Помоги мне принять себя

Син Цю слишком долго думал над тем, стоит ли идти. Не успел и глазом моргнуть, как в этих размышлениях день сменился вечером, а кабинет погрузился во мрак. Предложения на документах, распластавшихся под пальцами, было уже не разглядеть — он дотянулся до настольной лампы и дёрнул болтающуюся сонетку, озарив всё вокруг слабым оранжевым светом. Даже в выходной день об отдыхе речи не шло, сидел и проверял заявки на вступления. Ещё и задержался из-за Винсента, к работе приступил гораздо позже положенного. Чёрт бы его побрал. Все сроки теперь плавились, едва не дымясь за спиной. Чёрт бы побрал и тот день, когда решился податься в клубный комитет. Теперь света белого не видел, не вылезая из-за кипы бумажек. Вертелся в бесконечном круговороте «рассмотри», «подпиши», «отложи». В худшие дни список пополнялся «сбегай», «сделай», «подай», «обсуди» и так далее. Делам не виднелось конца, но теперь и они не могли помочь, отвлечь от навязчивых мыслей. Син глянул на часы, размеренно тикающие над головой. Десять вечера неумолимо приближались, оставался ровно час до обозначенного Чунь Юнем времени. Ручкой чиркнул в документе размашисто, испортив по случайности чью-то заявку на вступление в спортивный клуб и чертыхнулся себе под нос. Спешно скомкал её и кинул в урну рядом. Прости уж, парень, твоё заявление потерялось. Большая загруженность и всё такое, напиши ещё одно. Подвинув бумаги в сторону, Син Цю отпил из стаканчика кофе. Спасибо боже, что его разливали с собой, иначе ему точно не жить. Только остыл давно, став противнее в разы. Идти на встречу с парнем, которому ты в теории нравишься, особенно когда не собираешься на эти чувства отвечать — идиотизм. Чистой воды. Но думал ли Син Цю об этом, когда с вызовом принял приглашение? Нет. Просто забавно было наблюдать, как оправдания Чунь Юня переходят в раздражение, вот и всё. Там и не заметил, как согласился. Он в целом казался забавным. Молчаливый, неловкий, нервный. Но тронь — сразу колючки. Интересно, одним словом. Новичок сочетал в себе те черты, которые в других знакомых никогда не уживались, и именно поэтому чесалось понаблюдать, как эти сочетания сыграют в следующий раз. Как бросить кости и ждать, какое число покажется на гранях. Никогда ведь не предугадаешь. Распаляет азарт, заставляет к себе присмотреться. Если Син Цю правда заявится на порог их комнаты, что он сделает? Молча впустит его? (Скучнее не придумаешь). Удивится тому, что действительно пришёл? (Вряд ли). Смутится? (Ага, разве что в смелом представлении). Разозлится? (Да, пожалуйста. Чтобы глаза блеснули, а не потухли). Захлопнет дверь перед носом? (Вот это был бы идеальный, нелинейный результат. Почти как выигрыш. Почти как то, чего и не хватает, отогнать бы рутинную скуку). В итоге непонятно, что из этого, оттого и любопытно до ужаса. Документы под рукой можно было подписать и отложить, испортить, скомкать и выбросить — всё предсказуемо. С ними ясно. Он же был сбоем в примитивности. Точкой, где идеально прописанные буквы шли наперекосяк. Опечаткой. Кактусом в отделе пластиковых цветов. А когда Син чего-то не понимал, то старался найти любой способ в этом разобраться. Так уж устроен его мозг, не может просто взять и пройти мимо, не вникнув. Чунь Юнь был именно тем, чего понять не давалось. Другие выглядели примитивно плоско, книгой открывались в руках, а вот у него прощупывалось двойное дно. Скользкое, не ухватишь пальцами, чтоб перевернуть и посмотреть, что же на обороте. С одной стороны, всё в поведении его кричало о симпатии, но каждому действию было противодействие: он ловил на себе ответный взгляд Син Цю — и тут же отводил глаза, хмурясь. Он ходил за ним по пятам — и огрызался в разговоре, воспринимая в штыки любые шутки. Пригласил — и теперь, наверное, будет делать вид, что этого не было. Абсурд. И от этого противоречия у Сина слегка сводило скулы. Знакомое чувство, когда натыкаешься на по-настоящему интересную задачку. Голова, правда, уже закипала. Прошлый опыт подсказывал, что верно думает, точно зацепил новичка. Всё остальное неумолимо шептало на ухо, что над Син Цю попросту издеваются. Также, как и он сам над всеми. Тонко, ненавязчиво, витиевато. От этого, конечно, становилось интереснее вдвойне. ****

«И наведите, пожалуйста, порядок в комнате перед моим приходом, мне некомфортно в бардаке. Заранее спасибо».

Юнь пнул лежащую на полу толстовку. Фраза Син Цю всё ещё отдавалась жжением в висках. Первая, животная реакция — намусорить вдвое больше. Вывалить вещи прямо на порог. Послать к чёрту. Следом вторая реакция — холодная и тяжёлая, как гиря. Осознание, для чего это всё, поэтому он лишь смиренно нагнулся к толстовке и закинул её в корзину для белья, чтобы потом отнести в стирку. Винсент. Доступ к Винсенту, по всей видимости, и правда лежал через Син Цю. Значит, нужно потерпеть. Подружиться. Просто чтобы побыстрее избавиться от окруживших его проблем и вернуться к учёбе. И самую малость потому, что когда-то не смог защитить самого себя. Хотел доказать, что на этот раз не струсит. Звать парня, который в теории тебя (немного) раздражает, а на практике заставляет чувствовать себя полным дураком — идиотизм. Чистой воды. Но думал ли об этом Чунь Юнь, когда слова сорвались с губ? Нет. Просто смотрел на самодовольное лицо Син Цю и словно хотел доказать и ему, что больше не трусит. Позвал, как тот и предложил. А предложил он точно с насмешкой и не ждал, что правда позовёт. Ну и зачем? Ведь всё это Юня не касалось, а лез нарочно на рожон. Ввязывался, строил планы, изучал. Даже чёртов блокнот завёл, куда всю информацию записывал. Даже его позвал, потому что «надо». А