Помоги мне принять себя

Попасть в левое учебное крыло в три часа ночи выглядело почти нереальным, особенно когда там, со слов парней, постоянно находился кто-то из ночной охраны или засидевшихся допоздна учителей, так что план пока оставался внутри блокнота расплывчатым наброском, который Юнь то и дело перечёркивал и переписывал заново, протяжно вздыхая. Пройтись как следует по пансиону ещё толком не успел, заглянул лишь в пару кабинетов и запомнил несколько коридоров по ходу занятий, потому набросать что-то более менее приближённое к реальности на бумаге не сильно получалось, если рядом, конечно, не оказывалось двух «радио» с подсказками — так он за глаза прозвал Беннета и Рэйзора. Болтали они без умолку, особенно в компании друг друга, то и дело лезли в его записи и делали бесконечные поправки. И здесь хотелось бы вздохнуть чуть более раздражённо, но это, по крайней мере, было полезно, так что Юнь сдерживался, кивал и всё поправлял. Всё стало в разы легче, когда одним поздним вечером Рэйзор вдруг вспомнил о существовании «чего-то важного» и достал из-под своей кровати пыльную, помятую карту пансиона, судя по рисункам нарисованную рукой Беннета, а судя по потёртостям уже очень давно. Наверняка с тех пор, как сами только-только очутились в этих стенах и ещё не знали их, как свои пять пальцев. Теперь же карта была им без надобности, а вот Юню очень кстати. Она помогла плану приобрести более ясные черты, хоть и сложновато оказалось ориентироваться по кривым и не слишком грамотным пометкам Вульфа на замызганном плакате, кое-где покрытом пятнами неизвестного происхождения. Беннет разбирался в его почерке куда лучше, так что стал для Юня подручным переводчиком, пока он вникал в схематичные наброски коридоров. И сколько же времени этим двоим понадобилось, чтобы всё обойти, найти и зарисовать? Сколько эта карта вообще претерпела изменений, пока не оказалась заброшена в дальний угол? Глядя на неё, Чунь Юнь не мог скрыть изумления и желания запомнить каждую мелочь, а сейчас им как раз только и оставалось, что ждать и изучать. Ноэлль отлучилась в ближайший к пансиону город за покупками, из-за чего медицинский архив был неприступен, а вот четверг попросту не наступил, чтобы попробовать подобраться в него к прачечным. Винсент тоже никак не появлялся, куда бы они не пошли, будто накинул мантию невидимку и двигался за ними по пятам, не выдавая своего присутствия. Временами Юнь так отчётливо чувствовал на себе чей-то пронизывающий взгляд, а стоило обернуться, как не находил никого позади. До возвращения медсестры — день, до четверга — чуть меньше недели. Времени совсем немного, но Чунь Юнь старался использовать каждую свободную минуту по максимуму. Иногда мозг, конечно, закипал, совсем отказываясь верить в то, что так опрометчиво позволил втянуть себя в пансионские интриги, к которым сам и не причастен, но со временем любопытство стало выигрывать все внутренние баталии, и вот Чунь уже не спал ночами, сверяя собственные записи с кривой картой. Это всё выглядело забавным квестом, на какие попадал когда-то на днях рождения очередных кузин и кузенов, которых в глаза видел от силы два раза в своей жизни. Вечером они всей компанией собирались для обсуждений в их с Беннетом комнате, где Чунь Юнь бесконечно выяснял новые подробности, которые в теории могли пригодиться. К примеру, про отца Винсента — пусть влияние его и оставалось велико, но вот медийная жизнь казалась… довольно странной. Насколько мог судить по собственным родителям, они слишком любили оказываться в центре внимания: торжественные приёмы, выезды заграницу, выгодные сотрудничества, а на каждые приглашения на интервью отец отвечал с раздутым самодовольством, соглашаясь на любое своё упоминание в медиа. Всё равно, в какой газетёнке, главное, чтобы мир узнал о нём побольше. Беккет же рассказывал совершенно противоположное — мистер Уиллсон проводил закрытые приёмы в своём загородном доме, подозрительно увиливал от вопросов на интервью для журналов или вовсе от них отказывался, а охраны рядом с ним ошивалось больше, чем у всех любимых исполнителей Юня вместе взятых. Только самые ленивые журналисты не обсосали тему его скрытности, так что не им одним думалось, что вся семейка там попахивала чем-то нечистым. В блокноте Чунь Юнь сделал очередную пометку на будущее и обо всём этом. От Рэйзора же узнал, что в библиотеке имелись компьютеры общего пользования, так что стоило что-то нарыть и почитать о них в интернете. Наверняка, таким мутным типам посящались целые статьи, а в заголовках значилось что-то провокационное, вроде «Что Же Скрывают Уиллсоны?». Теперь и самому Юню становилось интересно, что же Уиллсоны такого скрывали. А пока не оставалось иных вариантов, компания старалась не выпускать из виду именно Син Цю — высматривали, с кем он мог говорить в столовой, что делать в комнате, куда мог отлучаться и чем именно забивал свободные от учёбы часы. Иногда ему всё же удавалось ускользнуть от упорного внимания, но вот куда и сказать не могли, что сильнее укрепляло все подозрения после его откровенной лжи. Син Цю словно стал новой рутиной Чунь Юня, стоило той вскрыться. Тем, что всегда маячило изящным белоснежным пятном перед глазами, хотел того или нет — Син всегда находился где-то неподалёку: умывался, читал, завтракал, занимался. Так близко и так далеко одновременно. За три дня Чунь Юнь уже выучил весь распорядок его дня на зубок и даже мог пересказать также хорошо, как и свой собственный. Каждое утро тот вставал с первым будильником, шёл в душевые и принимал душ ровно по двадцать минут, пока Юнь сонно чистил зубы, склонившись над раковиной. Моментами можно было услышать, как Син Цю что-то напевал себе под нос. Обычно тихое мычание доносилось из-за льющейся воды за дверцей, когда он просыпался