Lamb's lullaby

Решение существует всегда, какой бы безвыходной ни казалась сложившаяся ситуация. И даже в моменты растерянности, предательства, когда кажется — вот и пришел конец. Впереди только крыша дома и один несделанный шаг, который и есть одно из решений проблемы. Но это и отличает Тэхёна от стандартного общества. Он не может сделать этот шаг, потому что ни одна из сторон неизвестна, не знает, где край, а где твердый бетон. «Нет ничего страшнее смерти», — может кто-то сказать, но страх, как и красота, — понятие относительное. В детстве Тэхён боялся темноты, монстров, а точнее того, что в ней совершенно ничего нельзя разглядеть. Будь то чудище из недавно просмотренного мультика или стул, на спинке которого висит мятая футболка, — все одно и различить нельзя. Темнота — это всегда неизвестность, которая рано или поздно рассеется, стоит включить ночник около кровати или дождаться рассветного часа, и тогда мир становится таким какой есть — реальным и осязаемым. Тэхён всегда знал, что каждая ночь заканчивается утром, поздним или ранним — неважно. Факт лишь в том, что есть конец, которого можно дождаться. Но сегодня это утро не наступило, а значит, темнота не рассеялась и кошмар продолжается. Тэхён усердно трет глаза, но кроме желтых кругов и мелких характерных точек ничего не видит. Сердце сжимается. Вчерашний вечер перетасовал и спутал все карты и вознаградил Тэхёна беспомощным званием «инвалид». Сколько? Сколько еще над ним жизнь издеваться будет, а главное — за что? Когда он успел так нагрешить? Разве что в прошлой жизни убийцей был, а сейчас настигла неожиданная проклятая расплата. Он боится открыть глаза, но силы находит. И все самые страшные опасения оправдываются, выливаются как ледяная вода на голову. У Тэхёна дыхание перехватывает, он закрывает ладонью рот, чтобы не кричать от бессилия. Случившееся только сейчас в полной мере доходит, полосуя сердце глубокими рваными ранами. Ему объявили приговор вчера — слепой. А значит, на нормальной жизни он трясущейся рукой ставит жирный крест. По вискам слезы льются и впитываются в подушку. Он последний раз плакал, затыкая сам себе рот, в той белой комнате от невыносимой боли, боясь, что его услышат. И сейчас так же. Больно не телу, а лишь душе, которая уже из последних сил держится в измученном теле. Боится, что отец услышит и будет переживать еще больше. На него и без того свалилось слишком много проблем, которые решить больше никто не в силах. Завернувшись в плед, Тэхён садится на кровати, подгибая ногу, и смотрит вперед не моргая, будто вот-вот что-то увидеть должен. А рой мыслей не прекращается: он стал еще больше, чем прежде. Его со вчерашнего вечера не покидает чувство, что его заперли в чужом теле или отправили в параллельную реальность. Просто бросили туда, не объяснив, что делать и как жить теперь. В комнате тихо. Но он отчетливо слышит тиканье секундной стрелки, на которую раньше внимания не обращал. А вот слева, там, где балкон, кажется, птицы воркуют, а справа… Звук странный. Будто что-то падает снова и снова. Тэхён все равно замерзает, как бы ни укутывался, а одеяло в ногах куда-то постоянно сползает. — Тэхён? Сынок, ты проснулся? Он голову на голос поворачивает и глотает ком подавленных слез. Тэхён сильный или по крайней мере таким себя считал до того, как в комнату вошел отец. Шмыгнув носом, он выдавливает жалостливое «да», а глаза вновь режет накатывающая истерика. Отец рядом садится и притягивает сына к себе, бережно и аккуратно укутывая. По голове гладит и убирает непослушные пряди на спиральные небольшие рожки. — Ты голодный? Я приготовлю что-нибудь перекусить. — Я не хочу есть, — шепчет омега и кладет голову ему на плечо. — Я навсегда останусь таким? — Нет, — сразу же отвечает он, даря невесомый теплый поцелуй в висок. — Конечно же нет, я найду деньги, и врачи тебя вылечат. — А потом? Мы поедем на море? — Конечно, Тэ. Куда захочешь. — С мамой? Отец поджимает губы и не осмеливается озвучить