Useless

Безумие наводит на мысль. Из бессмыслицы всплывает истина.

Уильям Шекспир «Гамлет»

***

      Убийства и похищения были не каждый день. И не каждую неделю. Намного реже, чем кажется нам, наблюдателям ужасных, холодящих кровь, историй. Что мы можем знать об этом? О жестокой жизни этих личностей, которая оставила глубокий отпечаток в их чертогах разума, лишив собственной воли и тяги к неизведанному будущему? Верно, сидя в своих домах, по голову зарывшись в самые разные теории, страшилки и личные фантазии о чем-то далеком, нам лучше ничего и не знать обо всех событиях, которые петлями затягивались на шеях троих прокси, которых мы знаем очень хорошо, но… недостаточно. Один лишь вопрос возникает в наших головах: когда жёсткая веревка окончательно сомкнётся вокруг бледных шей, даря безмерный покой?       Трупы находили (если таковые оставались) действительно не так часто. И люди исчезали довольно редко. Всё остальное время, когда мозги не занимал план по выполнению заданий, которые всплывали внезапно и так же незаметно исчезали, являясь раз в месяц, а то и реже, всё то долгое время ожиданий занимал бескрайний путь, который катился вдаль горизонта, исчезая с глаз. Никто не знал, что будет там, в будущем, будь оно через секунду или через года. И это пугало. А как известно, страх — одна из самых искренних эмоций, к которой никогда не привыкнешь, не сыграешь правдоподобно и не сможешь подавить.       Но так же нет ничего лучше, чем вселять ужас в людей. Только испытывая это чувство, которое пронизывает насквозь блестящими иголками, нанизывая на нити остатки личности, человек становится собой, возвращаясь к своему животному началу. Стресс главный катализатор проявления истинной личности.       Все трое всегда двигались в одном направлении, останавливаясь только тогда, когда цель находилась в той местности. А остановки эти порой затягивались и на месяца, если было тихо да гладко. Так их жизнь снова пришла к этому этапу, непривычно спокойному, тянущимся, как резина, и эта сомнительная тишина раздражала, нервировала, ведь не было ни единого ответа на главный вопрос всей жизни: «Что будет дальше?»       Со временем перестаешь его задавать.       Просто плывешь по течению этого сучьего бытия, слепо встречая свою судьбу, и больше никаких вопросов в пустоту. Это бесполезно, как и всё другое.       Жизнь. Какая нелепая штука.       Только слово «жизнь» и его производные заставляли вырваться циничный смешок, полный разочарования и иронии, из груди Брайана. Не имели так такого жития, но при этом жили — смешно ли.       Томас со всей внутренней злостью тушит сигарету об холодный кирпич, после чего отбрасывает помятый бычок куда-то в темноту. Мужчина желал справедливости в этом мире. Хотел такое же, относительно нормальное, существование, как у других. Хотел проверять, заперты ли двери и окна, дабы миновать риска быть убитым или обокраденным, однако сам стал нести эту опасность. Это желание было лишь в начале беспросветного пути, сейчас же — черта с два у него были хоть какие-то мечты. Ко всему привыкаешь. Сначала стерпится, потом полюбится. И, в конце концов, петля закрутится.*       Если несколько лет назад Худи казалось, что он с радостью бы застрелился, чтобы избежать участи убийцы, то на данный момент, в противовес прошлой мысли, он со всей серьёзностью может сказать, что ему эта жизнь по вкусу. Металлический, резкий и соленый привкус во рту, который расцвел бешеным желанием кровопролития с самого первого задания, когда в глазах умирающего застыл силуэт Брайана.       Это было… невероятно.       Возбуждающе.        В тот момент, когда пуля влетела в крепкий череп жертвы, нервы и остатки человечности, собравшись в тугой, пульсирующий ком где-то в груди, а затем разрастаясь до самой глотки, перекрывая сбившееся дыхание, взорвались, вызывая дрожь по всему телу. И после этого — тьма. Липкая, гулкая, она обволакивала тело и разум, отступив лишь тогда, когда Тонкий Человек принял этот несчастный дар в лице трупа. Первая жертва стала росписью в невидимом контракте, подтверждая, что Томас способен убить, что он будет верным помощником во всём. Такие нужны здесь, среди бескрайних лесов, шумных городов и тихих заброшенных зданий.       Томас усмехается, вспоминая этот момент из долгой, неспокойной жизни. С тех пор, смотря в зеркало, он видит пустое, холодное лицо самой госпожи Смерти.       Иногда, ловя своё отражение или тень, Худи задает себе вопрос о том, может ли быть так, что убийства у него в крови с самого рождения? Ведь то, что сейчас идет, перетекая из одного события в другое, никак иначе, но сама судьба распорядилась.       Результат сбежавшей тогда собаки не заставил себя долго ждать. Жители деревни небольшими группами, еще до того, как начало рассветать, принялись исследовать лес в поисках пропавшего. Трое прокси едва удрали, оставив за собой след в лице углей от костра, следов пули и крови на дереве, которая незаметной, коричневой коркой подсохла, сливаясь со стволом.        Это было, несомненно, страшно.       Вот так бежать, как можно тише, слыша, что где-то вдалеке бродят люди, а их голоса раскатами грома разлетаются по лесу. Ветки бьют по лицу, ноги заплетаются от усталости, а в ушах стоит незабываемый стук сердца, не давая различать другие звуки. Не видно ни зги из-за пота, который застилает глаза, и борясь с самим собой, дабы не поддаться сладкому искушению и не остановиться, ты всё ещё бежишь, бежишь, в этот момент осознавая лишь одно: те, кого боятся люди, сами боятся этих самых людей. Смешно? Едва ли.       И в этом беге, сжавшись в несколько минут, отображается вся жизнь.

