Lamb's lullaby

В этом мире есть разные расы, мирно существующие с людьми. Люди с генами животных распределяются на хищников и травоядных, которые, в свою очередь, делятся на альф, бет и омег. С начала времен хищники превосходили во всем: доминировали над травоядными и людьми, защищая омег и свою территорию от нападения. Но время не стоит на месте, нужды в защите и предводительстве больше нет, каждый вид обрел индивидуальность и права, оставляя «животные повадки» на страницах истории. По сравнению с обычными людьми зверолюди имеют незначительные от них отличия во внешности и поведении, привычках и предпочтениях. Но ничего из этого не мешает их мирному существованию бок о бок… Но, как и в любой системе, в этом мире есть погрешности, которые не найти без тщательного осмотра. Замечают только тогда, когда случается трагедия и вся гниль, скопившаяся в подворотнях больших и малых городов, вытекает наружу, стоит только дать знать, что такое происходит. Для этой страны знаком стал Тэхён.

Его проводили в комнату, которую почему-то слабо узнавал. Было ли всегда так много мебели и вещей? А окна? Они всегда были такими большими? С инвалидной коляски Тэхён пересаживается на кровать, а в дверном проеме родители обеспокоенно наблюдают, будто ждут ответной реакции. А Тэ не знает, что и сказать. Он равнодушно обводит комнату взглядом: у окна письменный стол с небольшим ноутбуком, на белых стенах старые плакаты, которые местами выцвели от солнечных лучей. Чистые занавески аккуратно собраны подхватами, а на подоконниках нет растений. Если бы он чаще приезжал, то знал бы, что мама их убрала в тот день, когда Тэхён переехал — заходить в пустую комнату, где рос ее сын, оказалось слишком сложно, даже увядающие цветы с трудом поливала. Дверцы шкафа не скрипят — их починил отец за день до его приезда, а внутри ровными стопками лежит одежда, которую он вызвался погладить пока жена спит. Тэхён точно помнит, что на стенках были наклейки, но сейчас даже въевшегося клея нет. Матрац другой. Раньше он был более мягким, нежели сейчас, а одеяло точно было больше, как и подушка. Вместо синего постельного белья с космическими кораблями — однотонное серое, которое вгоняет в еще большую тоску. Прожигая дни в больнице, он часто думал о том, как обрадуется, увидев свою комнату, как будет ностальгически вспоминать о каждой вещи, и это казалось верхом счастья, которое он мог на тот момент испытать. В реальности же все оказывается совсем иным. Комната, хоть и чистая, но кажется чужой, необжитой и заброшенной много лет назад каким-то придурком, не ценящим опеку родителей и желающим попробовать взрослую жизнь на вкус. Тэхён складывает руки на коленях. Ему некомфортно здесь, поэтому весь напрягается как струна и скованно просит родителей оставить его одного до ужина. Отец захлопывает дверь громче, чем нужно, но омега не этого пугается, а закрытого пространства, в котором он один на один с давящими стенами. В больнице было как-то по-другому. Там и людей больше, и разговоры посторонних все время не давали забыться в прошлом. Здесь все кажется обезличенным и ничейным, а он — просто часть интерьера, которая скоро всеми будет забыта. Он хромает по мягкому пушистому ковру и хватается за ручку. Дергает и немного приоткрывает дверь, даже щели не видно, и не может больше пошевелиться. Знает, что там небольшой коридорчик с настенными бежевыми светильниками, но все равно почему-то ощущает присутствие Чонгука за створкой. Прикусывает губу, а руки почему-то начинают мелко трястись. Не может открыть или закрыть до конца, поэтому отпускает и возвращается на кровать. Тэхён сразу же слышит скрип, от которого вздрагивает и медленно поворачивает голову в сторону коридора, где почему-то не горит свет. — Мама! Та вбегает в комнату, вытирая руки о пестрый фартук. — Что такое, Тэ? Живот болит? Помочь? — Н-нет, включи, пожалуйста, в коридоре свет, — теребит в руках край футболки и на маму смотрит, а видит нечетко. — И дверь не закрывай. Заметно, как она улыбается, а глаза остаются грустными. Почему-то очень тяжело видеть ее такой убитой горем и измученной. Хоть причина предельно ясна, Тэхён надеялся на более радостную поддержку. Осуждать ее не может, потому что глупо и бессовестно. Не знает, что с