Пока болит...

Если бы можно было как-то прорваться к тем, кто считает войну крайним доводом, Кто разрабатывает стратегии нападений, как шахматные партии, Кто видит сражения на экранах, а результаты бомбардировок — через камеры Беспилотников, я бы привел их на любой плацдарм, но уже после боя. Одному бы дал саперную лопатку. Я бы даже отдал ему свой бушлат. И пусть он оторвёт от бруствера всё, что осталось от моего друга После прямого попадания снаряда в траншею, во время артподготовки. И замерзло за две ночи. Потом пусть он сложит всё в пакет, договорится с моргом, Оформит бумаги. Проведёт кремацию. И носит прах с собой, в вещмешке. До следующего отпуска. Чтобы отдать родителям именно их сына. Потому что неизвестно, что возвращается домой грузом «двести» в запаянном цинке. А другого отправил бы вместе со спецвзводом, с «зондеркомандой», Зачистить поле. После того, как на поле горели танки. Летом. Когда гарь стоит В горячем воздухе, когда невозможно дышать в респираторе, а без него — душит вонь разложения. И мухи. Пусть собирает всех: и нападавших, И тех, кто был в обороне. У смерти нет маркера «свой — чужой». Пусть вручную Поднимет из сгоревшего танка экипаж, который не смог покинуть машину. Пусть захоронит в общей огромной яме трупы и части тел. И придавит Камнями, чтобы трупы весною не всплыли. О чём вы, какие ДНК — тесты? Какое опознание? Кому опознавать? Куда везти, на чём? Нет брезента. Нет гробов, И в этом месяце не будет. Но ладно я. Я всё равно ничего другого не умею, Кроме как правильно убить и вовремя умереть, с нужной целью или за идею. Но война — это ещё и убитые дети, и женщины. Все, кто не может себя защитить… Ещё одного умника я привёл бы к разбитому снарядом дому, к матери, которая в шоке, Руками пытается разгрести обломки, чтобы найти убитого шестимесячного ребёнка, Который ещё полчаса назад кричал. Пусть она этими руками, которые в крови Из-за сорванных до мяса ногтей, в грязи и цементной крошке, пусть она возьмет Его за беззащитное белое горло. Пусть он представит, что это был его ребёнок? Может, тогда до стратегов и умников что-то дойдёт? Может, тогда они хотя бы попытаются договориться?