Отголоски прошлого

      Потому что мы мучаем друг друга, как мучали и несколько лет назад. Милана слишком хорошая для меня девушка, а я для нее — как бремя. Она будет тащить меня на своей спине до конца моих недолгих лет, мучаясь, падая, потому что не сможет отпустить и бросить. Это Милана, и я ее не виню в том, что я единственный человек, которого она так сильно любит.       Я не воспользовался ею. Мне наоборот не хотелось торопить события, но она слишком прекрасная для меня. Лиза не знает о том, что мы спали, я уверил ее, будто Милана просто клеилась ко мне. Мне было очень неприятно заверять так, но пришлось. По-другому никак. Я кинул везде в черный список ее, даже с телефона Лизы. Мало ли, вдруг она захочет рассказать?       Я подъехал к знакомому месту, в которое приезжаю уже не первый раз. Барсик как всегда встретил меня слишком агрессивно, и мне пришлось взять печеньку из корзинки рядом с забором, чтобы задобрить его. Этот огромный пес до сих пор никак запомнить меня не может, хотя это объяснимо, он достаточно старенький, а я достаточно нагленький. Да и печеньки, видно, уже засохшие и ему не по нраву.  — Ну, Барс, молодчик! — Я погладил его по пушистой голове и взъерошил волосы. Он облизнул свой мокрый носик, по-немногу улыбаясь.  — Привет, старина, — Ваня вышел из дряхлой двери с огромной банкой мутной воды. Он подлил собачке питье, также поглаживая по голове.  — Привет. Вижу, работаешь?  — Легавно, если ты это имеешь в виду, — он усмехнулся и поправил свои длинные черные волосы, завязанные в пучок. — Давно тебя такого мутного не видел.  — В смысле?  — Ты будто торчал несколько дней. Ну, клянись, нашел мне замену? — Он ударил меня в грудь своим кулачком в грязных перчатках. Я вздохнул и стал отряхивать деревенскую пыль с белоснежной куртки.  — Не марай, а. — Я поморщился, — нет, не нашел. Просто тяжелый период, ну, ты понимаешь…  — С мадемуазелью своей поругался? — Ваня кинул банку со звоном куда-то в сторону, — проходи, брат, хоть чайку выпьем. Расскажешь мне о своей тяжелой популярной жизни.       Мы давно знакомы с Ваней, еще с моего проживания в Санкт-Петербурге. Он хорошо меня вытаскивал из дерьма, спасал, когда у меня вообще не было денег. Мы не слишком близки, но время от времени я могу довериться ему.       У него здесь что-то наподобие своей лаборатории. Ваня мастер своего дела, умеет изготавливать любое синтетическое дерьмо, которое ты только захочешь. У него есть незаконченное высшее образование на химфаке, не разбираюсь особо, но связанное что-то с переработкой и изготовлением, что-то такое…       Я зашел в его огромный домик, обвешанный газетами и тряпками изнутри. Ваня альтруист, причем заезженный. Любит всякое такое альтернативное и ненормальное, что-то такое психически непереработанное. Рисует своей кровью или спермой, короче говоря, он очень странный тип. Но зато душевный и мастер на все руки.  — Давно мы с тобой не разговаривали по душам. Вижу, что что-то тяжелое стряслось у тебя, — Иван налил нам в идеальные разрисованные фарфоровые кружки, залив лично приготовленный чай, — в последнее время ничего не беру из магазинов. Эти уроды стали добавлять столько ГМО и дряни, что такое отдавать только домашней скотине. — Я усмехнулся:  — Это ты еще в городе не жил. Дурацкий мегаполис, — я присел за стол и снял куртку, — помнишь мою девушку, Елизавету? Ту самую блондиночку.  — Да припоминаю. Веселая девчонка, — Ваня, видимо, попытался немного похвалить ее.  — А помнишь я тебе как-то говорил о Милане? Из моего родного города.  — И ее помню. Ты здраво чудил под альфой и чуть не трахнул ее образ, — Ваня рассмеялся.  — О Боже, — я издал смешок, — не напоминай. — Сделав некоторую паузу, я продолжил: — Я встретился с Миланой буквально несколько недель назад, — схватив снова засохшую печеньку со стола, я окунул ее в чай, — ну, знаешь… первая любовь, все такое. Она теперь точно возненавидит меня, как раньше.  — За что? — Ваня сначала задал вопрос, но позже перефразировал, — тебя разве можно за что-то ненавидеть, парень? Может, ты и любишь поиграться в адреналин и кайф, но в чем я уверен — ты хороший мужик. Добрый, отзывчивый, не разбрасываешься словами туда-сюда. Тебя есть за что ценить, чувак.  — Спасибо, — я опустил голову вниз, — она возненавидит меня за то, что я ширяюсь.       Ваня кашлянул.  — Ну ты же не колишься?  — Чувак, она закончила медицинское образование. Для нее даже марихуана как красный знак на дороге.  — Она типа не кайфожорка, да?  — Милана чуть не убила меня, когда увидела последний раз под кайфом. Я мало что помню, но эта девушка сошла с ума.  — Я тебя понял, брат, — Иван достал коньяк с шкафчика и налил стопочку, — опрокинь несколько грамм, а потом толкну тебе что-нибудь бесплатно. Сегодня у меня все свежее и чистое.       Я кивнул и выпил немного спиртного. Ух. Не пил уже достаточно времени крепких напитков.  — Слушай, забей хрен. Тебе не нужно изменять себя ради нее. У тебя, вообще-то, прекрасная девушка и сейчас. Довольствуйся жизнью и живи в кайф, старина, — он чокнулся со мной коньяком и выпил тоже. Его черная прядь выбилась из пучка и чуть спустилась ему на лицо.  — Умеешь поддерживать. Ну так что у тебя там есть?  — Героин. Не шучу.

***

Милана «Как тоскливо мне тут без тебя, Хоть и в жизни встречались лишь раз. Мы сидели, на пол глядя, Без контакта, без лишних фраз. Может слишком я глуп и наивен, Чтобы спорить со стервой судьбой, Но пройду сквозь пустыню и ливень, Лишь бы вновь повидаться с тобой. И когда же, чёрт его знает, Разгляжу вновь я твой силуэт. Но я жду. Тот, чьё сердце стенает, Твой навеки, покорный поэт» — Владислав Терентюк, 2015       Следующие два дня были самые тяжелые для меня. Черная апатия или как я это называю — тот самый период, когда все катится к чертям. Мои ноги вновь стали слишком большие для моих глаз, а веснушки такие яркие, будто так и напрашиваются на ножик. Без работы куда хуже, раньше я могла отвлечься за измученными зубками и больной моей шеей, а сейчас от того, что нечем заняться, кроме как фотографированием, я лезу на стены. От одиночества, боли, разочарования, лени, безысходности. Он бросил меня в этом чертовом торговом центре, как какую-то куклу, будто я не достойна его. Точнее, так и есть. Я снова вспомнила ту самую Лизу с блондинистыми и идеально прямыми длинными волосами, доходящие до лопаток, латексные штанишки, изящная сумочка и роскошно подкрашенные глазки, так красят только голливудские звезды. Она такая потрясающая, что на фоне ее я блекну. Не отрицаю, что иногда я подглядываю истории Влада и смотрю, как они проводят время вместе: Лиза всегда выглядит блистательно, даже если он снимает запотевшее стекло от принятии ванны и только проснувшееся ее лицо.       Интересно, а он потом… занимался сексом с ней? После меня?       Черт возьми, конечно да. Они в отношениях.       Я откинула телефон в сторону, как только увидела снова черный список с основного аккаунта. Мне приходится смотреть все с фейков, ибо даже Лиза заблокировала меня. Или он через нее.       Войдя в ванную, я посмотрела еще раз на свое лицо. Мое отражение в зеркале мне нравится, я и вправду тут красивая. На фотографиях без инверсии и на фронтальную камеру я тоже нравлюсь себе. Но, конечно же, я понимаю, что это ошибочное изображение. Мы отличаемся от зеркала и окуляра на фронтальной камере, на самом деле, лицо человека всегда ассиметричное и воспринимается в перевернутом изображении. От того, как я выгляжу с этими веснушками в таком восприятии, меня передернуло.       