надо кому? Не Чунь Юню точно. Тряпка замерла на подоконнике. Щелчок понимания в голове ощутился почти физически — в нём что-то изменилось с приезда. Именно в тот момент, когда Беннет рассказал о подножках, о супе, что выливали на голову, о том пинке, которым его отправили с лестницы. Вот в чём дело. И так ощущалась вовсе не жалость, билась под рёбрами жажда реванша. За того тихого мальчика, что так и не дал сдачи, которого видел теперь не в зеркале. В Беннете. Желание пнуть ближайшую тумбу Чунь Юнь подавил в себе. Раздавил, отправив к прочим неудавшимся порывам злости. Собственные мотивы, понятные только сейчас, стали омерзительны. Отыгрываться за себя давно поздно. Дальше бы думал спокойно о своей шкуре, не пытаясь играть в дружбу, но нет же, нужно вклиниться. Нихрена это не исправит. Он не герой в красном плаще, из рук его не летит паутина, да и телепортироваться Юнь не умеет. Он не отражение тех, за кем с восхищением наблюдает на страницах комиксов и на экране телевизора. Ничего его жалкие попытки не изменят. Так зачем приносит в жертву собственное спокойствие, если перевёлся именно за тем, чтобы сбежать от проблем? Если всё снова приведёт к тому, что произошло в Сиэтле… Не удержался, всё-таки врезал носком по лежащему под ногами портфелю, освобождая себе пространство, чтобы прибрать и под столом. Упавшие ручки, ластик, парочка скомканных рисунков Беннета, неясно как там оказавшиеся… — Ты так пытаешься смириться с неизбежным? — усмехнулся Беннет, загребая кучу своей одежды под кровать. Плед всё равно свисал с матраса и закрывал собой это неряшливое зрелище. Самое простое решение. И почему не сделать также? — Так заметно? — фыркнул Юнь, подобрав у кровати парочку носков. Когда наконец появилась своя территория, где не нужно соблюдать вылизанный порядок, навязанный матерью, он стал неряшливее. Расслабился, наконец мог себе позволить. Не мог только позволить отключать звук на телефоне и игнорировать больше её сообщения, но то мелочи. Главное, рядом её не было. Отец вот совсем перестал напоминать о себе и это не могло не радовать. — Ещё б не было. Юнь поймал насмешливый взгляд Беккета, когда клал библиотечные книжки на стол, заменив ими привычные комиксы. «Гордость и предубеждение», «Портрет Дориана Грэя», «Общество мёртвых поэтов» — понабрал днём всяких разных из отдела классики, пока остальные сидели на внеклассных занятиях. У Вульфа — музыка, у Беннета — само собой, — рисование. Сам Чунь Юнь ни в каком пока не состоял и занимался в свободное время вот такой ерундой. Искал способы подлизаться. — Что? — буркнул он. — Это атмосфера. Пусть думает, что я тоже читаю. И карточку библиотечную завёл, чтобы книжки эти получить. Чего не сделаешь ради плана. Да вот одного не понимал: надо ему так запариваться? — Атмосфера подлизы. — буркнул недовольнее Беннет. Юнь как затрещину получил, аж градус злости сбило. — Спросит он о «Гордости и что-то там», а ты мычать начнёшь. Хоть оглавление открывал? А вот об этом Чунь Юнь не подумал. Градус опустился ещё ниже, уступив место беспокойству. Наверное, стоило поискать те самые детективные, что читал раньше, но задумывался только о том, что могло понравиться самому Син Цю. Одетый с иголочки, умный, начитанный, бесконечно в рубашках… ну конечно, здесь и вариантов иных не оставалось. Классика и только классика. — Не открывал он ни черта, — прогремел с порога Рэйзор, вваливаясь с гитарой, будто понял сходу суть диалога. — Сразу видно — врёт как слышит. Он закрыл за собой дверь и, прислонив инструмент к стене, поспешил усесться на кровать, чтобы понаблюдать за развернувшимся представлением: один снова с тряпкой, на этот раз у зеркала, а другой с пипидастром, машет этой разноцветной метёлкой по своим кассетам и гирляндам. Беннет, кажется, вообще никогда на своей половине не убирался, а теперь вот скакал по кровати, с трудом дотягиваясь до полок. Махал, правда, даже не глядя, без особого рвения. — Да не спросит он, чего заладили, — отмахнулся Юнь. Сам же думал, что попал. Они знали его гораздо лучше. А если и правда спросит? Если хотел найти общие темы, можно было и прочитать что-нибудь для приличия, а не выставлять на обозрение бутафорию. — Надейся, — не отрывался Беннет от своих драгоценных кассет. — А то придётся тебе и про общество этих поэтов рассказывать. Ты же в нём, в обществе-то, не состоял? Лёгкое, но упрямое неодобрение. Не к Юню лично. К этой затее. — Если спросит, — вступил Рэйзор, растягиваясь на кровати, — скажешь, что у тебя, типа, тонкая душа. Он же сам такой. Наверное, оценит, — и подложил руки под голову, задумчиво уставившись в потолок, совсем не опасаясь, что вот сейчас Беккет споткнётся о его ногу и плюхнется на живот задницей. Чунь Юнь молча поправил угол «Портрета», выравнивая его по линейке с «Гордостью». Тонкая душа, как же. Его душа скорее липкая и изворотливая. Такая неприглядная, что ничем кроме откровенной лжи он такого человека не зацепит. А если не зацепит, то и плану каюк. — Ага, так и скажу, — пробормотал он вполголоса. От прежнего напора внутри ничего не осталось, — добавлю ещё, что от одной обложки духовно насыщаюсь. Читать не обязательно, — усмехнулся глупо. — И то правда. Он у нас особенный, и такое поймёт. Скажет, прикольно, какой ты необычный. И вот вы уже чешете за жизнь, а мы тут сидим в углу, — насупился он, — такие непросвещённые. Рэйзор вдруг расхохотался. Настолько громко и несвойственно, что обиженный Беккет опустил голову в его сторону и тоже невольно улыбнулся. Его недовольство отступило магическим образом, стоило другу засмеяться. И всё-таки, было в их связи что-то такое… неуловимое. Юнь не мог понять, что именно, но