раньше будильника. Чунь Юнь предполагал, что в такие дни парень высыпался, потому что в остальные ходил, как в тумане. Неудивительно, с его-то нагрузкой. Выходя из кабинки, Син обменивался с ним приветствиями и переглядками, изредка самостоятельно завязывал короткий диалог ни о чём, просто из вежливости, в основном об уроках или погоде, но совсем близко больше не подступался, как и Чунь Юнь старался держаться на расстоянии незримой вытянутой руки. Никаких записок тоже больше не прилетало на парту посреди урока. Не сказать, что Юнь сторонился его, ведь ложь та была слишком уж мелкой, чтобы плотно подозревать в чём-то глобальном и шугаться, но всё-таки первостепенной задачей было наблюдать и он следовал этому принципу. Резко и без повода идти на сближение оставалось подозрительным вариантом. Пока что всё, что наблюдал, это то, что шампунь одноклассника благоухал хвойным лесом, зубная паста бросалась в ноздри чересчур химозным запахом деручей мяты, а от махрового полотенца, всегда накинутого поверх мокрой тёмной макушки, приторно тянуло парфюмированным кондиционером. Запахи вокруг Син Цю смешивались в один узнаваемый, такой чистый, что аж горло обдирало свежестью. А ещё он постоянно использовал зубную нить. Это всё, конечно, никак не могло приблизить их к разгадке, но Чунь Юнь просто не мог перестать обращать на малейшие детали внимание и это сбивало с толку. Как сбивало и явное благоухание в метре от себя по утрам. Покидая душевые, шлейф этот преследовал ещё долго и упорно, окутывал воротник собственной пижамы и отпечатывался на ткани, как оттиск на плавком и податливом сургуче. Утыкаясь ночами в подушку думалось, что и от неё фонило тем самым хвойным ароматом. Может, просто переутомился и слишком увлёкся наблюдением за его обладателем, а может, запах и правда оставался ненавязчиво рядом, здесь Юнь уверен не был. В комнате эстафета наблюдения передавалась Рэйзору — там Син Цю тоже не делал ничего подозрительного: вечером занимался домашней работой, что-то писал в личном блокноте и читал, а по пробуждению просто набивал сумку учебниками перед занятиями и иногда утюжил вещи по новой, будто они были ещё недостаточно ровны. Потом спускался на первый этаж общежития, где его уже поджидал Беннет, и снова читал, если время ещё позволяло, всегда выбирая диванчик у окна, что выходило на пансионский сад. После всех занятий Син шёл в клубное крыло и допоздна задерживался в литературном кабинете, куда не подберёшься, что прогрело почву для ещё одной пометки. У Юня вообще успело набраться приличное количество записей о нём, даже незначительных, вроде того, что действия парня оставались выверены и примерно одинаковы изо дня в день. Настолько, что уже кружилась голова от его бесконечного повторения одного и того же, словно Чунь Юнь попал в день сурка вместе с ним. После душевой все втроём объединялись и сопровождали парня до столовой на завтрак, стараясь соблюдать дистанцию в несколько человек, чтобы не сильно бросаться в глаза. Там Син пил только чашку горячего и до ужаса крепкого кофе, без молока и сахара, но добавлял уйму карамельного топпинга с таким удовлетворённым видом, будто эта смесь таила в себе все знания мира. Невзирая на то, как воротил нос от сладкого, Юнь всё же и сам попробовал выпить подобное, но быстро переплевался, поспешив заменить напиток на привычный стакан ледяной воды, с отвращением глядя на то, как Син Цю в это время продолжал блаженно потягивать сладкую бадягу. Это была скорее попытка понять его получше, но вкусы у Син Цю оказались ужасно странными, выходящими за рамки привычного. Метод «если хочешь понять человека — стань им», который когда-то вычитал в детективной книжке, Чунь Юнь отмёл прочь, выкинув эту идею в урну вслед за стаканчиком того ужасного кофе. Все, с кем Син заговаривал в эти три дня, пускай и на минутку, тоже попадали под подозрение и слежку, но ничего обнаружить не получалось — все просто жили свою обычную жизнь, пока они старательно играли в Шерлоков. Юню уже начало казаться, что слишком заигрались, пока одним утром Син Цю не вышел привычно из душевой кабинки, устроившись рядом с ним начищать зубы в своей излюбленной шёлковой пижаме, и вдруг не сказал: — Слушай, Чунь Юнь, вы и правда настолько переживаете, что я не могу выкроить на вашу компашку времени, что просто решили ходить за мной по пятам? Если ты слишком близок к провалу — а Юнь определённо точно близок, вот уже стоит у землистого края, — проще всего скосить под дурака. Выучил это правило давно, ещё с тех пор, как родители давили, чтобы выведать что-нибудь, чего могли не знать. Тогда он проделывал то же самое, что и сейчас, застывая с совершенно искренне удивлёнными глазами. — Что? — зубная щётка театрально замерла за щекой. — Не притворяйся, что не в курсе, — Син раскрыл его также быстро, как свой чехол с катушкой, и ровненько натянул зубную нить меж дёсен. Провёл пару раз отточенными движениями, а убрав, глянул на него в ответ, — это они надоумили тебя поиграть в слежку? Признаться, я считал тебя умнее. Сплюнув взбитую пену зубной пасты, Юнь ткнулся в раковину и проследил, как та, смешавшись с кровью, уныло уползла в заржавелый слив. На щётке, зажатой в ладони, тоже остались красные разводы. Когда кровили дёсна, недалеко оставалось и до кровотечений из носа, это он тоже усвоил давно. — Это пансион. Закрытый. — констатировал Чунь Юнь, обрубая слова, ощутив отчётливо, как укололо гордость. — Да и живём на одном этаже, конечно мы будем пересекаться постоянно. Никто за тобой… не следил. Чунь Юнь успел перебрать тысячу вариантов, как тот мог их заметить, но Син Цю играл на опережение и не оставил надолго теряться в догадках: — Прекрасно и очень логично, только вот Беннета я знаю гораздо лучше тебя. Никогда не видел, чтобы за полчаса до начала