Бежать.

      От других людей, от закона, от чувств и здравомыслия.

Бежать.

      От самого себя и своих демонов.       Всё это в одной лишь безграничной, долгой до бесконечности, дороге, которая пролегала через все беды и счастья. Но одно знал Томас наверняка: в конце каждой ничтожной жизни, сколько бы ты ни бежал, ни прыгал, тебя будет ждать чертова бездонная пропасть, в которую ты сорвешься, хочешь ты того или нет. На всё найдется конец. И каждому свой.       А ещё мужчина знал, что все эти побегушки у него в печени сидят. Если бы кто-то понимал, как он, блять, устал от постоянного движения, и, казалось бы вот, сейчас выдался тихий месяц, когда можешь сидеть на заднице ровно сколько влезет… Только вот жить Худи не мог спокойно, потому что звон в голове от криков жертв и кровь на руках были этой самой прогнившей жизнью. Шучу ли я? Нет.       Тихие шаги и шуршание раздаются в темном, стылом коридоре, и мужчина напрягается, моментально кладя руку на кобуру с оружием, пытаясь разглядеть фигуру, которая создает шум. Облегчение наступает только тогда, когда на свет выходит Тим, переодетый в обычного бездомного, с пакетом в руках.       — Руку с пистолета убери, а то я чувствую себя, как на смертной казни.       — У тебя морда в саже измазана, не узнал. — Томас усмехается, ероша короткие волосы на голове, и продолжает всматриваться в новый образ напарника. — Тебе идёт. Сразу видно твоё начало.       — Да иди ты на хрен. Хоть бы спасибо сказал, что я пожрать раздобыл. — Мужчина закатывает глаза, небрежно кладя пакет на бетонный пол. — Они в глаза долбятся, не видят, что я один из разыскиваемых?       — В больших городах легче скрыться, как ни странно. Не забывай, где мы находимся, тут полицейским вообще похуй на бродяг. Хочешь спрятаться — оставайся на самом видном месте. — Мемфис встретил их потасканными и укуренными в хлам проститутками, шныряющими среди мутных типов, которые с презрением и хищностью косились на каждого прохожего. Стоило городу погрузится в сумрак, как из узких проулков меж высоток вылезала вся чернь населения. Шум рок-н-ролла, лошадиный гогот обдолбанных и наглухо закрытые двери и окна в каждом доме, несмотря на душную осень. Таков этот город.        Подходящее место для перевала нашлось на окраине, недостроенная серая конструкция, которую оставили просаживать фундамент, стала временным домом. Можно было расщедриться и на мотель, где твоя личность не важна, лишь бы лишних центов набросил сверху, только вот время шло, а деньги утекали сквозь пальцы. Даже вякнуть не успеешь.        В таких случаях двое устраивались на подработку в сомнительные организации, где никто не запросит ни документы, и даже имя никому нахуй не сдалось. А вот третий оставался охранять территорию, временно занятую, да ждать, когда Тонкий Человек оповестит о следующей цели. Это задание выдалось тяжелым. После этой остановки нужно махнуть в Северную Каролину, в город Эшвилл, на поиски одного контуженного долбоеба. Или долбоебки. Пол данной личности по фотографии так никто и не определил. Но возможная новость о прибавлении в рядах убийц тяготила. Знали только то, как искомая личность выглядит и чем помышляет в свободный день. И почему стали пропадать бездомные.       Оставалось надеяться, что добираться придется не своим ходом, а хозяин сжалится над тремя приближенными и переместит их, как раньше было. Или этот Безликий Черт решил испытать их силы на прочность? Дьявол его знает. Проверки были постоянно, Слендермен был далеко не самым добродушным и отзывчивым существом, которое, после первого выполненного задания, проникалось нежностью и доверием. Ни разу нет. Уж если б так было, у всех троих была бы совершенно иная жизнь. Кроме Тоби. Он бесполезен даже сам для себя, максимум его пользы в том, чтобы быть крысой для опытов. А что? Учёные, не менее повернутые люди, просто слюни пускали по таким образцам интересным. Не чувствует боли — половина беды, самое интересное и вкусное в том, что мерзавец ещё и граней реальности не чувствует. Это давало возможность вертеть бесполезным, как хочешь, и так, и сяк, и вдоль, и поперек.       — А с какого хуя ты так долго, а? — Роясь в пакетах, поочередно выуживая продукты питания долгого срока хранения, Худи задал весьма резонный вопрос. — Я уж подумал, тебя копы схватили под белы рученьки. — К сожалению, такой риск, в любом случае, всегда был. И хоть они были, сродни, серийным убийцам, залегая на дно на неопределенный срок, о них помнили. Пусть и в лицо не знали. В больших городах надо было не хило маскироваться, чтобы раздобыть то, что даст энергию, но в маленьких, где не было особой охраны, можно было ночью навести кавардак. Один хер жители неприметных мест знали друг друга прекрасно и не заметить новые лица не было сложностью.       — Да прислушивался, о чем люди говорят. Ничего интересного, пока сидим здесь. Бежать…— Тим с удовольствием распаковал новую пачку дешманских сигарет, почти с придыханием доставая папиросу, — не надо.       — Слава яйцам.       — А где этот? — Старший прокси для достоверности оглянулся, не находя Роджерса, в прочем, как и всегда.       — Там же. В подвале. — Лениво отвечает Томас, гипнотизируя очередные, дешевые консервы. У одной из них вздулась крышка. Дерьмо. Но тем не менее, попробуют съесть, одними белками или чем помельче сил не прибавишь.       Райт блаженно втянул никотин, лишь многозначительно кивнув на слова напарника. Ничего не меняется с тех пор, как он, являясь обычно самым рассудительным, допустил огромную ошибку. Исправить же её — невозможно. Он втоптал в грязь, раскрошил, выпотрошил личность, не тело. А это куда страшнее.       Когда им пришлось бежать от людей, то Эрин явно не хотел этого делать, и если уж говорить совсем откровенно, то Тиму пришлось волочить его, используя все свои силы: моральные, физические — похуй. Суть не меняло. Бесполезного не стоило оставлять на произвол судьбы, им бы было хуже, не ему. Есть четкое правило о том, что своих нельзя оставлять. А за нарушение оного Тонкий Человек точно не пригрозит пальчиком.       В пустом здании гулял ветер, выл, рассеивая пепел сигареты, которая сама по себе была некачественная, рассыпалась прямо в грубых пальцам Тимоти. Завороженно разглядывая, как серые частицы, дотлевая, падали на бетон, он погрузился в мысли.       Кто-то из вас наверняка задал вопрос в пустоту, да и сам Райт не раз думал об этом: почему всё вышло так? Почему он поступил именно так?       Иногда, чтобы сделать человеку по-настоящему больно, напугать, загнать в несчастные и скудные уголки сознания его личность, причин не надо. И первое время старший прокси думал именно так.       Причины не было. Было лишь импульсивное, сводящее с ума, желание чего-то. Чего? Он и сам не знал. Просто хотелось вжать Тоби, загнать, как жертву, прижиматься, ощущать запах страха, боли и ненависти. Трогать, кусать, терзать. Ведь любому станет понятно: для причинения вреда, а уж тем более изнасилования, нет причин. Их не существует. Это лишь выдуманные слова для защиты шкуры преступника, не больше, но сок весь в том, что даже та безответственность парня не была бы причиной для того же избиения, максимум — промывка мозгов. Да, так оно и есть.       Но оба старших прокси могли пинать бесполезного часами, срывая свою злость, своё несчастье, свою жажду крови. Могли и делали. А причин по-прежнему не было.       Пользоваться тем, что человек психически, физически и психологически не здоров? Да раз плюнуть. Тоби Эрин Роджерс был в их глазах загнанным и жестоким мальчишкой, который был неизмеримо мерзок и груб.

«А разве ты не такой же, Тим? Несчастный мальчик, потерявшийся где-то ещё в тот момент, когда отец и мать плюнули на тебя, а?»