оно удержало на плаву напряжённую атмосферу и позволило сделать вдох. — Только смотри, если он реально станет цитировать Шекспира — я тебя защищать не полезу. Мой Шекспир закончился на десятой странице «Ромео и Джульетты», когда задали. А там я уж хрен знает, кто за кого помер, — шутливо предостерёг Беккет, помахав смешно пипидастром. Как заядлая горничная, коей он не был. Вон, пылищи оставил, даже со своего угла Юнь видел. — Ну не ходячая же он библиотека. — С этим я бы поспорил, — протянул Вульф, — он как-то во сне стих бормотал. Чунь Юнь тоже сдавленно засмеялся, отложив в сторону тряпку. Будет теперь, чем Син Цю поддеть. Ну это так, чисто запомнить на будущее, если он снова начнёт отпускать колкие шутки. — Ладно. — сказал Юнь наконец, оставив замученное зеркало, давно начищенное до блеска. — Хватит, наверное. Беннет радостно швырнул пипидастр на тумбочку, словно только этого и ждал, а потом спешно пнул его ногой, чтобы улетел подальше за неё. Там, где и лежал до этого, забытый и покрывшийся клочками пыли, которой теперь нигде не было. Ну почти. Не хватало, чтоб Син с порога понял, что для него ещё и убирались. Слишком много чести. — Ура, церемония освящения комнаты завершена! Теперь можно ждать принца. — Сцена готова, — поддержал Вульф, — а актёры? — и покосился с ухмылкой на Юня. Чунь Юнь качнул головой и закатил глаза, мол, «отстаньте уже», плюхнувшись на свою идеально заправленную кровать. Оглянул непривычно сияющую комнату, такую же неуютную, какой она казалась при въезде, и поёжился. Ни капли от него самого здесь вновь не осталось, лишь плакаты на стене выдавали натуру. Оставалось загримироваться, да вот он и без того всегда был в гриме, натянутом поверх кожи. *** Стук в дверь не застал врасплох — только его и ждали. Но пусть и так, Юнь всё равно передёрнул плечами, для уверенности. Ею и не пахло, как не старайся. — Явился, — выдохнул Беннет, сверившись с будильником на столе, — минутка к минутке, чтоб его, — он сохранял прежнюю настороженность. Постучали ровно три раза, сухо, явно показывая вежливость. Прежде чем открыть дверь, Чунь Юнь ещё раз обвёл глазами комнату, изучая каждую деталь. Книги на столе всё ещё беспокоили после замечаний парней, но он отвлёкся и так и не убрал их, хотя порывался. Син Цю застыл перед ним, опершись одним плечом о дверной косяк, в позе в духе «я здесь, но ещё не решил точно, стоит ли входить». Нога выдавала — уже переступала порог самым носком. Его потускневшие глаза медленно проползли по комнате, подобно сканеру, прямо поверх плечей одноклассника: по сияющему полу, по неестественно прямым линиям штор, а в довершение и по трём фигурам. Беннет в углу кровати, уставившийся в блокнот, Рэйзор, зависнувший над гитарой, и Юнь. Юнь, ощущающий себя до невозможности красным. До безобразия глупым и до ужаса мёртвым. Не дышал вовсе. Замер также в дверном проходе, словно загораживая плечами неугодные следы того, кем пытался притвориться. Тишина. Секунды на три дольше, чем должно было быть. — Не хватает таблички «руками не трогать», — вяло усмехнулся он. — Клининг вызывали или летали над полом? Выкинутая под кровать тряпка и запрятанный за тумбу пипидастр не помогли. Конечно, он заметил их старания. Ещё бы, могло ли быть иначе, когда он знал неряшливость подавляющего большинства в этой комнате? Чунь Юнь сжал ручку двери и распахнул пошире, жестом призывая войти. Так и не нашёл, чего сказать. Коротко кивнул и всё на этом. И как он откровенничал с этим человеком? Сейчас терялся от одного проницательного зырка. А выглядел он куда проницательнее прежнего. Зато Вульф не растерялся: — Ага, летали. Устали, кстати. — и брякнул по струнам. Не громко, но ясно, оборвав все формальности. Последним аккордом поставил точку. — Входи давай, сквозняк пускаешь. Беннет выдохнул смешок в свой блокнот. — Так и веет гостеприимством, — подчеркнул Син. Он отличался от того, кого Юнь видел тогда в палате, среди ночи и тех тихих, непривычно греющих слов. Тогда был осторожнее, гибче, мягче. Может, чувствовал вину за произошедшее. Сейчас уставший, малость раздражённый, а скуку в его голосе буквально можно ощупать руками и проверить на вкус. Слово сдержал, пришёл, но из последних сил. По комнате не шёл — перетекал из угла в угол. Лавируя мимо стола, провёл пальцем по корешкам ненастоящего, будто читал шрифт Брайля. Самым кончиком указательного, прямиком по названиям книг, сбивая до того идеально выложенную композицию. Остановился на библиотечном оттиске, а затем прижал палец и посмотрел на подушечку, будто проверяя, свежий или нет. Не понаслышке знал, как библиотечные штемпельные краски засыхали целыми сутками, когда брал оттуда пластинки для документов. У них самих в комитете кончались быстро, не напасёшься, а эти мазались по рукам бесконечно. На пальце остался полукруглый чернильный завиток. — Недавно взял? — глянул он на Юня. — Вчера, — соврал он. — Интересный выбор. Особенно для того, у кого комиксы из сумки торчат, — беззлобно ухмыльнулся Син, кивнув на портфель в углу, за кроватью. Вот стыд. Совсем забыл застегнуть змейку. — Это… — протянул, увязнув в букве «о» на конце. Дальше что? — А что ему мешает читать и то, и другое? — вклинился Беккет, подняв голову от блокнота. Карандаш в руке был чёрный. Такими он обычно не рисовал. — Ничего, — согласился Син Цю, — только если он действительно это читает. Укол был совсем мимолётным, без злости, но в груди всё равно спёрло воздух. Лучше бы послушался совета и убрал к чертям весь этот фарс. Рэйзор, сидевший до этого неподвижно, вдруг натужно дёрнул струну. Звук был резким, фальшивым, как нервный тик. — Может, хватит экзаменовать? — буркнул