Твоя она

Ты стоишь у распахнутого окна и смотришь на город. Уже поздняя осень, но ты не чувствуешь холода. Последние два года ты вообще ничего не чувствуешь. Ей было шестнадцать, а ты был студентом. Сейчас ей восемнадцать, а ты её преподаватель. Жизнь вообще штука смешная. Обхохочешься просто. Мир, конечно, тесен, но не настолько же, черт возьми. Не настолько же, чтобы на твою пару зашла именно она. Ты закуриваешь ещё одну сигарету. Рано или поздно они тебя разорят, если продолжишь курить по пачке в день. Ну либо сдохнешь от рака легких. Одно из двух, так сказать. Третьего не дано. Ты никогда не признаешься, что это именно она тебя изменила. Шестнадцатилетняя девчонка со смешными веснушками, и веселой улыбкой, которую ты встретил в лагере во время летней практики. — Это будет правильно, — сказал тогда ты. — Для кого правильно? — спросила она сквозь слезы. А ни для кого. Никому лучше не стало от того, что ты тогда уехал и не звонил ей никогда. От того, что ты кинул её номер в черный список, чтобы не звонить ей даже по пьяни. Ты никогда не был романтиком, но ей всегда подкладывал под подушку василек. Потому что хотел, чтобы она засыпала с улыбкой. Дарил ей шоколадки, а она заливалась краской. Она обожала британский хеви-метал, а ты слушал русский рок. Ты писал магистерскую по Онегинскому типу герою, а она зубрила химию. Она переживала о судьбе Старков, а тебе всегда больше импонировали Ланнистеры. А потом про ваш недо-роман прознал директор лагеря. Крики, её мольбы не звонить родителям, твои просьбы не сообщать в университет. Тебе оставался какой-то год до конца магистратуры. Тогда это казалось важным. Тогда это казалось правильным. Он сжалился. Сжалился, потому что вы оба поклялись, что дальше поцелуев у вас не зашло. Но он запретил вам общаться. Либо она, либо все то, ради чего ты работал последние лет десять. Третьего не дано. Ты убедил себя, что так правильно. Она же ещё школьница. Ей будет лучше без тебя. И с тех пор ты никогда ей не звонил. Хотя помнил её номер наизусть. — Это будет правильно. — Для кого правильно?  Эти две фразы и её номер в твоей памяти расположились, как у себя дома и не уходили оттуда ни от алкоголя, ни от орущих на полную мощность колонок с Iron Maiden . Потому что это была её группа. Ты открыл новую пачку сигарет. Надпись на упаковке — Курение во время беременности причиняет вред вашему ребенку. Это тебе не грозит, а значит варианта всё ещё только два. Разориться или рак легких. Первый день в университете. Ты теперь преподаватель. Ты весь такой необычный, входишь в кабинет в своей кожанке, отпускаешь пару циничных замечаний, и пошлых шуточек, а потом все, баста. И весь твой цинизм, отсутствие веры в любовь и прочий бред могут дружно собирать свои манатки и валить нахуй. Потому что в твой класс заходит она. Ты можешь сколько угодно зачитываться Буковски, и цитировать Джорджа Карлина, только это не имеет вообще никакого значения, если ты вдруг видишь её. Впервые за два года. Вы смотрите друг на друга. Вместо футболки с Блэкмором, элегантная блузка. Вместо потертых джинсов, строгая юбка карандаш. Вместо красных кед, черные каблуки. Вместо непослушных кудряшек, идеальная укладка. Вместо веснушек, тонна макияжа. Вместо открытой улыбки, губы, стянутые в тонкую линию. Вместо смешинок в глазах, плохо скрываемая боль. Это она и не она. Не твоя она. Она первая разрывает зрительный контакт и опускает глаза. Она извиняется за опоздание и садится на свое место. Ты молча провожаешь её взглядом. Что она здесь делает? Она собиралась в медицинский. Все лето провела в обнимку с учебником химии, и вот она, на первом курсе филфака. Пару ты проводишь как в тумане, все полтора часа думая лишь о том, чтобы не смотреть на неё. Но не получается. И когда ты кидаешь взгляд на группу из тридцати человек, куда бы ты не смотрел, твой взгляд всё равно сначала находит её. Это инстинкт, мать его. Пара заканчивается, и первокурсники