      Демоны зашипели, загоготали, раскрывая старые раны. Руки дрогнули, свело скулы от того, насколько сжалась челюсть. Он отбрасывает остатки курева, затем, как можно равнодушнее, предупреждает:       — Пойду проверю бесполезного, не сдох ли ещё. И пожрать что-то отнесу, нихуя ж не ест.       — Только без фокусов. — Худи поднимает взгляд, говоря весьма серьезно, следом добавляет: — Я пока поесть что-то сварганю для нас.       Без фокусов? На грубом лице заиграла ухмылка. Нашлась мамаша на голову, теперь ещё и указывает, что делать. В прочем, злости на Брайана не было, Тим Маски, как никак, умел думать. Иногда это, правда, заходило не в то русло и приводило к тому, что никак не исправить. Он понимал, что Томасу, отчасти, последствия тоже придется расхлебывать.       Они были единым организмом, как шестеренки, крутились, вертелись, как могли. И если кто-то один выходит из строя, то вся система летит к чертям. А чинить их никто не собирался, и вот тогда любезный хозяин в два счета от них избавится. К сожалению, таких, как они — целый легион. Страдающих, беснующихся, топящих за справедливость, которые каждый день возводят злобные, слезящиеся глаза к небу, спрашивая: «За что?»       Да просто так. Захотелось.       А потом бац: суицид, агрессия, убийство, ненависть, алкоголизм, моральное разложение, наркозависимость и нескончаемая боль. Просто так.       Если и есть там что-то, то этому нечто точно нравится смотреть за страданиями. Каждый платит по своему и как придется. И даже в несчастьях нет справедливости. Кому-то больше, кому-то меньше. А они трое — выиграли лотерею, награда которой до сих пор аукается. Точнее, эта награда стала контрольной точкой отправления.       Да-а-а… Хороша жизнь.       Идя по длинным, пустым коридорам, рефлекторно поворачивая голову в сторону таких же комнат, Тимоти злился. На себя, на жизнь. На отца, на мать. И на Тима Маски.       Да, всё верно, вам не показалось. Ведь эти демоны в голове — его второе «Я». Подлинное и истинное ли? Уже не разобрать. Каждый раз, когда проклятая маска оказывалась на лице, разум погружался в омут. А по пробуждению, обнаруживая на себе засохшую кровь, видя откинутый элемент скрытия лица, были одни вопросы, сопровождающиеся паникой и страхом. А маска каждый раз прилипала к лицу.       Продолжалось это недолго, и, со временем, Тим запоминал действия. Сначала, как в руках оказывался перочинный ножик отца, который тот оставил после развода, и который стал способом защиты собственной жизни. Затем, как лезвие аккурат входит в печень дилера. Как горит лицо и тело, когда Райт убегает с места преступления, а в карманах перемешиваются психотропы. Проблески и пробелы были ровно до того, пока этот шепот, пока эти безумные мысли, текущие рекой, не стали его частью даже в сознании. Это уже был один и тот же человек, но с разногласиями внутри себя.       Спустившись по лестнице вниз, мужчина делает последний рывок и оказывается в густой темноте, в которой послышался шорох и испуганный вздох. Достав фонарь из внутреннего кармана и включив его, старший прокси направляет свет в янтарные глаза Тоби, который зажмурился, прикрыв лицо ладонью.       — Какого хера? — Бесполезный снова брезжит ядом, но мужчина буквально этого не замечает. Или старается не замечать. Весь мир вокруг, вся эта темнота без границ, сжимается и исчезает, и из всего, что есть в этой вселенной, остаются лишь два испуганных и безумных глаза. Желтый огонек дрожит, мерцает под воздействием фонаря. Затем гаснет, стоит Тиму сделать шаг вперед, а вместе с этим действием Эрин зажмуривается от ужаса, не зная, чего ожидать. Руки рефлекторно сжимают рукоять топора. Что Райт ни сделал бы в этот раз, Тикки Тоби не станет легкой целью.       — Не думай, что твой топор — быстрее пули. — Тим Маски говорит спокойно, но с ноткой угрозы, хотя в ладони не лежит родной, но старый магнум. На это Роджерс лишь скалится, сильнее держит топор, будто это единственное спасение.       Подумать только, за всё время они ни разу не разговаривали. Да и о чем? Извинения можно засунуть себе в уретру, а об обыденных вещах и планах говорить никто не станет. Много ли вы видели жертв насилия, которые просто болтают ни о чем со своим мучителем? Вот и Тим тоже нет.       Тоби пару раз пытался сбежать, боясь повторения событий в лесу. Пытался накинуться и на Худи, и на Тимоти, желая справедливости, перерезать им глотки, отрубить конечности, но всякий раз останавливался, когда свистели пули. Кусал себя, бился головой об стену и творил полнейшее мракобесие. Заявляться к нему одному становилось опасно. Младший показывал своим поведением, кричал через действия, когда из горла могли донестись лишь всхлипы и рев раненого животного: «Посмотри, Тим Маски, что ты из меня сделал. Посмотри на себя, каким животным ты стал.»       Непоколебимая, свинцовая злость и ненависть, пулей влетев в голову, поражает мозг. Вспышка боли. И ты больше не человек. Ты что-то, что под действием таких сильных чувств, способно сделать многое. Непоправимое.       Очевидно, у вас возникает вопрос: после попыток нападений и, в виду эмоционального состояния, почему у Тоби всё ещё в наличии топор? Почему бы его не забрать? Знаете, дело в том, что Тимоти боялся повторить прошедшие действия. Да, в прошлый раз удалось запугать с помощью оружия, но теперь мужчина ходит исключительно без него. Да, он сильнее вредного и противного парня, но против него нет шансов, если есть излюбленные, тщательно заточенные топоры.       А в общем-то, это своего рода, унизительное послание. Намек.