Может, пора? Я понимаю все риски, но почему бы и нет? Мои руки так и тянутся к ножику, чтобы сделать маленький разрезик на ляшках. Всего чуть-чуть. Я попытаюсь отрезать жир, что в этом такого? В «ушках» находится только глупая вода и лишний жир, да, я потеряю многовато крови, но смогу остановить вовремя.       Взяв канцелярский нож, я задержала дыхание и приблизилась к ножкам. Они такие сейчас жирные, что я поморщилась. Всего чуть-чуть… Я сделала надрез, будто на хирургической операции, и завыла в сжатые губы.  — Ммм… — Единственное, что смогла промычать я. Черт его возьми. Как же это больно…       Сделав второй надрез, я открыла огромную рану. Черт-черт-черт. Что я делаю? Уронив ножик на плиточный пол, я приложила руку к открытой «дыре» и стала пытаться останавливать кровь, но сделала только хуже. Пришлось вскочить с ванны, но нога будто отнялась от всего тела, что, в принципе, неудивительно, так как я теряю сейчас очень много крови. В глазах стало мутнеть, и я еле как доползла до своего дивана, взяв телефон.       Нужно вызвать скорую, черт возьми, или я умру к хренам собачьим. Маты вылетали из моего рта, когда нога пищала от боли, а пальцы только марали экран в крови, не попадая по нужным клавишам. Черт. Нет, скорую не надо. Что я им скажу? Попытка суицида? Нет, я хочу жить, у меня нет суицидальных наклонностей. Попыталась отрезать кусок ткани со своей ноги? Меня сразу же перенаправят в психиатрическую больницу за свою выходку или в отделении к расстройствам пищевого поведения, а, может, вообще с невроанорексией, что еще хуже…       Но и кому я могу позвонить? Владу? Ему плевать на меня. Галине? В чем я уверена, сорокалетней женщине есть чем заняться, кроме опеки сумасшедшей малолетки. Не найдя варианта лучше, я набрала Гришу.  — Алло? Милана? — Григорий ответил мне очень быстро, что, похоже, спасает мне жизнь.  — Пожалуйста, приедь ко мне. Тут… Тут срочно, — я держалась за ногу и шипела, — пожалуйста! Мне нужна помощь!  — Что-то с Владом? — Я слышала, как Гриша тут же стал собираться.  — Нет, со мной. Мне нужна помощь, — повторила еще раз я.       Я понимаю, что Гриша не врач, он не сможет мне помочь чем-то существенным, но остановить кровь и сделать перевязку я умею. Правда, не могу сейчас. Я перестала чувствовать боль, видимо, из-за шока, но моя нога в прямом смысле не может ходить. Я не смогу доползти до своего шкафчика на кухне, подставить стул и дотянуться до аптечки. Черт возьми, о чем я только думала, когда запихнула бинт именно туда?  — Я сейчас же приеду. Ты сможешь открыть мне дверь?  — Я доползу. Поторопись, пожалуйста, — моя рука стала слабеть, поэтому я уронила телефон, не в силах больше его держать.       Господи, лишь бы он быстрее приехал. Если я умру, это будет полное фиаско и самая неудачная смерть, какую только могли придумать люди. Умереть от потери крови, потому что я решила отрезать себе бедро. Господи упаси, о чем я только думала, почему я всегда сначала делаю, а потом думаю?       Чертов Влад, если бы он не поступил так подло со мной, я бы не сделала это. Надеюсь, Гриша ему не передаст этот скудный инцидент.       Спустя некоторое время мои вторая конечность тоже отказала. Руки шевелились еле как. Слава богу, что я догадалась заткнуть покрывалом на диване и подушкой рану, чтобы полностью не истечь кровью, и подползти ближе к двери, подготовившись открыть Грише. Мда, спланировала так, будто уже не первый раз делаю. Может, мне и вправду стоит сходить к психологу или психиатру? Я ведь и вправду умереть могу так. Вдруг мой скотч настолько передавит мне конечности, что они рано или поздно атрофируются?       Стук в дверь. Я чуть подскочила и откинула простынь от ноги. Дотянувшись указательным пальцем до защелчки, я повернула ее в другую сторону и толкнула дверь. Надеюсь, Грише не станет плохо от размазанной крови по всей моей квартире.  — Боже! — Гриша ввалился в квартиру и сразу же попытался подобрать меня на плечо, — тебе не больно? Черт возьми, что с тобой?!  — Мне не больно, не волнуйся, — спокойно ответила я и махнула слабой рукой, — положи меня на диван, господи прости…       Григорий аккуратно приложил на кровавую поверхность, придерживая за талию. Я не могла двигать ногами, но показала взглядом.  — Потом расскажу как-нибудь, — вздохнув, я набрала побольше воздуха, — возьми из шкафчика на кухне аптечку.  — Слушай, какого хрена? — Гриша немного взбесился.  — Не сейчас, Ляхов. Это милое дело, что ты стал наконец беситься из-за моих проблем и переставать мне помогать должным образом, но, черт возьми, сейчас я могу помереть, поэтому сходи за чертовой аптечкой и перебинтуй мне ногу, как тебя учили на глупых уроках ОБЖ, — я в прямом смысле разозлилась из-за его противоречий в действиях, хоть мне и очень-очень больно. Боже мой, почему я такая глупая?  — Хорошо, прости, — Ляхов наконец пошел на кухню и вернулся уже с моей помощью.  — Возьми два пластыря.  — Может, обработать?  — Ты нанесешь мне охренеть какой ожог, если будешь лить перекись водорода на открытую рану. Не хватало мне еще всяких химических ожогов от хлоргексидина или йода.  — Хлоро-что?  — Гриш, возьми два пластыря и чертов бинт, намотай огромный кусок в виде квадратика и прилепи мне к самой пострадавшей части, где больше всего крови и рана. — Я закрыла глаза руками. — Быстрее, пожалуйста.  — Я не могу смотреть на это. У тебя повсюду кровь… — Гриша отвернулся, — но я попробую.  — Представь, что это мои месячные.  — Еще хуже.  — Не стесняй меня. Я не виновата, что у девушек каждый месяц уничтожение среды для малышей.  — Ты хочешь сейчас поговорить об этом? — Гриша рассмеялся и все же аккуратно положил намотанный неаккуратный кусок. Я зашипела, — тише, — положив руку мне на «живое» бедро, — я пытаюсь.  — Я даже не знаю, что убьет меня сильнее — ты или мое кровотечение.  — Кровотечение откуда? — Гриша снова вспрыснул своим басистым низким смехом. Закрепив четырьмя пластырями, он взялся за перевязывание полностью всего бедра, — а знаешь, мне нравится. Я бы стал врачом.  — Гинекологом? — Сквозь уже немного проходящий туман я улыбнулась.  — Ага, урологом. Или венерологом.       Гриша аккуратно взял меня на руки, переступив через аптечку. Я уже смогла поднять свои руки и положить к нему на шею, чтобы держаться покрепче.  — Я будто несу маленького ребенка. У меня серьезно отцовский инстинкт, — Ляхов не унимался с разговорами, даже когда отнес меня в спальню.  — Ты хочешь детей? — Удивленно спросила я.  — Ну, знаешь, мне уже двадцать семь лет, — присев рядом с моими голыми и перевязанными ногами, Гриша продолжил: — когда я вижу маленьких детей на улице, мне хочется затискать их.  — Ты знал, что когда мы хочем схватить лицо своего любимчика и сжать его до посинения, например, лицо котика, то это наш мозг настолько сильно любит объект, что не знает как реагировать, поэтому применяет инстинкт жестокости. У тебя автоматически включаются рефлексы убить или раздавить.  — О Боже… — Гриша заметно удивился, — это ужасно.  — Зато так ты проявляешь свои чувства… и любовь, — я улыбнулась, — но Влада мне хочется убить в прямом смысле без всякой любви.  — Мне иногда тоже хочется прикончить его, — Ляхов улыбнулся, а позже осмотрел меня, — у тебя очень милая пижама.  — Спасибо, я начинаю стесняться ее.  — Ну так что, расскажешь мне, зачем попыталась вскрыть себе ноги? Это попытка суицида? — Гриша пододвинулся ближе, и мне стало немного некомфортно… — И почему ты, черт возьми, истекаешь кровью в своей квартире, замарав здесь абсолютно все, а потом я заматываю тебе самым неаккуратным образом такую рану, будто ты делала операцию?