ней было, не знает, какой стресс она пережила, и понятия не имеет, что делал бы на ее месте все эти месяцы. Он бы сошел с ума или богу душу отдал, а она вот… Старается улыбаться ему и плакать за закрытой дверью, пока никто не видит, и надеется, что никто не узнает. А сердце ее не выдерживает, прописанные таблетки лишь немного облегчают боль. Весь день он старается привыкнуть к новой обстановке, проникнуться домом, но все что получает — это головную боль и непонятную слабость во всем теле, которую списывает на полученные травмы. Ближе к вечеру спускается, ведомый запахом еды, а мама возмущенно упирает руки в бока, приговаривая, что ему не стоит вставать с кровати. И вроде все логично, но на это так и хочется ответить колкое: «Належался уже, достаточно». Отец движется к своему законному месту и мимоходом треплет омегу по кудряшкам. Перед ним в выставленных тарелках еда. Она манит приятными ароматами, которые погружают в детство, а вкус не меняется с годами. На заднем фоне тихо играет телевизор. Никто не роняет ни слова. Родители не знают, с чего начать и как вывести Тэхёна на разговор, и нужно ли ему вообще это. С завидным аппетитом он съедает все, что есть, только успевает пустые тарелки отставлять в сторону. Мама запивает водой таблетки, с отцом переглядывается. Они делают вид, будто ничего не изменилось, ведь «почувствовать любовь и заботу близких для него сейчас важнее всего». Тэхён краем уха услышал это от доктора Хвана. — К последним новостям, — объявила ведущая и сразу перешла к репортажу, от которого у Тэхёна в горле кусок застрял. Он видит свою старую фотографию на экране, замирает в немом шоке, а в верхнем левом углу огромная зазывающая надпись: «Клетка для ягненка! Хищников все еще нужно бояться?!» Палочки падают на стол, а отец поспешно выключает телевизор. — Что это? Не верит и не до конца понимает увиденное, но по кусочкам все детали складываются: жалостливые взгляды врачей, репортеры, запасной выход и увиливания матери от вопросов. — Почему там была моя фотография? Голос дрожит, звучит выше обычного. Тянется за пультом, но отец его останавливает, неоднозначно на мать смотрит и говорит, когда та кивает. — Дело о твоем исчезновении прогремело на весь Сеул, как только полиция начала расследование. Мы не хотели давать случившемуся такую огласку, но репортеры, — он сделал небольшую паузу, будто вспомнил что-то неприятное, — все превратили в шоу. А твои поиски чуть ли не в прямом эфире транслировали. Смысл слов доходит не сразу. Требуется пара секунд, чтобы все улеглось. Тэхён поднимается в комнату так быстро, насколько может, и включает ноутбук. Судорожно печатает на клавиатуре, вводит пароль и кликает на ленту новостей.

«Хищники снова разбушевались!» «Могут ли хищники работать с детьми?» «Что делать, если на вас напал хищник?» «Преступления хищников против травоядных? Кто прикрывает и кому это выгодно?» «Жертвы говорят! Интервью смелой омеги-крольчихи, которая не побоялась сказать правду!» «Граждане требуют президента принять меры». «Инстинкты хищников убивать — миф или реальность?»

Тэхён быстро вбивает в поисковике тот самый заголовок из новостей. Выскакивает множество ссылок и каждая похожа на следующую. Здесь есть его старое фото, смазанные изображения родителей, полицейских и того офицера, которого Тэ видел в больнице. В самом конце фотография, сделанная во время задержания Чонгука, которую он не старается рассмотреть, а сразу захлопывает ноутбук, зарываясь пальцами в волосы. Страшно и печально, но трагедию в сложившейся с ним ситуации видели только он и его семья. Общество же превратило ее в гребанный нелепый сюр, а на омегу открыли охоту, как за редким животным, который сумел спастись от голодного льва. Он закрывает руками лицо и отстраненно смотрит в окно. Пусть со стороны он и выглядит спокойным, но такого чувства опустошённости не испытывал давно, будто из него всю энергию выкачали. Хотя, наверное, так оно и есть. Оказавшись на свободе, он больше не ощущает себя живым. Чонгук похитил человека, а вернулся мертвец. Он забрал не время, а искромсал не тело. Тэхён лишился в плену большего: того, что не сможет вернуть ни один психолог — души. Изможденная, она осталась даже не в злосчастном доме, она в руках у альфы.