«Без своих топоров ты никто. И ничего не сможешь сделать.»

      Да, вот так. Акт жалости. Пускай хоть убьет, хоть убьется. Каждый раз, когда Тим Маски спускался в этот гниющий подвал, это была игра со смертью. Как минимум, потому что он знал: его ненавидят. А за что любить?       Только вот он не знал, что человека можно любить просто так. Он никогда не знал, каково это. Возможно, Тоби знал. И Худи. А он нет.       — Что ты хочешь от меня?.. — Снова испуганное бормотание. А затем крик, вышибающий напрочь все мысли, возводящий дрожь в теле до судорог: — Свали к чертям! Не трогай меня!       Райт стоял на месте, не отступив ни на шаг, сжигал взглядом своих карих глаз осунувшееся, похудевшее лицо. Он предвидел такую реакцию. И, на удивление собственное, не собирался, как следует, залепить в ебало своей жертве, а просто швырнул на пол прихваченный паёк.       —Угомонись, я принес еды. — Холодно, сквозь зубы. Но самообладание полетело нахуй, стоило понаблюдать за тем, как Тоби Эрин Роджерс, грубый, мерзкий мальчишка, накинулся на еду, устав бойкотировать. Он отрывал куски от хлеба, жадно пихая в рот так, что крошки разлетались вокруг. Подавился. Жадно, с характерным звуком, отпив добрую часть воды из бутылки, продолжил измываться над едой и собственной челюстью — так много запихнул в рот хлеба и дешевых сосисок, что давился до слез, с трудом пережевывая.       Тим плюхнулся на холодный бетон, напротив парня, и, не мигая, продолжал смотреть на это зрелище. До него дошла простая истина, которая была в пути долгое время. Она скользнула в испуганных глазах, и попала прямо в сердце глухим ударом, стоило услышать страх в словах бесполезного.        Тимоти Райт, а ныне Тим Маски, две личности, создающие единое целое, имели слабости. И эти слабости вылезали из прошлого, лезли и лезли, как ненасытные мухи. Только… выражались по-другому, не как у нормальных людей, которые спокойно ночью пролеживали свои задницы, при этом не скрываясь ни от кого. Ха-ха, да, слабости. Ебучая ахиллесова пята.       Наверняка вы слышали, что если вам встречается неадекват, то есть огромный шанс от него спастись, если он не слишком агрессивен, но уже загнал вас в угол. Достаточно рассказать или придумать историю о том, как вас избивал отец, заставлял позировать голым старший брат или же морила голодом мать, как внутри преступника вмиг проснется жалость. Ну потому что таковыми становятся, зачастую, не от хорошей жизни, хотя есть и те, кто с рождения имеет отклонения, и знаете, ведь в большинстве случаев, преступник вас отпустит. Но не всегда и не со всеми это работает. Собственно, так же убийцы и маньяки делятся на тех, кто получает от преступления нереальное удовольствие, и на тех, кто делает это машинально, сами того не понимая. Психология подобных людей сложна и многогранна, но в то же время проста, как у ребёнка.       Именно, как у ребёнка.       Потому что Тим Маски, Худи и Тики Тоби — сломанные, когда-то, дети, с невыполненными мечтами и отвратительной судьбой. Семья, остальное окружение и судьба пережевали их, хрустя костями, и выплюнули кровавый фарш, из которого, в последствии, Тонкий Человек сформировал иную личность, только с теми же желаниями, которые никогда не будут осуществимы. Добавил приправу в виде злости, обиды на весь мир, и приукрасил, что если вымещать неосуществимое на других, даже тех, кто хранил лик святой, то станет намного легче.        Блюдо готово. Горькое от несчастья, соленое от слез и крови, и острое от злости, которая лезвием ножа проходится по горлу. Резко. С звуком «вжик», что означало расхождение целостности плоти. Личности.        Только вот блюдо становилось со временем безвкусным.        И легче не становилось.       Тоби на секунду, застыл, вглядываясь в полумрак, видя, что Тим смотрит не столько на него, сколько сквозь. Желудок снова заурчал, недовольный количеством еды, хотелось ещё и ещё, поэтому Роджерс продолжил есть, но уже осторожно, поглядывая на мужчину и не отпуская топор из левой руки. Задумчивость старшего всегда пугала, но сейчас особенно сильно. Темнота перед глазами снова зарябила, на этот раз она не сужалась и не расширялась, а расходилась кругами, словно лужа под каплями дождя. Тоби замер, зажмуриваясь и резко распахивая глаза, дабы остановить эти импульсы воспалённого мозга. Не то, чтобы можно было назвать это галлюцинациями, но искажение реальности, а именно пустоты — тьма под веками вполне может этим считаться в представлении человека, уже о чем-то говорило. Темнота — это ничего. Но если ты видишь, как она меняет форму — это уже куда серьезнее.       Маленькие, сломанные дети. Потерянные, убитые внутри, изможденные снаружи. Взрослые тела, но не окрепшие умы.        Это все они.       Если захотите, то поверите в то, что у них есть свои слабости, которые… настолько сильные, что буквально разрушили всё. И в этой гулкой темноте, которая для кого-то перемещалась, а для кого-то была неподвижной массой, Тим Маски понял то, что послужило началом всех бед.       Он хотел, чтобы его любили. Хотел узнать, каково это — любить. И понять, что же такое любовь.       Тоби Эрин Роджерс знал это от старшей сестры. Но уже давно не помнил, что это такое.       А Тимоти Райт знал, что Тоби когда-то познал это чувство. И он так хотел этого, так хотел это получить, что перешёл все границы.       А в общем-то, есть ли у убийц эти самые ограничения? У кого-то вполне. И у Тима, кажется, тоже были, до момента Х.       Мать Тимоти Райта, после развода со своим мужем, просиживала остатки жизни грузом в пыльном кресле. Каждый вечер начинался с того, что та открывала заплывшие глаза, и уже даже, кажется, не чувствовала последствия паршивого, но крепкого джина. Дрожащими руками запихивала в пересохший рот сигарету. И начинала свою измученную песнь охрипшим голосом.