переживания. Пропажу сына ее сердце не выдержало, а таблетки только отсрочили его остановку. Второго инфаркта она не переживет, а готовиться всегда лучше к худшему, чем очаровываться надеждами, которые вряд ли сбудутся. Хоронить раньше времени не собирается, желать и ждать смерти не хочет. Будь он один, то поддался бы чувствам, утопил бы пару месяцев в алкоголе, но сын на руках в нем нуждается как никогда. И трагедия, что может в скором времени случиться, не должна выбить его из колеи, поэтому, прикусив язык, уверенно отвечает, чтобы подозрений не вызвать. — С мамой. Потом придумает, как рассказать все Тэхёну. Сейчас они все равно ничем ей не помогут и могут только довериться врачам. А Тэхён тут. Рядом. Совершенно беспомощный и как никогда нуждающийся в родительской помощи. Время к обеду близится. Для семьи Ким его течение вообще ничего не значит. Для них время — это определенный промежуток, в который нужно принять пищу или лекарства. Ночью не всегда удается поспать, даже несмотря на усталость, а все дни похожи один на другой. Отец на себя времени не находит, посвящая всего себя и даже больше семье. — Тэхён, — серьезно начинает он, а слов подобрать не может, все звучит слишком унизительно для сына. — Врачи вернут тебе зрение, просто надо немного подождать и не опускать руки. Я помогу тебе умыться, а потом мы вместе чем-нибудь перекусим. Умыться? А сможет ли? Тэхён слишком долго не был дома, чтобы помнить, где находятся вещи, сомневается, что ванну сам сможет принять и сходить в туалет. Что уж говорить об одежде, еде и в целом самостоятельной жизни. Он знает, что многие научились жить без зрения, без рук и ног. Но уверен, что каждый проходил через стадию принятия и был уверен, будто жизнь обречена. Сколько нужно ждать до операции? Неделю? Месяц? Или годы, чтобы заработать такую сумму? А сможет ли папа вообще это сделать? Тэхён никогда не считал, что живет бедно: ему покупали игрушки, хорошую одежду. По выходным ходили в кино, театры и зоопарк. Не припомнит, чтобы отказывал себе в жизненно необходимом, но от очень дорогих «хочу» отказывался часто. Тогда работали оба родителя, а сейчас нет. Может, он как-то сумеет привыкнуть, освоиться, взять себя в руки и заработать хоть немного денег, но пока он принимает помощь. Придерживаясь за отцовское плечо, хромает из комнаты в ванную, аккуратно на ощупь находя шершавые стены и дверные проемы. Щелчок выключателя. А Тэхёну по-прежнему темно. Отец на краю ванны сидит. Крайне внимателен к робким действиям сына. Тэхён по воздуху рукой ведет, находит кран, жидкое мыло. Тихое: «Правее» и он, следуя указаниям, до щетинок зубной щетки дотягивается. Они кажутся непривычно острыми и жесткими. Всегда ли так было? А вода всегда так громко лилась? Голос отца… Разве был с хрипотцой? Ванная комната ощущается иной: холодной и бесконечно огромной, будто в ней нет стен, а если затаить дыхание, то и звуки пропадают. Белый шум в бесконечности. Он бы сравнил эту бесконечность с необъятным космосом, но, к сожалению, ему достался космос без звезд. Оказывается, такая банальная процедура требует много концентрации, на которую он не способен. Это лишний раз бьет по сердцу и крошит надежду на самостоятельность в ближайшие недели, а то и месяцы. По лестнице спускается, придерживаясь за перила и стену. Пускай это занимает больше времени, нежели с помощью отца, но зато сам. Тэхён уверен, тот стоит рядом и, если что, подстрахует, не даст ему оступиться и упасть. Нога в гипсе уже не так болит. Может потому, что прошел тот период, а может потому, что мозг не вывозит все случившееся с телом и блокирует сигналы. Разницы никакой, а итог один — не болит и хорошо, значит, он не совсем превратился в овощ. Стол кажется больше, чем раньше. Наверное, это и есть причуда мироощущения слепых? Где отсутствуют вещи, стены, люди. Тэхен знает, что они есть и в отличие от тех, кто был рожден слепым, может представить. Знает, как отец выглядит и какой интерьер кухни. Где