занятий он сидел на первом этаже и увлечённо делал вид, что за окном происходит что-то интересное. Он дай бог к первому занятию успеет проснуться, а сейчас что? Его охватило внезапное наваждение учиться? Мало того, что заноза, так ещё и догадливый. Соображал, похоже, получше всей их шайки недоделанных детективов, пока они спокойненько думали, что ни разу не выдали себя. По такой крохотной детали взять и догадаться… что ж, Син Цю, как бы не вызывало раздражение такое осознание, и правда заслуживал первое место в рейтинге класса. Мозги имел. Стиснув щётку в руке покрепче, Чунь Юнь ополоснул её под струёй ледяной воды и, ещё тысячу раз прикинув, почему они доверили зону коридора именно Беннету (пора начинать верить в его проклятие неудачи?), кинул ту в свою сумку. Ещё посмотрим, кто кого переиграет. — Понятия не имею. Может, и так. — безразлично пожал он плечами. — Думаешь, у меня есть время присматриваться к новым соседям? — Ты, вроде, ничем пока не занимаешься помимо учёбы. Я состою в клубном комитете, чтоб ты знал, так что о твоих внешкольных занятиях мне точно было бы известно. Син Цю натянул любезную улыбку, поддевая его точно так, как делали нарисованные им смайлики в записках, но куда более язвительно, а затем продолжил: — А раз время всё-таки есть, — а оно точно есть, потому что со всеми моими внеурочными занятиями мне его ещё как хватает, — то тебе и правда стоило бы повнимательнее приглядываться к тем, с кем собираешься жить бок о бок. Кто знает, с чем столкнёшься? Вызов маякнул в его медовых глазах. Будто он был просто голоден до мимолётных эмоций, а Чунь Юнь, освобождённый наконец от нужды сдерживаться, слишком быстро распалялся в ответ, чтобы прекратить это первым и просто уйти. Ему в кои-то веки чесалось ответить. Сказать что-то колкое и не получить увесистую оплеуху за остроту языка в наказание. — Если и столкнусь, то уж как-нибудь разберусь на ходу. А ты сегодня и без «доброе утро», сходу поучения? — Ну, я достаточно долго смотрел, хватит ли вам ума прекратить за мной следить. По-моему, поучения вполне оправданы, как и моё раздражение, раз вы не догадались до этого. Может, без меня ты и эту истину не поймёшь? — он тоже закинул катушку с нитью в сумку, облокотившись на раковину. И если прошлые улыбочки зацепили, то эту, живую и настоящую, не нарисованную шариковой ручкой на клочке бумажки, Юню хотелось размазать ладонью по идеальному лицу. Так, чтобы все черты лица перемешались, как на очередных Беннетовых картинках акварелью. Вот ещё секунда и протянул бы руку, мазнув пальцами по щеке, смешивая бледно-розовый с губ вместе с драгоценностью хитрых глаз — настолько Син Цю удавалось сыграть на усохшем розарии эмоций. В этот раз снова на негативных. Стоило тому заговорить, Чунь Юнь всегда напрягался, что же выдаст на этот раз, а предугадать никогда не выходило. В один день они действительно просто обменивались вежливым «доброе утро», как друг друга и не знали, а теперь смотрели так искрясь, что чиркни спичкой и полыхнёт. Цю качал его на качелях от мыслей «возможно, он милый», до закатанных глаз и «умоляю, замолчи». Но чувства его справедливы, как ни крути. Син Цю прав и то, как прямо припёр к стенке, бесило не меньше. Бесило и то, что раскусил так быстро. — Повторяю: мы за тобой не следили, можешь думать, что хочешь. Уж мне это точно не нужно, — выделил Юнь. Ложь всегда сопровождала Чунь Юня плечом к плечу по жизни — сложно не научиться искусно ей пользоваться в тех условиях, в которых рос, но отцовский пытливый взгляд учился выдерживать годами, а этот, новый и такой непривычно проницательный, вникал по ощущениям гораздо глубже. Непривычно залезал под самые кости и пытался вымыть из-под них все секреты. Но Син Цю, не обращая внимания на явную искру любопытства, куда же такой диалог свернёт дальше, оставался слишком занятым даже в выходные, чтобы тратить драгоценное время на препирания. Вскинул отступающе руки и выдохнул: — В общем, не суть, не собираюсь добиваться от тебя чистосердечного. Просто заканчивайте ходить за мной повсюду, — сверкнул яркими глазами он, — это начинает напрягать. Если хотите, чтобы я уделил вам время — просто спросите. Ни к чему устраивать преследования. Он скинул все свои ванные принадлежности в непромокаемую сумку и собрался уходить, но Юнь, заскользив по раковине влажными пальцами, внезапно для них обоих выпалил: — Так, значит. Ладно, тогда приходи к нам сегодня. Десять вечера пойдёт или ты и в это время слишком занят? — Уж выделю часика два, чтобы не наблюдать вашу компашку, шастающую за мной хвостом каждое утро. И наведите, пожалуйста, порядок в комнате перед моим приходом, мне некомфортно в бардаке. Заранее спасибо, — он усмехнулся. — Подумаю над этим. Заранее всегда пожалуйста. Возможно, по приходу в комнату, Юню стоит вывернуть наружу все свои полки в шкафу на пол, прямо посредине, чтобы эта нечисть испарилась из их комнаты сразу, как заглянет за порог. А возможно, он сложит поровнее стопку комиксов на тумбе и заправит как следует сбитую кровать. Сам ещё не знал. **** — Ты сделал что?! Чунь Юнь выдохнул сквозь стиснутые зубы: — Позвал его. Юнь и сам не шибко радовался тому, как всё в итоге обернулось, но это казалось необходимым. В их случае уж тем более. Пусть Син и дальше думает, что они всего лишь хотят приткнуть его к компании поплотнее, чтобы не заваливался бесконечно делами, а вкусил ту самую силу дружбы, о которой так и распинаются в мультфильмах детства. Ведь что может быть лучшей частью школьной жизни, как не дружба, верно? И раз Чунь Юнь и сам вынужден учиться дружить заново, то Син Цю вполне сойдёт за тренажёр, а тем временем они пронюхают каждую мелочь, которую смогут в нём разглядеть. Да и, честно сказать, Юнь до ужаса хотел сбить то самодовольное выражение с его лица. На