медленно выходят из кабинета. Ты не спускаешь взгляд с неё. Дверь захлопывается, и вы остаетесь вдвоём. Вам нужно поговорить. Вы оба прекрасно это понимаете, только оба молчите. На этот раз ты сдаешься первым, опускаешь взгляд и прерываешь затянувшееся молчание. — Ты вроде хотела в мед. — А ты хотел писать диссертацию по образу лишнего человека в литературе. Помнит — Я ушел из аспирантуры, — отвечаешь ты честно. — А ты? — Не поступила в мед. — Мне жаль. — Я туда и не подавалась. Поступала только на филфак. Почему-то именно в ту секунду ты понимаешь, что тем летом вы оба изменились. Окончательно и бесповоротно. Вы молчите. Тебе не обязательно говорить, что образ лишнего героя в литературе тебя больше не интересует. Потому что ты сам стал этим лишним героем. Иронично. — Как дела? — задаёшь ты самый банальный вопрос из всех, что можно придумать. Но что-то же спросить нужно. Она улыбается. Не так открыто и весело, как раньше, а лишь краешком губ, но всё же улыбается. Тебе хочется подойти и потрясти её. Вытащить из неё ту девчонку, в которую ты так безумно влюбился два года назад. Почему-то ты веришь, что она просто глубоко спрятана, а не умерла окончательно. Наверное, тебе хочется верить, что если она там, то и тот веселый и открытый парень, которым когда-то был ты, тоже ещё жив. Что этот циник, не ставящий ни во что чужие чувства, которым ты так старательно пытался стать последние два года, просто маска. Маска, которую можно разрушить. Которую она может разрушить. — Хорошо, — отвечает она. — Папа долго переживал, что я не пошла на врача, но смирился. Ты как? — Нормально, — а что ещё ответить? Что по вечерам ты проспиртовываешь свой организм не самым дорогим виски и безумно скучаешь по ней? Судя по её глазам, она это и так знает. Но она студентка, а ты преподаватель. Либо вы делаете вид, что ничего не было, либо ты вылетаешь с работы, а она с учебы. И снова в твоей жизни третьего не дано. Ты хочешь что-то сказать. Хочешь до неё дотронуться, провести по когда-то таким родным волосам. Но это уже не те волосы. Тебе до боли не хватает на них таких родных кудряшек. Но тут вас прерывают новые студенты, которые заходят на пару. Тебе нужно работать, ей нужно учиться. Она кидает на тебя быстрый взгляд и уходит. Ты выкидываешь окурок в распахнутое окно и прислоняешься лбом к раме. Видеть её пять раз в неделю невозможно. Только вот по средам у вас нет урока. Но ты специально проходишь по коридору третьего этажа сразу после первой пары. Потому что там, ты каждый раз видишь её. Потому что там, она каждый раз ждет тебя. Вы не говорите, просто зрительный контакт. Несколько секунд. И снова можно дышать. Ты ненавидишь её новую прическу. Новую одежду. Макияж. Нет, ей это всё безумно идет. Просто это другой человек. Только глаза всё ещё её. Хоть и грустные. С этим нужно заканчивать, говоришь ты себе каждый раз. Ты красивый, молодой, перспективный. Влюбись в кого-нибудь. В кого-нибудь, кто не является твоей ученицей. Нельзя всю жизнь жить прошлым. Но поезд ушел. Уже два года и три с половиной месяца, как ушел. И сейчас, каждый раз, когда ты закрываешь глаза ты видишь её лицо. Она смеётся. Весело, заливисто. Смотрит на тебя и немного смущается, а потом снова расплывается в улыбке. На её голове венок из васильков. Голубых, как и её глаза. Она снимает его с головы и надевает его тебе. Ты вяло отнекиваешься, но позволяешь ей. — Я люблю твои веснушки, — произносишь ты, целуя её в нос. — Правда? — она искренне удивляется. — Они у меня круглый год, даже зимой. — Ну тогда я буду целовать их круглый год, — говоришь ты. Ты целуешь сначала её нос, потом щеки, а потом медленно, аккуратно, целуешь её в губы. — Решил помереть от пневмонии? — резкий голос разрывает тишину, вырывая тебя из воспоминаний, и ты оборачиваешься, как в замедленный съемке. До боли знакомый голос. Её голос. Видение? Не столько уж ты и выпил. Может заснул и это сон? Нет. Там она.