раковина или подставка с ножами — Тэхён помнит, но вряд ли сможет что-то сделать с этой информацией. Врачи настойчиво уговаривали остаться в больнице, мол, там будет проще, и медсестры всегда смогут помочь. Но упрямство всегда появляется там, где лучше было бы уступить. Может быть, в палате и было легче находиться физически, но не морально. Лучше с отцом или одному, но дома, где безопасно, а вероятность заработать нервный срыв намного ниже, нежели в окружение незнакомых людей, действий которых он не видит. — Скоро должен прийти следователь. — Следователь? — Тэхён ставит чашку с чаем на стол. — Зачем? Разве я уже не все рассказал? — Я не знаю, сынок, — он садится рядом, отодвигая чашку. — Я не знаю. Оказывается, есть тоже сложно, как и любое банальное занятие, которое, казалось бы, — пустяковое, да только превращается в квест высшей сложности. И кажется не под силу. Раньше даже не было причин задумываться о том, как сильно люди полагаются на зрение. Все информация о мире проходит через них. Больше неизвестности Тэхёна пугает только то, что он может забыть, как выглядят вещи, цвета. Забудет лица родителей и как выглядит он сам. В памяти не сохранятся горящие рассветы, а облака останутся лишь словом. Глаза цвета чая — просто сравнение, которое он представить не сможет. А люди? Они станут для него просто движущимися объектами издающие звуки. Без лиц и особенностей, пустота с индивидуальным голосом и манерой речи. Сможет ли он влюбиться в голос? А сможет ли кто-то влюбиться в него? В такого бесполезного человека, которому нужна помощь, чтобы надеть футболку нужной стороной, что уж говорить о долгих прогулках, походах в музеи и театры, путешествия в другие страны и пикники в парке или горах. Тэхён не сможет, стоит только подумать об этом и сразу руки опускаются. Надежда обзавестись семьей гаснет с каждой мыслью о ней. «Влюбляются не во внешность, а в поступки», — скажут многие. Но Тэхёну бы хотелось эти поступки видеть, а не верить словам. Если появится альфа, то сможет ли Тэхён быть уверен в его чувствах? А как распознать обман и не разочаровываться в людях, когда мозг ограничивает сам себя? С каждым таким вопросом появляется все больше сомнений. В первую очередь в себе, а не в людях. Он — лишь слабый омега, который постоять за себя не сможет, а значит, и довериться страшно. Лучше уж тогда не жить вообще, чем существовать в постоянном страхе.

***

Тэхён перебирает пальцами фантик от съеденной конфеты. Его шуршание с ума не дает сойти, даже включенный на первом этаже телевизор не избавляет его от чувства-миража пустоты вокруг. В комнате слишком душно и одновременно холодно, непонятно: закутаться ему в одеяло или открыть окно. По дому разносится звук трели дверного звонка. Тэхёна теперь пугают громкие и резкие звуки. Вздрагивает, сжимая фантик и прислушивается. Еле слышные разговоры, шаги кажутся такими необычными и новыми. Ему весь мир новым кажется. «Мир» — это его дом, из которого вряд ли когда-то выберется самостоятельно, ведь даже не представляет, как слепые выходят в такой опасный мир в темных очках и с тростью. — Тэхён. Отец неспешно скрипучую дверь открывает, но не заходит. Тэхён шагов его не слышит в комнате, но замечает другие: более тяжелые и уверенные. Он удобнее на кровати устраивается и поджимает губы. — Здравствуй, Тэхён. Следователь Кван, — представляется он и останавливается напротив. — Здравствуйте, — мямлит неуверенно, проглатывая звуки. — Что-то случилось? Где-то под ворохом основных проблем проклевывается мерзкое чувство, заставляющее вспомнить о Чонгуке. — Нет-нет, я отдать тебе кое-что пришел. Следователь Кван вытаскивает из рюкзака плюшевого зайца. Помятого, местами грязного, шерсть свалялась из-за постоянных контактов, слиплась от слез и других человеческих жидкостей. Пахнет он так же мерзко, как и выглядит. С неприкрытой брезгливостью Кван протягивает его Тэхёну. А отец в стороне стоит, закрыв рот ладонью. О чем думает — тайна, которую Тэхёну