«Ты своему отцу никогда не нужен был, уверена, что ты станешь таким же ублюдком. П-ф-ф… Опять эти дешёвые мелодрамы по телеку. Подойти сюда. Иди-иди сюда.

      Мать… Эта женщина часто его хватала за патлы, отросшими ногтями впиваясь в кожу головы, и тыкала лицом в экран маленького телевизора. Ещё совсем юного, не окрепшего ребенка. И всегда причитала.

Смотри внимательно, как выставляют любовь. Это не то… Оно приносит ебанную боль, Тим, ненужную привязанность, болезнь. Страх. Ненужных детей. Которые, блять, как муха в супе, нахуй не сдались. Ты такой же…

      Боль цунами ударила в виски, и Тим резко схватился обеими руками за голову, зажмуривая глаза до боли, до писка в ушах, среди которого можно было разобрать слова прошлых лет. Прошлой жизни.       Стоило сделать что-то быстрое, то Тоби готов был защищаться. Так было и в этот раз. Он взмахнул топором, но стоило осознать, что старшему прокси сейчас не до него, тот, конечно, опустил оружие, но насторожился. Что-то должно было случиться. Парень это чувствовал всем своим нутром. Зрачки сузились, чуть ли не исчезая, а глаза задрожали, пытаясь сфокусироваться на всем сразу. Страх. Боль. Может, убежать? Попытаться снова? Но Райт был не подвижен.       Так что на самом деле значит эта слабость: любовь? Это и вправду та самая боль, которую ты приносишь человеку? Это и действительно привязывает к тебе чью-то жизнь? Что это даёт? Владение кем-то?       Видимо, так.       Вы не подумайте, что я совсем дурак. Тим Маски, на деле, и вправду ничего не чувствовал по отношению к грубому мальчишки, кроме ненависти, омерзения и чуточки жалости, которая возникает к букашке, которую размазало по лобовому стеклу чьей-то машины, которая неслась на всех парах. Но если «любовь» — владение чьей-то жизнью, то Райт считал, что так оно и есть. То, что он сделал. Это и есть то, что так ненавидела мать, не предохранившись, единожды переспав с будущим отцом ребенка. Это и является тем, что заставило кратким импульсом вытолкнуть дитя на свет. А не убрать бесплатным, но ненадежным способом: плечиками для одежды, к примеру.        Это правда та любовь, воспетая в искусстве?       Видимо так.       Но то, что отчаянно хотел забрать и понять Тим таким образом, уже давным давно было выкинуто за пределы разума Тоби.       Каждый день, ровно до определенной точки, каждый, мать его, день, Роджерс получал дозу любви от семьи. Это невероятно сильный наркотик, способный убить клетки мозга намного быстрее, чем опиаты или любые другие вещества. Ровно так же, как и эти препараты, чувство любви было разным. Для каждого своя доза и вид. Тот объем, который можешь дать другим, и тот, который можешь принять — часто разные вещи.       Стандартная семья американцев, где принято завтракать вместе, обедать и ужинать, по ходу дела обсуждая успехи в школе, на работе. И несмотря на то, что Тоби родился с интересным и крайне редким заболеванием, он был любим.       Любая проблема с ребенком, если родителям на него не плевать, будет ношей, которую не каждый в силах потянуть. Наверняка вы встречали и видели в жизни многих людей с ограниченными возможностями, и зачастую понимали, что мир делился для них на две разные грани: как относится общество, и как относится семья. Если взять к примеру самый стандарт. В иных случаях, граница стирается. Много ли раз вы проникались именно не жалостью, как к побитой собаке, а восхищением к силе и стремлению человека прожить эту жизнь, будучи для кого-то уродом, а для кого-то ценностью?       Не все из них сильные люди, но если сравнивать тех, кто со всеми возможностями, и тех, кто с ограниченными — последние намного открытие, намного счастливее, кажется, нежели первые.       Тоби Эрин Роджерс не был силен сам по себе. Но мотив к целям ему давала семья, окружая заботой. Его бы могли назвать полезным для науки, но для общества — та ещё затычка в жирной заднице.       Итак, о чем это я? Да, мальчишку изначально можно было считать тем самым, с ограниченными возможностями. Не имея способности чувствовать боль, Эрин ровно так же не умел чувствовать и другие стандартные процессы. Например, позыв в туалет. Даже в сознательном возрасте, не услышав таймер, Роджерс мог обмочиться, хотя его с детства приучали ходить по часам. Но даже тогда, когда стыд внутри способен был сжечь юношу до тла, мать заботливо разглаживала чистые вещи.