***

По окнам барабанят крупные капли дождя и разбиваются, будто стеклянные. Последние солнечные дни закончились, когда Тэхён оказался в коридоре родительского дома. За окном сверкает молния и раздается оглушительный раскат грома. Третий день льет дождь и ни на час не прекращается. Сильные ветра окутывают город, а на деревьях некогда зеленые листья начинают стремительно увядать и лениво падать, укрывая землю теплым одеялом перед неблизкой зимой. — Тэхён, скажи, пожалуйста, ты помнишь, как оказался взаперти? — доктор Хван тычет зеленой ручкой в толстую записную книжку, а Тэхён сидит в большом кресле напротив и смотрит на деревья, глубоко задумавшись о чем-то своем. Он надеялся, что встречи с психологом закончатся после выписки из больницы, но не передать разочарования, когда на следующий день доктор пришел днем к нему домой и смиренно ждал чуть ли не до девяти вечера, пока омега согласится поговорить. И вот снова он сидит в комнате, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку стула, задает все тот же вопрос. Прижимая колено к груди, Тэхён молчит и прикладывается к колену щекой. Вспоминать прошлое — все равно, что вскрывать зажившую рану, больно и незачем, а от разговора лучше не станет. Ему и не должно, потому что лучше некуда. Он дома, уцелевший, скоро заживут порез и перелом, вот только вряд ли сможет к нормальной жизни вернуться. На улице до сих пор шумиха стоит железобетонной стеной, а жертвы хищников говорят о трагедиях все больше и больше. Телевизор, приемник, социальные сети и в газеты — все одна сплошная паутина, которая его душит и заставляет думать о том, что он хотел бы забыть. На мгновение ослепляет молния, а он по привычке считает до пяти. — Я сегодня, как назло, зонт не взял. Тэхён что-то мычит неразборчиво на монолог психолога. — Тогда подождите, когда он закончится. Гром хоть и был ожидаем, но все равно вынуждает вздрогнуть и обнять колено, еще сильнее прижимая к груди. Хван закрывает блокнот, заложив ручкой нужную страницу, и откладывает в сторону. Не кажется настроенным на диалог, расслабленно развалившись в кресле, приподнимает узкие очки и трет переносицу. — Ожидание — это роскошь в наше время. Я не могу себе позволить тратить время в пустую. — Но при этом приходите ко мне каждый день, чтобы посидеть в тишине? — иронично усмехается Тэхён. — Вы ждете, что я вам что-то расскажу, но… Мне нечего. — Работа психолога заключается не только в разговорах. Иногда одиночество переносится тяжелее насилия. — Значит, решили составить компанию, чтобы мне скучно не было? Тэхён улыбается своему же глупому выводу, но Хван задумчиво кивает и скрещивает руки на груди. — Вы не станете задерживаться? — Нет, если не будет на то причины. — И будете под дождем мокнуть? Омега отвлекается от зауныло стекающих по стеклу капель, выпрямляется и поворачивается к доктору Хвану. Он не из тех людей, что будут стоять на своем до конца из принципа. Говорить не хочет о Чонгуке и четырех месяцах, да только это не значит, что сторонние темы так же будет игнорировать и молчать, будто воды в рот набрал. — В жизни есть проблемы и похуже. — Тогда почему вы расстроились отсутствию зонта? — С мужем должен был встретиться. И Тэхён ненадолго замолкает, а улыбка вздрагивает. Он не знал, что у доктора семья есть. Хотя было бы странно, будь он одинок. «Вместо того, чтобы со мной сидеть, лучше бы с альфой своим время провел», — думает, поджимая губы, а совесть колет сердце совершенно не вовремя. — Может, тогда вам лучше уйти пораньше? — неловко мнется, перебирая пальцами по бедру. — Выгоняешь? — Доктор Хван, — с лица омеги пропадает улыбка, а секундное любопытство слишком резко сменяется усталостью. — Не хочу говорить о том, что произошло. Я наконец-то дома, с мамой и папой. Я хочу забыть все, что случилось, как страшный сон, и жить дальше. Правда, я в порядке. В подтверждение слов кивает и на психолога смотрит с надеждой, которая вызывает только больше жалости. Во взгляде Тэхёна отражается дождь и пасмурное серое небо, пронизывает холодом и