знать необязательно. Он бы с радостью спалил этого проклятого зайца вместе с тем самым домом и Чонгуком. Пусть отсидит срок, но выйдет с высоко поднятой головой, зная, что сын все это время жил спокойно. И никакие призраки прошлого не пугали больше в кошмарных снах. Тэхён руку тянет и не угадывает. Кван делает вид, что ничего не замечает и вкладывает в его ладонь игрушку. Омега сразу в лице меняется, удивленно брови поднимает, и рот приоткрывает — столько эмоций и так мало слов. — Спасибо, — выдавливает Тэхён, прижимая зайца к груди. — Спасибо вам большое! По щекам слезы не успевают проскользнуть, сразу стряхивает и носом в шерсть плюшевую зарывается. Запах родной и знакомый, который отчаяться не дал, который вытащил из страха и дал сил не сломаться. Его лучший «друг», который разделял все страдания и поддерживал бесконечными днями, снова оказывается подпорой, которая поможет справиться и с этой проблемой, а если нет… То в могилу лягут вместе. — Спасибо, спасибо, спасибо, — неразборчиво шепчет он, с каждым словом сильнее обнимая игрушку. — Не представляю, что бы я делал без нее. Спасибо! Отец смотреть на эту картину не может, как и следователь. Он закидывает рюкзак на спину и пробормотав что-то на прощание, выходит из комнаты, огибая отца Тэхёна. На омегу, что так жмется к игрушке — воспоминании о похищение, сексе против воли и насилии, — страшно и мерзко смотреть. Почему доктор Хван разрешил ее отдать — непонятно, но в какой-то мере пугает, что без нее Тэхёну было бы хуже, чем сейчас. Родительское сердце на куски разрывается и в ту же секунду сгорает. — Хочешь чего-нибудь? — отец за дверной косяк держится, чувствуя, как предательски дрожат ноги. — Нет, — прерывисто отвечает Тэхён, шмыгая носом. — Я ничего не хочу. Тот закрывает перед собой, будто преграду строит между собой и сыном, хотя совершенно не хочет этого. Но сделать не может ничего, боясь навредить еще больше, если потревожит заживающую рану. В конце концов, он — альфа, который ничего не понимает в хрупкой омежьей натуре. Последнее, о чем Тэхён захочет с ним говорить — о пережитом насилии, о надругательстве над телом, о сломанной душе. Может, не сегодня, но хотя бы завтра он позвонит доктору Хвану в попытке как-то помочь. Сделает все от него возможное, но хватит ли этого «возможного» для восстановления? А если Тэхён еще больше закроется? Или вообще начнет бояться и его, как представителя того же пола, что и Чонгук. Ведь теперь он полностью от отца зависим и заперт в доме, как и тогда, вместе с альфой. За дверью тихие рыдания перерастают в истерику, а он и шагу сделать не может. Обеими руками на косяк опирается и прислушивается к надрывному голосу сына. Бормотаний не разбирает за тяжелыми вздохами и поскуливаниями. Его место там, рядом с Тэхёном, но нужен ли он сейчас там? Им всем необходимо время прийти в себя и этот срок альфа дает, отшатываясь от двери и на ватных ногах возвращаясь на кухню. Тэхён заячье ухо кусает и глушит стон надрывный. В шерсть снова сопли и слезы впитываются, а сделать ничего не может и не собирается. Он — сплошной натянутый нерв, который только что порвался. Болит спина, болит голова, болят руки и ноги, все тело и органы. Это все с ним сделал Чонгук: изуродовал, сделал инвалидом, лишил будущего. И ведь даже наказания не понесет, больница для душевно больных — вот его приговор. Устраивает ли он Тэхёна? Только если будет мучиться от препаратов и бессонницы, блевать от безвкусной еды, лежать привязанным к кровати. Желает всего самого ужасного вплоть до смерти семьи и насилия со стороны врачей. Тэхён не благородный, нахер добродушие. Его сожжённая Чонгуком жизнь пеплом на ветру рассыпается, а в конце бесконечный мрак. Тэхён никому не нужен. Теперь сомневается, что даже родители его одного потянут, ведь они не печатают деньги, а возраст беспощадно берет свое. Да и какой нормальный альфа с ним общаться захочет и создать семью? А сможет ли он снова раскрыться и обнаженным перед