное, так же сильно, как Ребекку. Именно поэтому она до сих пор с тобой, а не с кем-то любимым и добрым. И Кол с тобой, и Элайджа. Ты любишь их, и все они просто рядом. Навсегда. На тысячи лет. Заперты в золотой клетке из твоих признаний. Такие же глупые, как и я. Мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание от близости ее тела, от кремового цвета ее волос, от запаха смородины и зеленого чая. Мне так хочется прикоснуться к ней, что дрожат пальцы… Но я не могу… Она ведь сказала, что перегрызет глотку. - Кэролайн. Я поднимаю руку, и глажу воздух в сантиметре от ее щеки. И даже это заставляет ее отпрыгнуть от меня, как от чумного. - Уходи. - Кэролайн, прости меня, пожалуйста… Наверное, прежний я возненавидел бы себя за этот умоляющий тон. Прежний. Бессмертный. Синева ее глаз глубокая, как небо после дождя. Я купаюсь в ней, захлебываясь, теряя ориентир… И тут она выдыхает: - Через тысячу лет. - Что? - Подожди тысячу лет. И я прощу. А пока – я ненавижу тебя. Она говорит это очень серьезно, и мне не нужно слушать ее дыхание, чтобы понять, что она не врет. И это делает меня счастливым. То, что она готова дать шанс. Она садится в свою машину, а я иду к своей. Усаживаюсь на пассажирское сидение и закрываю глаза. - Ты как? – тихо спрашивает Ребекка и заводит мотор. - Хорошо. Я не вру. И мне не «нормально» и не «все путем». Именно хорошо. Так, как давно не было. Только щемит то место, где тысячу лет было мертвое сердце. Сейчас оно щемит и бьется. - Ты бледный, Ник. Может, заедем в больницу? - Некогда, милая. Сегодня полнолуние, нужно успеть приготовить цепи. Сестра выезжает на дорогу и медленно движется к нашему особняку. Теперь я не чувствую ее так, словно каждая эмоция проходит сквозь меня самого, но я вижу, как отчаянно Бекка впихивает обратно ползущие из глаз слезы. - Не плачь. Знаю – это ее не утешит, но я на самом деле не вижу причин для слез. - Ник, почему ты не сказал, что у тебя нет этой тысячи лет? Что у тебя и года-то нет, максимум – пара месяцев. Почему, Ник? Ребекка тормозит у светофора и сжимает пальцами рулевое колесо почти до хруста. Я улыбаюсь. Снова. Как идиот. - Потому что ей не нужно этого знать. Я знаю, мои родные считают меня глупцом и ненавидят за мой поступок. Я знаю, что Элайджа и Кол ищут выход, ищут ведьм, заклинания, роются в старых книгах матери, связываются с миром мертвых и прочее… Я знаю, что каждый из них не готов отпустить меня. Но мне легко сейчас. И, возможно, впервые в жизни, я знаю, что такое радоваться каждому дню. И это была не сказка про колибри. Это была правда для моей Кэролайн. Она не зря тогда задала этот вопрос. В груди снова больно колет, я достаю из кармана обезболивающее и кладу на язык. Интересно, сколько еще полнолуний я продержусь?

***

Они расстаются поздней ночью, когда звездная россыпь освещает небо над Нотр-Дам-де-Пари. Ребекка снова заключает Кэролайн в объятия и шепчет на ухо, что она простила ее. И просит, чтобы та простила в ответ. Она всегда так делает – Кэролайн привыкла. Она обхватывает лицо Первородной своими руками и говорит о том, что любит ее. Как подругу. Что успела полюбить за столько лет. Но простить не сможет. И снова шепотом, привычные хлесткие слова. От которых Майклсон жмурится, как от пощечин и плачет. «Почему ты позволила ему выпить лекарство? Как ты могла ничего мне не рассказать? Как ты могла допустить, чтобы последние мои слова ему были «я тебя ненавижу». Они обнимаются крепче прежнего, плачут – уже вместе, и перед тем, как сесть в машину, Кэролайн поправляет выбившийся из прически локон Ребекки и говорит: - Увидимся через год? Ребекка кивает в ответ. - В Токио.