безошибочно он, не глядя ни на кого. Водил пальцем по грифу. — Ты к нам в гости или на допрос? В комнате повисла новая тишина и Беккет зачирикал её грифелем по бумаге. — В гости. — согласился он. — Но именно, что в гости я пришёл к вам. И хотелось бы видеть здесь вас, а не отражение собственной комнаты. На классику поглазеть я и у себя могу. Здесь ты, Юнь, не прогадал. Именно такое у меня на полках и стоит. Укололи ещё больнее. Подцепив с пола сумку, Юнь бухнул её на стол. Струны Вульфа захлебнулись в середине аккорда. Беннет замер, карандаш завис над бумагой. Наружу вынырнуло настоящее. Теперь на столе лежала правда, вскрытая, неприглядная. Голая и красная, как сами комиксные обложки. Честная и прямая, хотя чего стоило подготовить красивую ложь. Син Цю её раскусил быстрее, чем можно было подумать, притворяться дальше не было и смысла. Библиотечные книжки Чунь Юнь запихнул поглубже в рюкзак, на этот раз не забыв закрыть молнию, до самого упора. — Лучше? — с вызовом спросил он. — Гораздо, — только тогда в чужих глазах блеснула искра. Вот оно. Пластиковый цветок вновь превратился в кактус. За чем Син Цю и пришёл. — Бляха, хвала небесам, — Беккет откинул карандаш и потянулся, хрустнув позвонками. Глянул в окно за спиной и выдохнул: — я уж думал, до ночи просидим в пантомиме. А не, даже луна не показалась. Быстро ты, Син Цю. — Зрелищность — десять из десяти. — струна вновь издала фальшивый звук и Вульф принялся настраивать её заново. — Драма троечка. Не дотянули. — Вот и о чём я говорил? — вздохнул преувеличенно, закрывая блокнот. — Мог бы сразу Халка на стол швырнуть и сказать: «Дружи со мной, если осмелишься». — То есть — вы все были в курсе? — Син Цю дёрнул бровью, скрестив руки. Беннет с Рэйзором переглянулись. — Что план говно — были, — звук ненадолго фальшивить перестал, но пальцы всё ещё крутили колки на голове грифа. — Спектакль херовый, сидели вот болели. Уйти-то жалко. Вдруг главного героя шлёпнут в конце? — усмехнулся Беннет. — Ещё и без нас. — Может, мне перезаписать вас в театральный? Могу устроить. Ты, Юнь, по-моему до сих пор нигде не состоишь, — ткнул Син, — тебе подойдёт. — Вряд ли. Моя игра не особо убедительна, не находишь? — прищурился он. — И то верно. Строить из себя кого-то — не твоё. Может, станешь уже собой? Он легко опустился на свободную кровать, закинув ногу на ногу. Носком слегка подёргивал, скучая совсем или в ожидании чего-то. Когда провёл пальцами по складке на покрывале, внутри Чунь Юня пробежался разряд. Будто он вторгся на его территорию куда наглее, сразу начав вносить свои правки. И запах. Грёбаный запах. Юнь злостно уселся на стул, молча и на показ, развернув его спинкой к ребятам. Отсел подальше от гостя, уложив на спинку руки, а на них и голову, но даже отсюда чуял дурацкую навязчивую карамель. Как она собственнически заполняла собой всю его половину комнаты, щекоча нос. От хвойного аромата шампуня ничего не осталось. На этот раз какой-то новый, сладкий. Взгляд же чужой контрастировал, оставаясь горьким. Юнь наотмашь пнул корзину с бельём, которую оставил у входа. Попал. Футболки серым ворохом вывалились на придверный коврик и накрыли снятую обувь Син Цю. Тот и не дрогнул. Рэйзор продолжал упрямо наигрывать мелодию, пытаясь всех отвлечь, но получалось паршиво — кое-где сбивался с ритма, струны не те зажимал. Прямо как говорить местами не получалось, так и в песне чувствовался его иностранный акцент. Беннет смотрел теперь, как на гладиаторские бои, с интересом. Не хватало попкорна. И как римляне без него обходились? Хлеб же не то совсем. — Не ты ли просил навести порядок? Мы навели. — Не думал же, что вы превратите комнату в операционную, — усмехнулся Син. — Да завалите оба, — Рэйзор в который раз перебрал струны, не понимая, что не так, — заебли. — У тебя на третьем ладу флажолет не получается, — Син Цю наконец перестал мучать взглядом новичка и перевёл глаза туда, где начинал страдать его собственный слух. — О, реально? — вскинул брови в притворном удивлении. — Будто сам умеешь. — Мной семья занималась всестороннее. Лучше спроси, чего я не умею. — Узнаю нашего зазнайку, — добавил Беннет. Сам зазнайка пропустил это мимо ушей. Рэйзор капитулировал, подняв вверх руки, но гитара так и осталась на его коленя. Син Цю подниматься и брать её не стал, просто показал движение в воздухе, наклонившись к краю кровати. Так, чтобы было лучше видно. — Палец надо не прижимать, а едва касаться. Ясно? Чунь Юнь проследил за тем, как он перебирал подушечками податливую пустоту, точно взаправду знал, как это делать. Верховая езда, французский, стихи, теперь гитара. Его умения всё шли без конца по нарастающей. Завтра он откроет универсальную вакцину от рака? Станет президентом? Полетит в космос и спасёт мир от астероида? Юнь отвернулся, упёршись в опрокинутую корзину, делая вид, что ему совсем не интересно. Да хоть президентом, хоть в космос. Самомнение у него уже выше крыши, куда дальше. И всё же краем глаза косился, как перебираются призрачные струны, пока горе ученик пытался повторить. Беккет следил не за движениями — за Рэйзором, и тихо спрашивал прямо у уха: — Ну как, получается? — Да нихуя мне отсюда не ясно. Пара размашистых шагов от кровати до кровати и матрас скрипнул, а Вульф умостился спиной у стенки. Припечатался лопатками к музыкальным постерам, тряхнул грубо плечами и без особого доверия протянул гитару однокласснику. Тот и перехватить не успел, руку вытянул твёрдо в ответ, а гитара подалась назад: — Аккуратнее, — пробасил он. — Я вроде не идиот, а гитара не стеклянная, — устало вздохнул Син Цю. — Он свою Джуд никому не доверяет. Ну, кроме меня, конечно! — голос Беккета