ним предстать в самый сокровенные и тайные моменты? Воздуха в легких все меньше, он задыхается, потому что от каждого правдивого ответа накрывает новой волной. Нет, он не ляжет под альфу. Нет, он не будет никому доверять. Нет, он — балласт, не нужен родителям. Нет, Тэхён не в порядке. Нет, Тэхён не хочет такой жизни. Да, он слабый. Глаза от слез покраснели и опухли, во рту привкус соли и железа, а горло саднит от заглушенной истерики. Позор ему, даже кричать не может, потому что отец услышит и переживать еще больше будет. Какой он после этого хороший сын, раз заставляет родителей переживать? Какой он омега, если тело грязное и больше не принадлежит ему? Никакой. Неполноценный человек. К сожалению, он слишком поздно это осознал, теперь что-то сделать намного сложнее. Тэхён на подушку голову кладет и глотает слезы, все еще не выпуская зайца из рук. Да и как можно? Ведь в игрушке без имени столько его эмоций, души и надежды, что просто не представляет, как до этого момента жил без нее. В комнате будто стало еще холоднее, чем было, а окно по-прежнему закрыто. Может, это на душе суровее стало? Когда истерика отступает и оставляет лишь пустоту после себя, Тэхён ощущает себя, разряженной батарейкой, которой самое место на свалке. Он с кровати аккуратно поднимается и, крепче сжимая заячью лапу, подходит к двери. Прислоняется ухом и прислушивается. Вроде бы не слышно шагов, ведущий новостей монотонно что-то рассказывает. Тэхён, хромая, прокрадывается в коридор и по стенке идет к ванной. Свет не включает, плитка на полу холодная — мурашки по спине бегут от контраста температур. Головой крутит, будто что сможет увидеть, и неуверенно, немного суетливо к крану тянется. Вода прохладная журчит, Тэхён умывается, зажав игрушку подмышкой. Но вот легче не становится. Взгляд поднимает туда, где должно быть зеркало. Душа снова рушится, хотя, казалось бы, разве там что-то осталось? Нет. Как и Тэхёна. Боится забыть себя, того человека, каким был до похищения, того, кто о море мечтал, а не о самостоятельном походе в туалет. Какой теперь смысл от моря? Только травить себя мечтами. Капли по подбородку скатываются, в футболку на груди впитываются. Он глубоко вдыхает и выдыхает. Не может, просто нет сил принять новую жизнь и нового себя. В стаканчике около раковины на ощупь щетки находит, а среди них бритву отца. Лезвия острые и кажутся новыми. Как масло кожу разрежут, и Тэхён на это согласен. В руке ее сжимает с такой силой, что белеют костяшки и ногти впиваются в ладонь. Согласен закончить жизнь на такой трагичной ноте, но как был слабаком, таким и остался. Он откладывает бритву в сторону и умывается напоследок, смывая слезы тихого отчаяния и бессилия. Никогда не думал, что быть беспомощным так больно.

***

Гипс сняли в больнице, и врачи долго что-то рассматривали, обсуждая между собой, но так, чтобы он не услышал. Честно говоря, Тэхён плевать хотел на все дискуссии, наставления он прослушал, а прописанные лекарства забрал отец. Медбрат что-то ободряющее прошептал на прощание, что он и не вспомнит — не слушал и запоминать не было желания. Сейчас он снова дома, в гостиной, за спинку дивана придерживаясь, учится нормально ходить и перекатывать вес с одной ноги на другую. Шаг, второй. Шипит от боли, когда пальцами обо что-то бьется, и потирает ушибленное место. — Черт, — шепчет он и присаживается на подлокотник, часто моргая. Нет, до слез не больно. Скорее обидно от осознания собственной бесполезности и слабости. Где-то в подушках на ощупь зайца находит и сажает к себе на коленки, сжимая мягкий плюшевый живот. Наверное, жалостливое зрелище. Только отцу оно кажется более, чем трагичным. Сжимая сотовый, он проходит мимо Тэхёна на кухню и с верхней полки достает бутылку виски. У него язык не повернется рассказать сыну новость, а алкоголь хоть немного его развяжет. Два бокала на столе, горький сигаретный дым в легких. Никогда не курил в доме, да и жена ругалась, когда чувствовала вонь от