Это нормально, сынок. Такое часто бывает, просто в следующий раз будь бдителен.

      Ровно так же относились и сестра с отцом. Пока последний не стал врагом.       Любовь — это наркотик. И если уменьшается доза, то это крайне тяжело перенести.        Старший Роджерс стал затяжно пить, и весь его круг сузился до абсента. Но у Эрина все ещё оставалась мать и сестра. Хотя это уже начинало ломать изнутри, особенно, когда слышишь крики на первом этаже, и со страхом прижимаешься к боку Лиры. Ломало сильнее, чем собственный отец под алкоголем, который бил с размаху, сильно, хотя в глазах чуть ли не троилось.       Мать начинала угасать, и тогда остался один человек, последний, единственный в своем мире, который мог дать необходимую вещь. Кажется, ничего нет лучше в мире, чем сестринская любовь. Мягкость заботы, уютные и спокойные разговоры по вечерам. И, в конце концов, чувство безопасности и того, что ты не один. Чувство той невероятный силы, которая даёт возможность жить. Даже если большая часть мира рухнула из-за одного ублюдка.       Юноша тогда знал, что вдвоем они выстоят против этого мира. Вдвоем они смогут все. Потому что каждый день, каждый день этой ебанной жизни, с момента, как начал пить отец, вместе они переживали Ад на земле. И это было невероятно.       Вселенная благосклонна, но не судьба. И даже первая заставит платить за все блага. Смешно, правда?       Тобиас Эрин Роджерс, будучи когда-то ценностью для семьи, но куском грязи для общества, окончательно был признан бесполезным даже для себя. Потому что рядом больше не было ни-ко-го. И не было того, для кого стоило бороться дальше.       Лиры больше не было.       И младший Роджерс не знал, что хуже: то, что она умерла или то, что в какой-то момент могла оставить его, уехать и начать жизнь заново, забыв весь тот кошмар.       Он знал только то, что она бы никогда не выбрала последний путь. Иначе бы сейчас она была жива, попивая кофе с новой подругой в каком-нибудь огромном городе и не слыша, когда внизу отец заводится очередным приступом агрессии. Она бы никогда его не покинула по собственной воле.       И того мы имеем простой вывод: когда начинаешь получать дозу поменьше, то, сравнивая с прежним, однозначно говоришь, что этого мало. Собственно, Роджерс понимал, что мало знал любви за все года. А в какой-то момент ее не стало. Хотя она была.       Однако Тики Тоби уже не помнил этого. Редко были вспышки во время приступов и сонных параличей, картинки быстро сменяли друг друга, изображения расчленненых тел смешивались с моментами прежней жизни, и Роджерс думал, что это лишь очередная завеса ненастоящего мира. Это придумано, как и все остальное. Это не настоящее. Это ебанный кусок выдуманной вселенной.       Как минимум, ему нравилось так думать.       Лира.       Имя мелькало в голове бордово-коричневыми пятнами крови на стене, которая моментально вспыхивала, как спичка, и сгорала, рассеиваясь золой вокруг.        Кто такая, нахуй, Лира?       Это все, о чем мог подумать Тики Тоби.       Проблема в том, что заставляя весь мир бояться тебя, заставляя людей закрывать двери и ставить решетки на окна, заставляя матерей беспокоиться о том, чтобы дети вернулись до темноты, ты ошибочно полагаешь, что можно получить что угодно. Но страх, злость или ненависть воспроизвести легко, ты можешь заставить людей это чувствовать любым способом, даже думать особо не нужно, не надо строить грандиозные планы, дабы вывести на эти эмоции. Один шаг и ты обосрался в глазах общества, не менее гнилого, со своими принципами и правилами. Один, сука, шаг. И тебя боятся. Тебя ненавидят.       Зато для того, чтобы получить уважение и любовь, нужно безошибочно пройти тысячу шагов, нет, даже миллионы, если ты особенно сильно не одарен обаянием.       Я думаю, что это наша общая слабость. До боли сильная, до ужаса лютая и до пиздеца нужная, вшитая в мозг чуть ли ни каждого человека.       И сейчас, как минимум того же Тима, будет намного легче сломать, чем если бы вы постарались сделать это до того, как его черти не заставили сделать страшную ошибку.       