друзей же он так, вероятно, не смотрит? Вот и проверим. Перебинтованная рука замерла над раскрытым альбомом, а карандаш красный остановился в сантиметре над разноцветным рисунком и не сдвигался с места, пока Беннет внимательно смотрел на соседа по комнате так, будто тот совсем спятил. — И что? Просто спросишь обо всём в лоб? «Ах, Син Цю, ты случаем не знаешь, чёй-та Винсент такое проворачивает у нас под носом?». — он захлопнул альбом рукой, а карандаш эмоционально отшвырнул в сторону. — Ты просто спалишь нас, если будешь делать так, как в башку взбредёт! Юнь закатил глаза и отложил джойстик в сторону. — Не собирался я так делать. Телевизор вернули в их комнату из ремонта и теперь на экране разворачивалась кровавая бойня, пока мертвецы наступали со всех сторон. Именно так Чунь Юнь ощущал себя — загнанным в ловушку и окружённым. С чего-то все решили, что он сто процентов понимал, как поступать, а на деле знал куда меньше всех остальных. Те же Беннет и Рэйзор, они… словно что-то не договаривали. Явно знали гораздо больше, но вот вся ответственность за планы лежала на его плечах. Это могло польстить в прошлом, ощущать себя важной фигурой ведь всё, чего Юнь когда-либо желал, но не сейчас. Сейчас только не мог сообразить, как собрать все кусочки пазла в одну единую, чёткую мозаику, имея так мало времени и знаний о происходящем вокруг. И именно за этим Чунь Юнь нуждался в Син Цю. Они нуждались в Син Цю. Одноклассник не выглядел тем человеком, что придерживался определённой стороны, больше походил на того, кто мог извлечь выгоду там, где поудобнее. Только вот вопрос в том, какую выгоду они могли ему предложить? А какую он мог извлечь сам на той, тёмной стороне? Вопросов оставалось слишком много, новые сыпались на макушку без ограничений по скорости и Чунь Юнь не успевал записывать всё в блокнот, а вот ответов у него находилось всё меньше. Чувствовал себя перегруженной страницей, которая выдавала бесчисленное количество ошибок в секунду и всё крутила колёсико загрузки. Это самое колёсико едва ли не рисовалось на его нахмуренном лбу, когда задумывался. — А что тогда собирался? Может, он… хрен его знает, какой-нибудь информатор, а ты его зазываешь сюда! — Тут нет доски с красными нитками и зацепками на стене, чтобы он что-то да понял, — вздохнул Чунь Юнь, — а я правда не собираюсь ничего узнавать прямо. Просто… нам нужно сблизиться. — А вот это уже дрянь какая-то, а не план. Нахрена нам с ним дружбу водить? Юнь цыкнул. Как маленький ребёнок, ну точно. Беккету не хватало конфеты и радужной кепки с маленьким пропеллером на макушке для полного образа. Хотя, куча цветастых украшений на его теле справлялись не хуже. — Придумай получше, раз дрянь. — зыркнул он в сторону Беннета и тот неловко стушевался. — Но если с Винсентом всё так, как ты подозреваешь… сам подумай, какие шансы перетянуть кого-то из его круга на нашу сторону, если не получим доверия? Да никакие. А нам это очень не помешает. Син Цю нам не помешает, — конкретнее выразился он. — После вранья я бы ваще не стал ему доверяться. Он теперь кажется каким-то уж слишком… мутным. Зачем врать в такой мелкой хрени? — Вот и узнаем, зачем. Ты же вроде неплохо относился к нему до этого, я видел на занятиях. — подметил Юнь. — Так что теперь нашло? Передёрнув нервно плечами, Беннет скинул с них часть напряжения, а потом подхватил свой альбом и отшвырнул куда-то в сторону стола, вслед за карандашом. Настрой к рисованию всё равно испарился от таких разговоров, будто его и не было. Коснулся подушечками пальцев ключа от домика в лесу, нервно перекрутил ржавую цепочку, на которой тот болтался, и ядовито сплюнул: — Слишком уж много дерьма Винсент наделал, чтобы я мог доверять хоть кому-то, кто может быть с ним заодно. Юнь устал ходить вокруг да около и спросил необычно прямо: — И какого? — Да простого. Какое дерьмо там делали в твоей гимназии? Вспомни, подумай, что ж такого мог сделать он. Моргнув, Юнь умолк, словно рот заполнило водой. Потупил взгляд на ладони, сжавшиеся непроизвольно. Шею холодило, когда стекало и с макушки. Вода заливалась в нос, уши, щипала глаза, пока сам стоял как вкопанный, вцепившись обеими руками в метлу. От разгорячённого асфальта перед окнами тянуло жаром и тот нагло заполз под одежду, но не успел и разогреть ни капли, как струи ледяные выбили из тела крупную дрожь. Волосы, что ещё оставались каштановыми, налипли неприятно на лоб. Май тогда выдался особенно жарким и на предлетней уборке школьной территории все единогласно решили, что Чунь Юню в его кофте с длинными рукавами ужасно нечем дышать. В самом деле было, но точно не от палящих солнечных лучей. — Слушай, я всё понимаю, — сглотнул Юнь железный привкус холода, — но давай без загадок? Если хотим работать в команде, мне нужно… нужно знать точно, о чём речь. Так чего стоит ждать от Винса? Моментами всё слишком уж реально застилало глаза. Куда там мама положила таблетки? С каждым разом становилось всё яснее, что прекращать их принимать не лучшее решение. Чунь Юнь совсем не хотел ничего вспоминать, но вспоминать вот так… лучше уж прошлое будет вылезать дозированно под действием лекарств и не настолько болезненно, чем вот таким образом. — Молиться, чтобы ноги-руки остались целыми, вот чё.

«То руку сломает, говорит, с лестницы упал…»