одежды. Теперь некому ругаться. — Тэхён, — откашлявшись, говорит он и морщится от обжигающего большого глотка. — Чего? Тэхён на голос голову поворачивает и ждет. Он не видит, но в душу заглядывает. На просьбу отца подойти от помощи отказывается и, придерживая игрушку, по памяти находит старый торшер рядом, обходит тумбочку с семейными фотографиями и искусственными цветами в пластиковой вазе. По рельефу межкомнатной арки находит стену и проходит на кухню, даже не представляя, как отец боится за каждый его шаг. Отодвинув стул, Тэхён присаживается и поднимает взгляд, где, как ему кажется, сидит отец. А тот во второй стакан виски наливает и ему в руку вкладывает. — Пей. Тэхён принюхивается, с тихим «фу» губы кривит. — Тэхён, выпей. И он пьет: залпом, чтобы не повторять этого снова. — Мама умерла. Без долгой подготовки и подобранных слов. Не умеет он по-другому говорить и тянуть не видит смысла. Теперь они одни остались в этом мире. Инвалид и отец инвалида, который не имеет ни малейшего представления о будущем, что делает из него безответственного взрослого. А быть таким нельзя. Рано расслабился и откладывал деньги на свои похороны. Жизнь новыми красками заиграла — мрачными. Десна вяжет, и горло жжет. Непонятно — от слез или виски. Тэхён сжимает стакан и чувствует, как холодеет в доме, а без того бесконечная и липкая темнота сгущается и пробирается в самое сердце, разбегается по телу — даже по самым тонким венам. Взгляд в пол опускает, а отец по новой разливает. Выпивают не чокаясь, а темнее не становится и по мозгам не бьет. За последнее время навалилось слишком много. Знает, что в будущем будет себя ненавидеть, но сейчас ему даже не грустно, не отчаивается и переживает, потому что это его постоянное состояние последние месяца. Он и не был счастлив, чтобы качели раскручивались. И, возможно, где-то в глубине души даже задумывался о том, что мама не переживет инфаркт. Реальность сурова и слишком жестоко по нему проходится. В который раз и все по одному дешевому паршивому сценарию, где он снова летит со сцены головой вниз, а поблизости никого нет. Вот он лежит, истекающий кровью, воспоминания стареньким детским альбомом перелистываются, где мама его в сад вела, а в младших классах после уроков мороженым угощала. Как летом ездили на реку всей семьей и пикник устраивали. Тэхён помнит, да и как забыть вообще такое можно? Теперь же он никогда не увидит ее улыбающееся лицо, не попробует вкусной еды и не окажется в объятиях — согревающих и нежных. На этом все. На этом точка. Распивают чуть больше половины бутылки на двоих, и за все время больше никто не роняет и слова. Иногда Тэхён слышит тяжелое дыхание и оборванное шмыганье, будто он не знает, что отец плачет.

***

К вечеру начинается дождь, а через какое-то время и град норовит разбить окна в доме. Монотонные звуки успокаивают и убаюкивают, а выпитый алкоголь расслабляет. Все в этом мире хочет, чтобы Тэхён уснул, и это могло бы сработать, если бы не внезапный звонок в дверь. Гостей не ждали: ни полицию, ни врачей. Но и лежать сил не было. Шаркая тапочками, спускается по лестнице и замирает за углом, услышав серьезный и пугающий голос. Отец дверь открывает и устало смотрит на мужчину в черной куртке, немного влажной на плечах. — Здравствуйте, вы что-то хотели? — безразлично спрашивает он, складывая руки на груди. — Добрый вечер, извините, что так поздно, — неуверенно отвечает гость и протягивает огромный букет сладко пахнущих цветов да корзину с фруктами, среди которых можно заметить довольно толстый конверт. — Господин Ким, пожалуйста, я знаю, что это никак не искупит вины за то, что случилось, но прошу, примите это. Ким смотрит то на мужчину, то на конверт. — Вы репортер? Уже собирается закрыть дверь, но его прервали. — Нет, извините. Меня Чон Хосок зовут, я старший брат Чон Чонгука, — как-то неуверенно тараторит он в поклоне и протягивает подарки. Услышав фамилию ненавистную, все безразличие и усталость куда-то испаряются. А