Нет ничего страшнее во всей вселенной, чем переебанный человек, загнанный в угол.       Тим Маски не сразу понял, что пересохшие губы, в некоторых местах треснувшие до болезненных ранок, растягиваются в ухмылке. Циничной, жестокой и бешеной. Оскал не злодея, а жертвы в тупике. Человека, который больше никогда не найдет выход.       Мужчина поднимает свой взгляд, и во тьме, в расширенных зрачках есть самая маленькая песчинка сожаления, которая моментально смывается желанием.       Желанием иметь власть над чужой жизнью, над тем, кто слабее. Проявляя свою силу, ты можешь вызвать массу чувств. Но не те, которые хотелось бы.       Когда бесполезный попал к ним, Тим Маски старался стать братом с ним, это было стремление к дружбе, что-то наподобие той, которая была у него с Худи.       Но чем дальше шло дело, тем сильнее начинал ненавидеть мерзавца Райт.       Почему?       Безумные люди не поддаются контролю и рамкам мира.       Тики Тоби был именно таким.       И кажется, не было ничего в этом мире, что могло бы прижать парня, заставить молить о чем-то. Даже Тонкий Человек не был для него весомой и реальной угрозой.       А Тимоти стал.       Нет ничего хуже того, что будучи сломленным, ты продолжаешь ломаться и принимаешь облик тех жалких людей, которые не способны вонзить нож в брюхо. Напрямую. И в прямом значении.       Тим Маски продолжает ухмыляться, поднимаясь на ноги, смотрит исключительно в глаза Тоби. Их не столько плохо видно из-за освещения, сколько из-за того, что веки бесполезного были красные, опухшие, хотя тот широко распахнул очи. Парень боялся. Он действительно снова ощутил тот страх, который внушал другим своими топорами.       Тишина висит черной смолой в комнате, отблескивает от фонаря. А затем ложиться пылью и холодным бетоном под громкие шаги. Тимоти уходит, оставляя шлейф страха, ненависти и боли. Бесполезный был слишком легкой целью. И чтобы его покорить, подогнуть, стоило сделать одну лишь отвратную вещь.       Скучно.       Тики Тоби тогда остался в полном недоумении, прижавшись к углу. Множество вопросов читалось даже в мертвых глазах. Тим Маски загребает лопатой землю, бросая её на серое лицо на дне ямы.       Слабые, неспособные нестись дальше смертоносным смерчем, здесь бесполезны. А бесполезных нужно убирать. Тонкий Человек знал это, как никто другой. И несмотря на отсутствие лица, он все видел, слышал. Не так уж плохо принести страдания и наказание для двоих разом, правда?       Грубый, мерзкий мальчишка так и не оправился. И когда нужно было двигаться дальше, попытка ускользнуть стала точкой в его жизни. Четкий приказ шумом и рябью пролетает в голове, и как бы Худи и Тим Маски не противились, каждый, поочередно, выпустил пулю в карие, почти янтарные глаза. Они прожили бок о бок не один день и не один месяц. Но вся та схема выживания на троих, разрабатываемая и используемая на протяжении долгих лет, пошла коту под хвост одним холодным вечером.       Тоби Эрин Роджерс, который был безумен и неконтролируем, официально был признан бесполезным теперь — он стал бояться своего коллеги и товарища в бескайнем путешествии по преступному миру. И Безликий был весьма разочарован. Одновременно польщен и покорен безумством и готовностью переступить через себя, делая куда более ужасные вещи, со стороны Тимоти.       Когда мальчишку устранили, стало куда легче, но в то же время тяжелее. Вдвоем не так просто. Вечная охота друг друга порубить перестала покрываться тем, что есть третий, что им нужно держаться вместе, чтобы, может, в один день освободится от кошмара длиной во всю жизнь.       Райт усмехается, в его карих глазах лучатся черти. Мужчина замахивается, метая топор, которые четко втыкается в сырую, рыхлую землю на месте захоронения Тоби Эрина Роджерса.       Тим Маски не жалеет. Так было предписано судьбой. И он бы прожил момент покорения и зажимания грубого безумца еще раз.       Чтобы вкусить страх и чувство власти снова. Над не чужой, давно знакомой душой.