— Подобное… уже было? Беннет отвёл глаза, не переставая теребить спасительный ключ от того единственного места, где мог спрятаться от всего мира. — Можно и так сказать. — Беннет, — и его голос стал на тон серьёзнее, — без секретов, слышал? — Аг-х, — издал он недовольный звук и всплеснул руками, звякнув цепочкой, — да было, было. Срослась уже, как видишь. — помотал Беккет левой в воздухе, показывая её полный функционал. — Да и вообще, с хрена только я что-то здесь выкладываю? — Ждёшь того же? Спрашивал Юнь, конечно, чисто формально. Конечно, тот ждал. Как тут ставить условия и самому не выполнять? Так не пройдёт, точно не с Беккетом. — А ты чё думал, всё в одностороннем порядке, что ли, будет работать? Так что там у тебя бывало? — нетерпеливо выдал Беннет. — Ну… сломанную руку мне точно не переплюнуть. — Да мы и не соревнуемся, — вскинул тот бровь. Конечности Чунь Юнь едва ли когда-то ломал, разве что парочку пальцев, но по памяти мог сказать, что это совсем не больно, а вот как ощущалась сломанная рука и представлять не хотел. Богатое воображение, правда, не спрашивало, уже подкинуло прямо в уши характерный хруст, скрутив живот подкравшейся спиралью тошноты. Рассказывать о собственных мелочах после такого откровения желанием тоже не горел, но любопытные зелёные глаза всё пытались поймать его размытый тусклыми воспоминаниями взгляд и в конце концов Юнь прогнулся, сломался под его напором, нарушив молчание, которое Беннет с трудом вынес, ёрзая на кровати: — Ничего серьёзного. Иногда писали хрень на моей парте, совали записки в сумку, сменку резали ножницами… так, по мелочи. С твоим уж точно не сравни– — А ты не сравнивай. Чё за привычка у тебя такая дурацкая — лужу мерять, кто глубже в трясине увяз? Не тупой ведь, очень даж умный, наверное, и сам понимаешь, что с мелочей всё начинается. Думаешь, мне руку сразу сломали? Ага, щас, с ходу. Начиналось примерно также. Повертев в руках взъерошенную плюшевую пчелу, на которую постоянно заваливался белобрысой макушкой вместо подушки, Беннет рассказал. Рассказал, как сначала Винсент ставил подножки, потом — выливал обед на голову, дальше пошли зажимания в туалете, а в конечном итоге всё привело к тому, что Беннета отправили вниз по винтовой лестнице пинком под колено. Оно согнулось, рука промахнулась мимо перил, а очнулся уже на больничной койке под заботливыми руками Ноэлль. — Никто из тех, кто видел, не сказал не то что директору, даже медсестре всё пересказали так, как будто моя неудача и тут мне насолила. Юнь поёжился, отодвигаясь от экрана пузатого телевизора. Желание накинуть плед на плечи стало почти что осязаемым и он нырнул за ним к своей кровати. Всегда, когда становилось эмоционально паршиво, мёрз так, как на улице без куртки под пронизывающими потоками ветра. — А ты сам почему не рассказал? Беккет заметно фальшиво засмеялся, поджимая плюшевую игрушку поближе к груди. — Говорю ж, ты не тупой, не прикидывайся. — хмыкнул он. — А то не знаешь, что к чему. — В том и дело, что слишком хорошо знаю. Может, поэтому мне и трудно даётся осознание, что кто-то прожил это также, как и я. Ну, что не одному мне не хватило смелости об этом… рассказать. — Да уж, трус здесь точно не ты один, — улыбнулся Беннет, — вместе и трусить прикольнее, скажи? Юнь выдавил вымученную улыбку: — Вроде того. Но мне хватило трусости перевестись оттуда, а вот ты почему ещё здесь? Не легче уйти самому, чем пытаться выкинуть Винсента? Хотелось верить, что всё взаправду могло быть так просто, но вокруг Чунь Юня никогда и ничего не могло оказаться простым. Непременно находились подковырки, подводные камни, сложности… Беннет только отрицательно мотнул головой, ударом молотка закалив внутри него это убеждение. Оно раскалилось под слоем ледяной кожи и обожгло грудину из самого нутра. — Ай, это слишком сложно. Можешь не вникать. — Правило «без секретов» всё ещё работает, — напомнил Чунь Юнь, кутаясь в плед и поджимая ноги под себя. Надо бы надеть носки. Шумно втянув воздух в лёгкие, сосед откинулся на подушку, отшвырнув пчелу на другой край кровати, но промахнулся. Она описала дугу и плюхнулась за неё, в кучу грязного белья, сваленного у изножья кровати, которое сосед всё никак не мог отнести в стирку. — Давай договоримся — правило «без секретов» работает только на три секрета за раз. Смотри: рука, молчание, а ещё — я на самом деле тот ещё трус. Три секрета есть, а остальное как-нить потом. А то уже чувствую себя губкой. Ну, противной такой, знаешь, которая лежит постоянно мокрая у бабушки в облезлой раковине. Гадость какая. Чунь Юнь усмехнулся, чуть веселее прежнего: — Не знаю насчёт облезлой, у моей бабушки мраморная. А ещё она никогда не моет посуду, на это отец притаранил посудомойку, так что и губка вряд ли найдётся. —Ой, какие мы блатные, — посмеялся в ответ Беккет. Уже не так фальшиво, приобретая прежнюю искренность. У Юня непривычно сводило в груди от того, как тот то гас, то загорался вновь. Беннет пускай и выглядел обычным дурачком, но на деле им никогда не был. Взаправду понимал многое, что ускользало от внимания других. Вероятно, первое впечатление действительно обманчиво. — Что есть, то есть. **** Когда Чунь Юнь принялся ходить за ним по пятам вместе с надоедливой компашкой, Син Цю изначально не воспринял это всерьёз. Решил как всегда игнорировать с особым упорством, не взяв в расчёт то, что Юню упорства тоже не занимать — он игнорировал все неудобные обстоятельства и продолжал посылать своих новоиспечённых друзей следить, сам не брезгуя тем же. Не составило труда заметить, когда всё это началось: сидя неподалёку на диванчиках, Беннет уж слишком переигрывал, когда одним глазом пытался смотреть в окно, а другим косить на Син Цю. Третьего глаза у него не было, спасибо и на том, но если бы был, то непременно смотрел бы в его книгу, пытаясь найти там не иначе как теории заговора. Повышенное внимание к своей персоне давно не вызывало у Син Цю удивления, ведь своё лицо он видел в зеркале каждое утро и прекрасно осознавал, какое проклятье оно за собой влекло. Его сходство с девушкой подмечали с детства все, кому не лень — тёти, дяди, братья и сёстры, знакомые в школе и незнакомцы на улице, даже добродушные бабушки в очереди с полными тележками иногда смотрели на него с нескрываемым восхищением и