Тэхён только внимательнее слушает, опустившись на пару ступеней. — Пошел вон, — говорит твердо. — Чтобы ноги ни твоей, ни твоего ебнутого брата здесь не было, ты понял меня?! Еще раз увижу — вызову полицию и тогда уже по-другому разговаривать будем! — Подождите, я не… — Проваливай! Я все сказал! Моей семье не нужны подачки, ваш брат достаточно поиздевался. Оставьте нас в покое. Тэхён шаг неловкий делает и оступается, желая расслышать как можно больше, но чуть ли не падает, придерживаясь за угол. Собирался оставаться незамеченным, но все планы рушатся, как карточный домик. Ойкает от страха, привлекая чужое внимание. — Иди в комнату! Сразу же слышит он. Не нужно быть зрячим, чтобы почувствовать напряжение. — Тэхён… — одними губами проговаривает Хосок. Впервые омегу этого увидел, того, о ком Чонгук говорил, о ком так много статей и кому разрушили жизнь. В каком-то смысле и его вина в этом тоже есть. — Тэхён, — более уверенно говорит и шаг вперед без приглашения делает, но сильная хватка отца останавливает его. — Извини! Извини, что так плохо присматривал за братом и не заметил того, что дома творится. — Уходите, вы делаете только хуже! — отец Хосока толкает в грудь. — Прости, умоляю, мы не снимаем с себя ответственность! — кричит Чон, привлекая внимание прохожих, бредущих по улице под зонтами. — Хватит! Мой мальчик достаточно натерпелся! Нам ничего от вас не надо! В горле ком склизкий из эмоций подавленных, он его проглатывает. Тэхён прикусывает губу, обнимая зайца под лапами. — Нам… Мне ничего от вас не надо, — повторяет он за отцом, но более спокойно. — И прощения просить тоже не надо, потому что желаю ему участи похуже моей. Чтобы он никогда не покидал стены больницы, а на всю оставшуюся жизнь его заклеймили маньяком-психопатом. Возможно… Я даже смогу пожелать ему смерти. Любой. Мучительной или нет — мне все равно. Пожалуйста, уходите. У меня больше нет сил окунаться в это заново. Альфы внимательно слушают и будто бы даже пыл остужается. Но очередное «Тэхён» слетевшее с губ Хосока раздражает и бесит. Господин Ким и слова вставить не успевает. — Вас не похищали и не запирали в комнате без окон, над вами не издевались и не насиловали. Ноги ваши не ломали дверью, не кормили каким-то дерьмом. Вас не рвало несколько суток подряд и вам не приходилось втыкать себе нож в живот. О каком прощении вы говорите?! О каком, черт возьми?! Из глаз крупные слезы текут, щеки краснеют моментально, а дыхание сбивается. — Я… — У Хосока слов нет, омега прав и прощения не заслуживает никто из семьи Чон. — Мне жаль. — Вам жаль?! — усмехается Тэхён. — Мне тоже жаль! Жаль, что нож я всадил в себя, а не в вашего брата! Он разворачивается и, придерживаясь за поручень, поднимается. — Надеюсь, это была первая и последняя встреча. Отец запирает дверь на замок и выдыхает. Не предвидел он такого наплыва событий, да еще и под алкоголем. Он впервые услышал от своего ребенка пожелание смерти, такое открытое и искреннее. Пожалуй, в какой-то степени ему стало легче, в подтверждение словам доктора Хвана, что Тэхён не «влюбился» в своего насильника и никак не оправдывает. Но это уже был не его Тэхён. Не тот вечно улыбающийся мальчик-барашек, а омега взрослый, совершенно морально раздавленный и убитый. Тэхён в комнату заходит, где больше никогда не включит света. Рукавом вытирает сопли возле носа и слезы с подбородка. Красная черта была проведена им и им же нарушена. Тэхён громко захлопывает дверь и скатывается на пол. Снова это непонятное ощущение замкнутости, будто он и не выходил из белой комнаты, а Чонгук время от времени продолжает напоминать о себе. Это не закончится никогда, и даже смерть теперь не кажется выходом, потому что здесь их разделяют многие километры, сотни преград и тысячи стен. В другом мире Чонгук его найдет и продолжит свои извращения, в этот раз не отпустит и не оплошает, не будет доверять, а его душа будет пропитана самым чистым гневом и вечность будет издеваться над его.