распирало от гордости. Сиял, как начищенный чайник, словно это доверие — главное достижение его жизни. — Кого? — тут Чунь Юнь интереса скрыть не смог, даже голову поднял. — Ты ей и имя дал? — усмехнулся Син Цю. — Бери уже, — буркнул Рэйзор. — Обещаю сохранить твою… Джуд, — ехидно улыбнулся он. — Ага. Последний, кого Чунь Юнь мог представить краснеющим, так это парень, таскающий с собой складной отцовский нож в кармане, который надевает берцы по колено и носит цепи везде, где может. Но вот он сидел и дымился по самые уши, пойманный на своей сентиментальности. Беннет краснел легко — когда смеялся до слёз, когда учителя стыдили за невыполненную домашку, когда… Слишком много когда. Син Цю вариант посложнее, но и его таким представить можно, если постараться. В определённых… обстоятельствах. Возможно, если он прочитает один из своих стихов… Нет, об этом Юнь и думать не станет. Не станет же? Он лихорадочно тряхнул головой и опустил подбородок обратно на руки. Вдохнул и выдохнул. Ещё разок, и в груди стало свободнее. Бледная ладонь нежно опустилась на бок гитары, приобнимая, как действительно самую хрупкую вещь на свете, примагничивая всё внимание. Не соврал, бережнее некуда. — Вот так, — не ударил по струнам — погладил, извлекая звук так естественно, словно тот всегда жил под потолком этой комнаты. Мягкий аккорд оставил после себя вибрирующую тишину, скопившуюся под дрожащими струнами. Он легко успокоил их, накрыв сверху рукой. Рэйзор чертыхнулся: «Чёрт. Реально умеет». — Гоняет нас вечно из комнаты, а сам бренчать оказывается умеет. — послышалось возмущение с другой стороны. — И чё молчал? — Ну, вашу шумную музыку я по-прежнему не люблю. Да и не хотел стать репетитором, дел у меня хватает. Ещё и вас прикажете учить? «Джуд» снова оказалась в руках хозяина. Хотя Юнь поймал себя на мысли, что слово «хозяин» тут не подходило совсем. Тот держал гитару, как отец младенца — пускай сама «Джуд» со своими царапинами, залепленными наклейками, и вечно капризными струнами больше походила на колючего подростка в пубертате. Беннет, наблюдавший за этим обменом, медленно соскользнул с кровати и подошёл к своему окну. Выудил откуда-то из-за шторы кружку и деловито заглянул в неё, любуясь грязным дном. Потом зыркнул на Син Цю. — Что, и чай заваривать учить будешь? — спросил он, но в тоне больше не было ревностной обиды на всё происходящее. Скорее скептическое любопытство и тактическое отступление. — Только если ты хочешь, чтобы он был действительно вкусным, а не похожим на пакетированную мочу, — парировал Син Цю и уголок его рта дрогнул. Уставшая, почти невидимая улыбка. Искреннее, чем все прошлые. Как ответное предложение перемирия, завёрнутое в колкость. Юнь наблюдал за этим, всё ещё уткнувшись в руки, но теперь поза изменилась. Плечи опустились, спина ссутулилась не от стыда, а от облегчения. Наверное и к лучшему, что не пришлось никем притворяться с самого начала. Может, план можно привести в действие и без этой… маски? Верно. Вот оно — если хочешь что-то спрятать, спрячь на поверхности. Если хочешь наврать правдоподобно — замешай правду с ложью в одной миске. Главное не переборщить ни с тем, ни с другим. — Только вот вопрос, как вы собрались здесь чай заваривать? Вульф ухмыльнулся, ничего не сказав. Всё лучше у него получалось повторять показанное. Беннет вместо ответа с энтузиазмом нырнул под кровать, раздвигая кучи смятого белья. Син Цю с непроницаемым выражением лица смотрел, как из недр темноты вылетела кофта, потом носок, следом коробка из-под печенья. Беккет попутно заглянул в неё, с надеждой найти что-то вкусное, но та оказалась пуста и он вернулся к поискам с более грустным лицом. — Контрабанда, вот как! — из-под гор бардака он с ловкостью фокусника выудил старенький кипятильник. — Где у нас баклашка? — Ща. Рэйзор метнулся к двери и вышел, неловко перешагнув через корзину, почти запнувшись о ту самую толстовку, которую какой-то час назад тут пинали. Юнь впервые переглянулся с Син Цю не с очередным вызовом, а с общим непониманием происходящего. Прямо на глазах творилось что-то запрещённое. Первой в комнату вернулась пятилитровка воды, только потом Вульф. — Да ладно. И ты это хранил у нас в комнате? — В кровати. — Может, под? — с надеждой спросил Син. — Нет, реально в кровати. Он её завёрнутой в пледе держит, в ногах, чтоб не сильно ледяная была. Задолбишься потом греть этой рухлядью, — кивнул Беннет на пыльную и поржавелую железку в руках. — Боже, да с кем я живу… — он прислонил пальцы к переносице и покачал головой. Глянув на Беннета, который тёр железку о свой шерстяной свитер, зная, что сейчас положит её в… кастрюлю? — ага, он достал следом кастрюлю, — и она, вся в волосах, будет кипятить воду для их чая, Юнь тоже выдохнул. — Тот же вопрос. Эй, вы не пробовали его, ну не знаю, помыть? Беккет просиял. — Ну голова! А ты бросай бутылку, со мной пойдёшь! — кивнул он Вульфу, что так в дверях и застыл. Когда они вышли, в комнате стало слишком тихо. Даже для ночи. Даже для кладбища. Не хватало перекати-поля, но только совы ухали где-то на елях за окнами. Юнь не смотрел в его сторону. То ли принципиально, то ли резко вспотела шея от стеснения, сам не понимал. Ну, как не смотрел. Видеть он его видел, в отражении оконного стекла напротив. Под таким углом сидел, что и свой силуэт мог разглядеть, и его. Хотелось фыркнуть от мысли, что профиль у него и правда красивый, когда сидит вот так задумчиво особенно, но сглотнул и саму эту мысль, и фырк. — Мой совет: не притворяйся. Тебе не идёт, — Син Цю зашелестел сбоку, выпрямился, а потом линия профиля смазалась в оконном стекле и ускользнула. Последовал примеру