отмечали, как повезло его маме. Красавица ведь растёт! Сочетание аристократической грации (потомственной, между прочим), худобы, длинных ресниц и тонких лодыжек делали его всеобщей мишенью и в мужском пансионе. Так и с Юнем он решил, что лицо на девичий манер вновь сыграло злую шутку, вынудив очередного латентного глянуть на него под другим углом. Не под тем, под каким обычно смотрят на одноклассников того же пола. Конечно, всех своих тайных воздыхателей Син Цю никому не раскрывал, пока они и оставались тайными и держались подальше, но Юнь уже норовил переступить черту этой самой тайности, так что Син счёл необходимым указать ему, чего делать точно не следовало. Нет, Син и сам был по парням, определённо точно и он этого не стеснялся. Но не в том случае он хотел заиметь с кем-то из них отношения, когда те просто не имели иных вариантов из-за того, что девушек видели только по праздникам, а Син Цю, по очень удачному стечению обстоятельств, ну очень их напоминал. И нет, это не фигуральное выражение, буквально только по праздникам — тогда, когда двери отворялись для женского пансиона «Анемо», что располагался по ту сторону леса, далеко-далеко за деревьями, с тех же стародавних времён, с каких на этом месте возвышался и величественный «Гео». Осенний фестиваль, по мере приближения которого Син Цю зарывался в кипу официальных бумажек всё глубже, как раз один из тех праздников, на которых, по традиции, в мужском пансионе становилось оживлённее в разы. Цветочные духи заполняли главный бальный зал, а девичий смех заставлял коридоры расцветать вместе с этими жасминовыми и лавандовыми композициями, и тогда-то внимание парней к Син Цю наконец ослабевало. Весь их фокус смещался на настоящих девушек, а не на их версию с китайского маркетплейса с сюрпризом. После этого разговора в душевой Син надеялся, что так явно переступать черту Юнь впредь перестанет, как и играть в детские игры с преследованием, а к тому времени, как подойдёт осенний фестиваль — на календаре оставался почти ровно месяц до бала — он увлечётся юбкой покороче и отвалится самостоятельно, без лишнего напора. Син Цю никак не терпел отказывать кому-то в открытую. В особенности, девушкам на балу. Да, это был порочный круг: до праздников он страдал от внимания парней, а во время них упорно пытался скрыться от смущённых девичьих взглядов, которые интересовали его ещё меньше, чем наигранные мужские. Когда-то ему пришлось отказать и кто бы мог подумать, что это будет сестра Винсента. Такая невысокая девчушка, с двумя завитыми чёрными хвостами, в пышном жёлтом платье и с расшитой бисером повязкой на глазу (Син ничего не мог поделать с собой в тот вечер и невольно подумал, что она — внебрачная дочь учителя Кэйи). К слову, от жёлтого у Син Цю болела голова, как и от её нескончаемой болтовни на балу в прошлом году. Звали её… кажется, Вивьен, точно что-то на ту же букву, на какую начиналось и имя её паршивого братца. Она, в точности как и он, совсем не имела манер — по-свойски ухватила его тогда за запястье и, не спросив разрешения, уволокла за собой на открытый пустой балкон, под хихиканье подружек и завистливые взгляды одноклассников самого Син Цю. Девушка отличалась миловидностью, так что и отстутствие у неё левого глаза не являлось помехой для чужих чувств. Поравнявшись с дверьми в бальный зал, путь мимо которых пролегал прямо по коридору к библиотеке, Син вспоминал то признание, словно услышал его вчера: младшая Уиллсон долго мяла подол юбки, бормотала о красоте звёзд и внезапно влепила смазанный поцелуй по его щеке, как в самых слащавых мелодрамах, а потом пробормотала, что давно приметила среди прочих. Что он взаправду походит на джентльменов, которых крутят по телику. Жаль только, что такого джентльмена не привлекали чудесные барышни, к которым она тщеславно причисляла себя сама, со всей возможной гордостью. До ужаса растерявшись, Син не сказал ничего, кроме правды — «прости, меня не интересуют девушки». Её забавные завитушки на хвостах тогда блеснули сияющим и приторным лаком для волос в лунном свете, дёрнулись от неловкого смеха, но когда она подняла глаза и не увидела ответной улыбки, а наткнулась лишь на сожалеющее выражение лица, её собственное побагровело. То ли от ярости, то ли от стыда, Син Цю так этого и не понял. Он всегда считал, что такие смелые люди, как она, заслуживают правды, но знал бы, к чему та самая правда приведёт, то и под дулом пистолета не сказал ничего в ответ, кроме лаконичного «нет». Но Вивьен сама сказала, что он — джентльмен. Им Син Цю всегда и пытался оставаться. Теперь же приходилось расплачиваться за свои тогдашние принципы. Наверное, с тех самых пор, как Вивьен убежала с балкона в слезах, оставив его в гордом одиночестве под теми самыми красивыми звёздами, он и ненавидел отказывать прямо. Как ненавидел то, что после Винсент терпеть его не мог и готов был придушить собственными руками в любой момент. Эта деталь… достаточно осложняла между ними и без того напряжённое сотрудничество. Син Цю всё ещё казалось, что сидя рядом с ним так близко, в следующую минуту обнаружит, как грубые руки тянутся к шее и смыкаются вокруг змеиным кольцом, такой мёртвой хваткой, из которой уже не выпутаешься. Останется только обмякнуть и испустить последний вдох. Шёл на встречу именно с ним, из раза в раз ощущая, как добровольно двигается в разинутую пасть, переступая по пути подло расставленные капканы. Уже завидел огромные двери пышной библиотеки, через парочку ловушек проскользнуть и вот он в обители зла. Винсент, конечно, терпеть не мог читать, как и любой другой парень в пансионе (кроме, разве что, самого Син Цю), так что увидеть их вдвоём там было некому. Тем более так глубоко среди шкафов, подальше от читальных столов и компьютеров, рядом с дальними стеллажами. Они выбрали