Рэйзора и решил откинуться на стену. Видимо, даже он иногда уставал держать спину до идеальности ровно. — Да я вроде с первого раза понял, — и всё-таки фыркнул, закатив глаза. Вырвалось, — тоже не дурак. — На этот раз я серьёзно. Там уж не сдержался, зацепил. — аж слышно было, как ухмыльнулся. — Куда тебе без зацепов. Уж это я успел заметить, — Чунь Юнь глянул на него не через отражение. Прямее, но надолго не хватило, его напор выдерживать ещё не научился. — И я успел, — честно встретил Син Цю, — то, что твоё поведение на кое-что похоже. Не замечаешь? — Удивишь? Сова за окном по ощущениям заухала громче. Слух обострился, приникнув к чужому дыханию. Син Цю прикрыл веки, будто что-то вспоминая. Сразу не ответил, водил указательным пальцем по выступающей острой ключице, едва ли не пытаясь найти там рубец. — Нет, просто констатирую. «Долг», «ноша»… Ты тогда искал слова, чтобы описать свою несвободу, не помнишь разве? А сейчас демонстрируешь всё то же, просто иным жестом. Юнь опустил глаза вниз, в угол, где покоилась на дне рюкзака фальшивка. Всего на секунду метнулся, а от напора его и это не скрылось, утонуло в странном интересе в зрачках напротив, да и только. — А тебе что с того? Син Цю замер не в своей естественной манере. Палец дёрнулся, соскочил на ключице, попав в выбоину. Жилка у скулы напряглась. — Мне? Ничего. — почти выдохнул он. — А тебе самому разве не «чего»? И в этот самый момент дверь с треском распахнулась. — Готово! — протрубил Беннет, внося внутрь начищенный (насколько возможно) кипятильник, а следом запах металла, моющего средства и своей безудержной энергии. За ним, как обычно, волокся Рэйзор. Тишина, звенящая секунду назад, была разбита вдребезги. Осколки её осыпались под ноги. Тело дёрнуло и капля пота, застывшая до того у затылка по линии волос, сорвалась вниз под воротник. Чунь Юнь глянул на сияющего Беккета и почувствовал, как только что натянутая до предела струна внутри него обвисла. Не лопнула, в глаз не отскочила — просто ослабла, оставив после себя пустоту и застрявший на леске вопрос. Они поспешили перелить воду из пятилитровки в затёртую кастрюлю и закинули туда чудо техники, сунув в розетку. Потом Беннет прошерстил ещё раз волшебное пространство под кроватью и вытащил хлипкую коробочку на замке. — На выбор «классически хреновый чёрный» и… — «Ебаная малина», — подсказал Вульф, щёлкнув пальцами. — Ага, «ебаная малина». Погоди, откуда взялась «ебаная малина»? Была же только «стрёмная клубника». — Не то звучание, — пожал Рэйзор плечами. — Ай, резонно. Юнь медленно перевёл взгляд с отражения в окне на коробку в руках у Беннета. Мир вдруг вернулся в фокус, словно линзу неряшливо протёрли. Кривой, дурацкий, пахнущий ржавчиной и малиной — но он вернулся. И сейчас нужно выбрать. Правда выбирать Чунь Юнь умел плохо. — Господи. — цыкнул Син. — У вас есть просто чай? Просто чёрный? Просто зелёный? — Мне «классически хреновый чёрный», — отозвался Чунь. — Ты им что, подыгрываешь? — Хочешь жить — умей вертеться, да? — почти шепнул Чунь Юнь. — Применяешь, надо полагать, не только к выбору чая, — понизил Син Цю тон следом, мгновенно вовлекаясь в новую игру. Кипятильник постепенно начинал шипеть в кастрюле, поднимая со дна пузырьки. — Не, «просто чай» кончился ещё недели две назад! — чересчур громко заявил Беккет, перевернув всю заначку вверх дном, по самый пояс оказавшись под кроватью в своих поисках. — О! Есть бегемот! Бляха, бергамот в смысле! — Ну давай бегемота, — Син Цю смешка не сдержал. Да уж, бегемота они ещё не пили. Юнь тоже улыбнулся, покосившись на одноклассника. Кажется, он всё больше вписывался в атмосферу происходящего, не боясь обляпаться в неидеальности, которую они так старались спрятать. Нет, Чунь Юнь старался. И когда напускное спало, обнажив истину, плечи расслабились у обоих. Один сгорбился, второй прислонился к стенке и смотрел совсем иначе. По-настоящему, что ли? Юнь не мог описать этот потеплевший взгляд, но льды вековые явно тронулись. От простой беготни с кипятильником, от «бегемота». От того, кем они были, и кем не пытались притвориться. Син Цю был таким же учеником, как и они. Таким же подростком. И это, чёрт возьми, перебивало весь расчёт. — Только вот те на, кружки-то у нас всего две. К нам ещё чаи гонять никто не присоединялся. Да и хрен расскажешь кому, что у нас тут запрещёнка. — Случая не было, — махнул Рэйзор. Беннет выполз из-под кровати, держа в одной руке пакетик «бегемота», а в другой ту самую кружку с отколотой ручкой. Он оглядел своих гостей, и на его лице появилось выражение, предвкушающее нечто забавное. — Значит, так. — Он поставил пустую кружку на тумбу, как на допросе. — Кружка у вас одна, чай — общий. Не гигиенично, не эстетично, полный пиздец с точки зрения этикета. — Он сделал наигранно драматическую паузу. — Зато наше. Законы гостеприимства гласят: хозяева пьют последними или не пьют вообще. Поэтому… Вода в кастрюльке закипела и Беннет бросил неприглядный пакетик на дно, а Вульф заботливо залил его кипятком и потом разбавил прохладной водой из бутылки. — Поэтому на, — он толкнул кружку на сантиметр ближе к Син Цю, без злобы, просто обозначая. — Ты гость, так что тебе честь. Первый, заветный глоток! Если, конечно, не струсишь. Син Цю не ответил сразу. Он просто смотрел на кружку, будто оценивая не полупрозрачный чай, а саму ситуацию, и свою собственную, нелепую позицию в ней. Потом тихо усмехнулся в сторону самого себя, словно совсем не верил, что ведётся и принимает правила той игры, которую на столе разложил не сам. Не переиначивает их на свой лад, а покорно следует, желая узнать, куда заведёт. Да, Беннет тоже не прост. Увидел, догадался, понял, каким именно образом Син Цю можно зацепить. Брось вызов и вот он уже у порога, чтобы доказать, что его штурмом не взять. Даже если этот штурм всего лишь глоток чая из треснутой кружки с надписью «Лучший папа!». Самое смешное, что это работало. И от этого осознания у него внутри, кажется, всё сжималось в тугой, недовольный комок, судя по поджатым губам. Он потянулся к кружке. Не быстрым вызывающим движением, а медленно, с какой-то даже обречённой аккуратностью, будто брал не посуду, а улику с места преступления. — Знайте, если вы меня отравили — каждого из вас я записал в своём блокноте, — сказал он тихо, и поднёс её к губам. Не стал нюхать, рассматривать, пробовать, просто отпил. Одним ровным, не слишком большим глотком. Морщиться не стал, только сильнее сжал губы, будто проглотил не чай, а неоспоримый факт, застрявший поперёк в горле. Потом медленно поставил кружку обратно на тумбу рядом с собой, тоже как факт. Не как точку, а как запятую, ближе к Юню, чтобы он продолжил это нестройное предложение. Не толкнул, а именно поставил, и поднял на него глаза. — На вкус — как ржавчина с ностальгией по вкусному чаю. И всё же шерсть, — констатировал он, отплёвываясь. Осторожно снял с языка шерстинку и перетёр в пальцах, брезгливо стряхивая. — Ну не отмыл чутка. Бывает, чё начинаете, — сюрпнул своим чаем Беккет. Откуда-то показался и сахар. Рэйзор, судя по лицу, был не особо рад тому, что их общую с Беннетом кружку тот начал засыпать четырьмя ложками песка, но ничего не сказал и молча молился, чтобы на четвёртой ложке он остановился. — Не может же быть, что всё так плохо. — А ты проверь. Чунь Юнь собирался подняться, скрипнув стулом, но кружка уже оказалась между ними, поданая на вытянутой руке. Всё пространство вокруг неожиданно сузилось, уместившись в одном смазанном, влажном следе на отколотом ободке, оставшимся после других губ. Он блеснул в свете приглушённой лампы и Юнь потянулся в ответ, как мотылёк. Пальцы нашли на кружке тепло не от чая, от рук — не Беннета, а именно Син Цю, — и это ощущение было таким конкретным и странным, что он остановился. Глаза встретились над ободком кружки, неосторожно. Не враждебно, словно оба проверяли границы, куда можно наступать, а куда не стоит. Кружку демонстративно переворачивать не стал, отпил чуть сбоку от следа, но всё равно зацепил его уголком. Что-то масляное залипло между трещинами на губах и растеклось, а он в непонятках растёр это пальцем. Потом слизнул языком остатки. Опять сладко. — Это бальзам, — поспешил предупредить Син Цю, — тебе бы тоже не помешал. Вопрос, когда он успел изучить его губы, чтобы сделать такой вывод, так и остался глухим отзвуком в голове. — Ну, десерт. Неплохо, — хмыкнул он, ощущая, как эта дурацкая сладость на губах вступает в сговор с горечью чая внутри. Две правды, которые не должны встречаться, смешались у него во рту. И теперь нужно было решить, какая из них — ложь. Юнь отпил снова. Чай был… да какая разница, каким он был. Сладость во рту явно перебивала теперь всё. Мысли, слова, действия. Ребята же ждали хоть какого-то вердикта с его стороны в полном молчании, переглядываясь. Син Цю смотрел не на него и не на дурацкую надпись на кружке. На её ободок. — Нормально, — буркнул он, уводя внимание на дымящуюся паром кастрюлю. Его уши дымились также. — Нормально, только если ты не пробовал действительно нормального чая. Вульф закатил глаза, принимая кружку от Беккета. — У нас анахр… анхри… — Анархия? — подсказал Беннет. — Ага. Анархия у нас. Общий котёл, общие кружки и кипячённые носки вместо чая. Не нравится — журчать на выход. — Журчать? — не понял Юнь, на секунду отвлекаясь от своего смущения. — Жур… жаловаться? — поправил себя Рэйзор, махнув рукой. — Задолбался. — По крайней мере, звучит оригинально, — в голосе Син Цю неожиданно прозвучало нечто вроде уважительного любопытства. — «Журчать на выход». Это, пожалуй, точнее, чем «ворчать» Рэйзор посмотрел на него, пытаясь понять, стёб это или комплимент. Решил, что и то, и другое, и просто ухмыльнулся. Кивнул в знак одобрения и, взяв гитару, принялся вновь что-то наигрывать. — Всё, молчу, — сдался Син Цю, сделав ещё глоток. Беккет качал на кровати ногами в такт, болтая о том о сём. Иногда спрашивал, чего Син Цю вообще делает в этом своём комитете. Заступал на «вражескую территорию» ненавязчиво, пытаясь узнать детали. Молодец, о цели не забывал. Син отвечал, но лишних деталей избегал: подписывает бумажки, бегает, суетится. Ничего примечательного с первого взгляда, на что можно было обратить внимание. Свои задержки там никак не прокомментировал, кроме «много работы перед фестивалем». — О, фестиваль! — воскликнул вдруг Беннет. — Ну что, колитесь, кто какой костюм наденет? — Волк, — отозвался Рэйзор, теребя в пальцах медиатор, вытащенный откуда-то из-под Беннетовой подушки. И как он там оказался? — Банально. — Син Цю листал комиксы, взятые со стола. Без показного интереса, просто чтобы занять руки, пока кружка у Юня, но всё равно ощущалось неловко. Снова вторгался в личное без спроса. — Ну а ты кто? Красная шапочка? — кивнул он на Беккета. — Пэппи длинный чулок, — рассмеялся тот. — Уже лучше. И как ты вообще о ней вспомнил? — вопрос был риторический. — А ты, Юнь? Он вопроса не понял, заморгал, удивлённо хлопая ресницами. В такие школьные тонкости вникнуть ещё не успел, хотя краем уха что-то и слышал. — Там что, нужны костюмы? — Что-то вроде Хэллоуина на пансионский лад. Не нужны, но добавляют атмосферы, — пояснил Син. — А ты чё, принцем будешь? — хихикнул Беккет. — Если можно считать жилетку и парадную рубашку за принца — ага, им и буду. Юнь лишь пожал плечами в ответ на его «принца». Фестиваль, костюмы… Всё это казалось ему далёким и надуманным на фоне того, что только что висело в воздухе этой комнаты. Да и мама бы ни в жизнь не одобрила, узнав, что вместо возможности позаниматься дополнительно он выбрал пойти и развлечься. Телефон во время этой посиделки и так бесконечно вибрировал, напоминая о настоящем, заставляя отвлекаться на короткие ответы на сообщения. — Будет костюм «Чунь Юня». Унылая серая толстовка, затасканная футболка и кеды. Красные или чёрные, кстати? — Ебаные малиновые, — ухмыльнулся тот в ответ. Постепенно привыкал и к их юмору, и к тому, как глупо Беннет улыбался, выдавая очередной шедевр комедии. У него были задачи поважнее красных, чёрных и даже малиновых кед. На самом деле, у всех них, о чём Син Цю не мог и догадываться. Но. Именно в этот момент Син, отложив комикс, посмотрел на стул, на котором тот сидел, и на пустое пространство рядом с собой на кровати. — Если мы так и будем швырять кружку туда-сюда, чай станет ещё омерзительнее, — намекнул он. — Остынет. Юнь тоже посмотрел на очевидно неудобный стул под собой, потом на кровать. На пространство в полметра от локтя Син Цю и смятое им покрывало. На его нарочито приглашающий взгляд. Мысль о том, чтобы сократить дистанцию так до непозволения близко, все ещё казалась безумием. Но отказ сейчас — после всего — был бы шагом назад, а сдавать позиции он не собирался. И разве не он сам говорил «умей вертеться»? Верно, надо вертеться. Он поднялся, сделал пару шагов и опустился на край матраса. Не близко, но и не на своём спасительном прежнем островке безопасности. Достаточно, чтобы чувствовать сбоку непривычное тепло и уже знакомые запахи. На удивление, теперь его духи, шампунь и прочая лабуда ощущались не так инородно. Нос больше не щекотало и Чунь Юнь, кажется, привык. Не до конца, конечно, но вполне ощутимо по сравнению с тем, что было. — Ну что, так эффективнее? — спросил он с присущей Сину насмешкой, глядя прямо перед собой. — Рациональнее, — поправил Син Цю и протянул ему кружку. Из рук в руки, на расстоянии, где достаточно было просто подать кружку в бок. Не тянулся, передал аккуратно, чтобы не разлить остатки «бегемота». Юнь взял, стараясь с ладонью его не соприкоснуться, но тщетно, по пальцам проехался. Тяжело отпил. Чай и правда был уже едва тёплым, но сейчас это не имело значения. Имело значение лишь то, что одноклассник всё больше казался человеком, а не машиной. Не отличником, не старостой, не членом комитета. Человеком, которого нужно заманивать к ним едким обманом и вытягивать тайны по крупице. Осторожно, чтобы не спугнуть. И как же, сука, это ощущалось подло, пока он постепенно оттаивал и позволял заступать за ранее проведённую черту. Беннет, видя, что его «разведка» тонет в этом молчаливом ритуале, вздохнул и сдался, поуняв вопросы, пока не переборщил. Плюхнулся рядом с Рэйзором, собственнически отобрал у него гитару и попытался бренчать. Вульф даже не прокомментировал никак, не попросил обращаться с «Джуд» бережнее, зато Син Цю продемонстрировал привычное закатывание глаз, тяжёлые вздохи и поправки. Из него тот ещё репетитор. Так они и просидели ещё минут десять. В тишине, изредка прерываемой неумелыми аккордами Беннета, тихими советами и шелестом страниц — Син Цю, к всеобщему удивлению, продолжал листать один из комиксов, валявшихся на столе, с видом человека, изучающего тайные документы. Поправки делал на слух, на лады и не смотрел. Жуть какая, и точно ли он после этого человек? Сверхчеловек, не иначе. Юнь и сам не смотрел ни на кого. Он чувствовал ритм этого странного, немого квартета где-то глубже, чем просто в груди. И тихую панику, которая теперь не кричала, а ровно гудела, как трансформатор за стеной. Потом Син деловито посмотрел на часы, отложил комикс и встал. Кружка с отколотой ручкой опустела, оставшись в руках Чунь Юня. — На этом, пожалуй, всё, — сказал он, поправляя рубашку. В его движениях была привычная собранность, но без прежней жёсткости. Он кивнул Рэйзору и Беннету. — Благодарю за… чай, если это можно так назвать. — Видишь, не отравили же, — поддержал Беннет. — Как знать. Может, после вашей бадяги я завтра не проснусь. Помните же, что вы все в… — Записной книжке, знаем, — усмехнулся Юнь, сжимая кружку. Смотрел в её дно в разводах и потирал подушечкой краешек, где недавно снова отпечатывался бальзам. Палец оставался липким. — Схватываешь на лету, — подбодрил тот непривычно мягко. — Проснёшься. Иначе костюмы нам не пригодятся, — буркнул Вульф. — Ага, главный организатор откинется. Какое такое веселье? — Вы очень любезны. — Но вот о кипятильнике молчи, иначе точно не проснёшься, — предостережение шутливое стало нотой завершения. — Так и быть, сохраню вашу малиновую тайну, — улыбнулся он перед тем, как пойти надеть туфли. Когда он отодвигал в сторону вещи, обронённые на них в ходе перепалки, под рёбрами запекло и Юнь поднялся с места, чтобы сложить всё обратно в корзину. И Син Цю вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Беннет выдохнул. — Ну, вот и сказочке конец. Что мы выяснили? — деловито спросил, словно он и придумал весь этот план. — Нихрена. Кроме того, что он умеет в гитару. Юнь ничего не ответил. Посмотрел на дверь, потом на пустое место на кровати, от которого всё ещё ощутимо исходило тепло. На губах до сих пор ощущалась призрачная сладость бальзама, как и на языке. А в голове чёткая, ясная мысль: ось, вокруг которой привык вертеться, только что сдвинулась. Незначительно, но необратимо. И теперь ему предстояло выяснить, куда это вынужденное вращение его заведёт. — Нужно присмотреться к его задержкам в клубных комнатах, — высек наконец он.