именно это место не случайно, но как же Син Цю ненавидел тот факт, что после Уиллсона там веяло тяжёлой атмосферой. Она накрывала тёмным и плотным одеялом с головой и возвращаться туда без особой надобности не оставалось желания. И если шанс того, что кто-то и впрямь решит заглянуть к полкам с фэнтези сохранялся всегда, то вот у полок с финансовой аналитикой их вряд ли могли застать. Кому здесь вообще могла пригодиться подобная литература? Правда, учитывая то, в каком именно плане они сотрудничали между собой, этот книжный раздел привносил свою символику в их редкие встречи. — Слишком задерживаешься. Выходные же, — съязвил Уиллсон, когда Син Цю наконец плюхнулся рядом с ним на пол, у окна, и прислонился спиной к еле тёплой батарее, тут же принявшись копошиться в своей сумке. Не важно, что полки книжные, доверху забитые пыльными томиками, как следует скрывали их смутные силуэты за собой, Син предпочитал долго не задерживаться рядом. Кто знает, что будет, если подольше посидит тут, с Винсентом? Может, нахватается его токсичности или растеряет свои манеры. Оно ему надо? Совершенно, абсолютно и твёрдо — нет. Пусть сидит себе здесь один. — У меня, в отличии от тебя, даже в выходные имеются дела. Радуйся, что я вообще нахожу время с тобой встречаться. Вот отчёт, сколько было продано, список всех, кто что-то покупал, и прочее, — кивнул Син, протягивая идеально ровно расчерченные бланки старшекласснику. Изначально Винсент и правда не доверял, когда отличник помладше вдруг решился примкнуть к мутной компании и вильнул внушительными купюрами, показывая своё намерение купить что-нибудь, но со временем Син себя зарекомендовал. Даже несмотря на то, что когда-то не угодил его сестре. И даже несмотря на то, что до противного тошнотворно угодил ему самому. Это всё Винс мог взять в кулаки, размазать и раздавить внутри ради своей выгоды, как давил нещадно глаза неугодным пацанам, что криво смотрели в его сторону. А выгода имелась и ещё какая: Син исправно платил, достаточно много сигарет покупал для такого заучки, видимо, с запасом на непредвиденные случаи, а со временем стал подсказывать, как лучше рулить всем и плотно примкнул к самым важным делам как итог. Опустим, что не до конца по своей воле. Пускай изначально инициативу Син Цю и подал сам, но удержать его дальше казалось необходимым. Винсент, честно, по-другому и не умел, делал как знал, чтоб наверняка, и тот не вздумал в один момент свинтить куда-нибудь. Такого ценного кадра больше не нашлось по всему пансиону. Син Цю готовили к наследию торговой корпорации, так что неудивительно, что он так подкован во всём, что касалось продаж, уж это Винсент про него знал. На самом деле, он много чего про всех знал, с такими связями оказывалось совсем нетрудно отыскать побольше информации об интересующих его личностях. Личность Син Цю особенно заинтересовала и заполучить её в свою команду стало идеей фикс. Финансовая грамотность, прибыль, убытки и прочая занудная статистика — болтовня об этом отскочила бы у Цю от зубов, разбуди ты его среди ночи, Уиллсон не сомневался. И именно это Винсента цепляло и заставляло удерживать заносчивого отличника рядом, так как сам он обо всём этом имел мало понятий. Отцовский бизнес располагал… к другому. К тому, по какой причине Винсент всё чаще пользовался грубой силой и смотрел на растекающуюся по кафелю кровь, пуская в ход свои и так порядочно избитые кулаки. Сейчас они были перемотаны свежими бинтами, на встречу в библиотеку примчался прямиком с очередных разборов полётов. Впервые Винсент задумался о том, чтобы приручить к рукам парня из совершенно другого мира как раз потому, что из-за собственного простого подхода к делу, его всё чаще пытались наебать свои же покупатели. И наебать так в наглую, что Винсент, со своими вспышками агрессии, долго не думал над тем, что с этими парнишками потом сделать. С Цю всё стало в разы легче — он следил за цифрами пристальнее. Но случаи всё равно не кончались, будто воры имели по девять жизней, как коты. Уиллсон готов был выбить из них каждую из девяти, если понадобится. — Ага, — кивнул буднично, не поднимая глаз, но бумажки быстро ускользнули от него, не успев оказаться меж загрубевших пальцев. Глянув исподлобья, неосторожно, но прямолинейно, он поймал прищур золотистых глаз. В воздухе вокруг летали пылинки, осязаемые настолько, что нос чесался и желание чихнуть прямо в лицо обладателю этих глаз усиливалось, но Уиллсон сдержался. Нахмурился привычно и проигнорировал укол в подреберье, спрятав собственные серые глаза в складках пиджака, как если бы деловито высматривал, нет ли там случаем грязи. Пиджак Винс, к слову, никогда не носил, а вот в библиотеку по кой-то хрен напяливал. Чёрт бы побрал золотистые глаза. Так они раздражали. Неудивительно, что сестра потом закипала от одного только его имени. — В следующий раз постарайтесь не разгромить мою половину комнаты, когда выделяю вам место для собраний, ладно? Выгнать из комнаты соседа с его друзьями, знаешь ли, тоже задача непростая, а ты вот так отплатил мне. — Следующий раз вряд-ли будет, — фыркнул напыщенно Винсент, — это был экстренный случай, уже говорил. А про Рэйзора этого твоего хули не сказал? Я выпнул бы его сам, с удовольствием, — оскалился он, злорадствуя. Рэйзор раздражал. Не сильнее, конечно, чем Беннет, ведь у Рэйзора, невзирая на скотское происхождение, внутренний стержень имелся и наглости отвечать на нападки хватало, а вот дружок его выглядел той ещё размазнёй. Постоянно ныл, сворачивался в клубок и терпел, пока Винсент давил лакированной туфлей на его разлохмаченную разбитую голову, в которой, кроме конфетти, он уверен, ничего оказаться не могло. Давил и думал, раздавить бы насовсем, чтоб не видеть никогда больше. Слабость — хуже смерти. И всех, кто выглядел слабо, Уиллсону хотелось уничтожить. — Если не хочешь привлечь к своему маленькому дельцу внимание, то так делать точно не стоит. А так, кто знает, может, такой «экстренный случай» повторится. Я тебе чисто на будущее, просто потому что бардак у себя не потерплю. Не успел Винсент вздохнуть разгорячённо, как Син прервал его тираду: — Понимаю-понимаю, скажешь, что у меня нет выбора — терпеть это или нет. Но если ты не оставляешь в покое меня, то хотя бы комнату мою не трожь. Хоть где-то мне можно расслабиться? Тот сначала закусил язык, но привычная хмурость быстро вернулась на лицо, тронув лоб грубыми морщинками — и снова в нём взыграло что-то стальное и холодное, несмотря на пиджак на плечах, надетый не для себя. — Условия здесь ставлю я, это ты точно подметил. Так что в гробу расслабишься, у тебя же это семейное, — отчеканил он в ответ, одёрнув значок пансионский, что натирал булавкой грудь. Тот вообще пришлось искать в дальнем ящике стола, видел его Винсент в последний раз только тогда, когда в пансион нагрянула с проверкой какая-то важная фигура. Вот всегда, когда пытался сказать что-то мягче, получалось в сто крат хуже, чем формировалось в мыслях. В принципе, и хер с ним. Син Цю — очередной инструмент для достижения цели, явно не тот, с чьими желаниями нужно считаться. Захочет, так разворотит всю их комнату разом и даже глазом не моргнёт. И непременно умолчит, что в тот раз она была перевёрнута вверх дном только потому, что какому-то еблану из их компании приспичило выкинуть ароматическую свечку с чужой аккуратно прибранной полки, потому что та ужасно воняла ванилью. Теперь парень, сунувший её в урну, откисал в медпункте, но вот свечка стояла там, где и была. И это всё сугубо потому, что Син Цю — важный инструмент. Никак иначе. А свечки его — важный стратегический объект. — Ты как всегда вежлив, — закатил глаза Син. — А ты как всегда ведёшь себя, как манерный педик. О, погоди, ты же и есть. Поправив пуговицы на белой рубашке, Син Цю выгнул бровь. Глянул на него так, как умел только он, сосредоточив всю чакру сарказма прямо в зрачках. И что-то внутри каждый раз вскипало от этого взгляда – пойди разбери, злость или нечто иное. Нечто ещё горячее злости, такое, что плавило вены изнутри. Такое, о котором Винсент не то что не говорил, даже думал с опаской. — Боже, — наигранно ахнул он, — как ты узнал? — Надо будет — узнаю ещё много чего. Поэтому лучше завали ебальник и просто делай, что я от тебя хочу, иначе придётся переживать не только за чистоту комнаты, — его голос стал ниже, острее. — Ну давай, скажи, что эта новость дойдёт до моего отца и я лишусь места в компании. Ты ведь это хотел выкинуть следом? Мне уже и думать не нужно, что ты хочешь сказать — это всегда одно и то же. Только вот запомни: если бы не мой брат, мне было бы абсолютно плевать. Я держусь не за место, не думай. — Только не заводи шарманку, что ты обязан унаследовать родительское дело, потому что пообещал братику. Это ведь та самая слезливая история, да? Трагично, соглашусь. Только вот твой брат — просто тряпка, если решил себя ёбнуть. А ты тряпка вдвойне, потому что идёшь на поводу у того, кто давно уже сдох. Дальше что? Следом вскроешься, когда не выдержишь нагрузки? Руки у Син Цю были хрупкими, бледными, с проступающими отчётливо голубыми венами. Глядя на них Винсент думал, что пальцы его длинные подойдут для игры на фортепиано, невесомые и почти прозрачные, прямо как у мамы. Не успел и моргнуть, как эти руки оправданно сжались от разлившейся по телу крепкой злости, став ещё белее, вены туго натянулись струнами и покраснели, а одна рука разбилась звонко о стоящий рядом шкаф, зазвенев мелкими хрустальными осколками. — Даже, блять, не смей говорить о нём так. Уиллсон и не дрогнул, удар был всё равно что хлопок упавшей книжки, но вот удивление от слов скрыл с трудом. Никогда не слышал ругательств с его уст и легко ухмыльнулся. Мальчик в его компании всё портился и портился. Сам на себя уже не похож, в особенности тогда, когда смотрел так разъярённо, как ни на кого и никогда больше. — У котёнка тоже есть когти, надо же, — присвистнул он. — Если бы не фотографии, уже давно исполосовал тебе лицо этими когтями. Радуйся, что твоя сестрёнка такая умная. — Вся в меня, — Уиллсон мог бы подмигнуть здесь, но не кому-то вроде Син Цю. Не кому-то, кто и правда мог считать это иначе, чем издёвку. Ведь всё, что Винсент делал, это издевался, да и только. Наговорил на целую неделю, в которую ручной отличник одичает и будет кидаться в него отчётами, как одуревший, не приходя на встречи совсем. — Пошёл ты, — парень скинул с рук все бумажки, как нечто мерзкое, и поднялся. Уже начинал дичать: остервенело подхватил сумку, перекинул её через плечо и привычно ухватился за лакированный ремешок. Поправил всклокоченные в приступе злости волосы, рывком резким оттянул вниз рубашку и честно бросил напоследок: — Терпеть тебя не могу. Пока Син Цю со всей неподдельной ненавистью мог сказать такое, Винсент оставался спокоен за себя самого. Он всё ещё мог без зазрения совести избивать кого-нибудь в туалете, вымещая скопившуюся под рёбрами липкую злость, мог не чувствовать вину за то, что неосторожно говорил в это омерзительно красивое лицо, и совершенно точно мог не думать о неприлично нежных руках бессонными ночами, когда под своей не находилось никого, кого можно было пихнуть яростно от этих гадких чувств. Этой же нежной ладонью Син Цю мог влепить со всей силой по его щетинистой щеке, с размаху и от души, если бы не опасался того, что в чужом ящике всё ещё хранились смазанные фотографии, на которых отпечатался он сам. Он, перебравший неосторожно вина на балу. Он, такой до невозможности раскрасневшийся, с расстёгнутыми пуговицами рубашки. Он, увлечённый в спонтанный поцелуй с каким-то парнем.