ложью, которую психолог с многолетним стажем не может не заметить. Возможно, Тэхён не врет, и все намного сложнее: убедил себя, что все в порядке, и поверил, ведь так проще, так не придется снова окунаться в кошмар. Но отгородиться от проблемы — не значит решить, а он решать ее не желает. Ждать переломного момента? А когда он случится? Завтра? Через неделю или год? Выдержит ли стена, что он возвел, или ее прорвет при малейшей сложности? Тогда будет слишком поздно. Молчание в прямом смысле его убивает, хоть омега и не замечает этого. — Хорошо, возможно, ты прав. Хван встает, скрипнув кожаной обшивкой кресла, и не торопясь выходит за дверь. Не успевает Тэхён напомнить о забытом блокноте, а в проеме снова показывается он, но пиджак болтается на руке, из нагрудного кармана виднеются очки, по ходу треплет уложенные назад гелем волосы. — Хван Доён, — он протягивает Тэхёну руку, а тот немного испуганно тянет в ответ, не до конца понимая, что происходит. — Мне тридцать шесть лет, в браке десять. Ненавижу бобы и острую пищу, не могу жить без кофе и лимонных леденцов. Люблю смотреть детективы и комедии. Громко пою, когда принимаю душ. В детстве мечтал стать актером театра, но в старшей школе передумал и поступил в медицинский. Рядом на кровать садится, а Тэхён отошедший от шока, неумело старается сдержать улыбку, но вырывается звонкий смех. — А муж не ругается, когда поете? — Даже бывает, что подпевает. Напряжение между ними начинает испаряться. Тэхён облокачивается на спинку кресла и поворачивается к омеге, сложив руки на животе. — Доктор Хван, я не… — Доктор Хван недавно ушел, — неожиданно заявляет и поправляет ворот водолазки немного ослабив его. — Я — Хван Доён, омега и любящий супруг, а в будущем планирую стать еще и папой. Никакого доктора я не знаю. Видимо, он воспринял слова Тэхёна слишком буквально, даже до разыгрывания спектакля дело дошло, но должен признаться, ему стало легче. За окном все реже сверкают молнии. Он опускает взгляд на загипсованную ногу и недолго сомневается в своем решении все рассказать. О том, что с ним происходило. Но слова, с которых следовало бы начать, все никак не приходят на ум. — Я не помню, как оказался там. Спешил на работу, вышел из квартиры, а потом сразу та комната. — Какая она? Можешь описать? — Там холодно, нет окон, — первое, что вспоминает, уставившись в одну точку. Прокручивает все события снова и снова, правильно формулируя фразы, чтобы Хван смог его понять. — И очень тихо. Но не та тишина, как ночью или во время контрольной. Она тяжелая, а если задержать дыхание, то кажется, будто и вовсе оглох. Психолог слушает внимательно, ему даже блокнот для записей не нужен. Возникает ощущение, что он все время таскал его для вида и солидности. — Там была большая кровать, стол и стул. Крохотная душевая, которая не закрывалась, и больше ничего. На глаза наворачиваются слезы, и Тэхён запрокидывает голову, смотрит на круглую люстру, негромко шмыгая носом. — Как произошла ваша первая встреча? — Я очнулся, а он сидел рядом и смотрел на меня. — Он что-то говорил? Тэхён пытается вспомнить самый первый день, но его мозг сам избавился от фрагментов воспоминаний, боясь травмировать омегу еще больше. — Не помню. Он редко говорил, — сердце сжимается с каждым словом все сильнее. — А если и говорил, то я его не понимал. — Будто на разных языках? Ты об одном, а он о другом? — Нет. Будто мы живем в параллельных мирах, а в тот день они соприкоснулись, — он делает небольшую паузу. — Но вы же не это хотели спросить. Хван откашливается и двигается ближе. Он провел не одну сотню сеансов, а его клиенты зачастую были жертвами насилия. С Тэхёном оказывается говорить сложнее, потому что и слова не вытянешь, но теперь, когда омега решается все рассказать, тот будто насквозь видит. Считывает мысли и предугадывает вопросы. От этого еще страшнее, по позвоночнику пробегают мурашки. — Расскажи о том насилии и унижении, которому ты подвергался. В каких формах это происходило. — Вам не показывали мою медицинскую карту? Там все предельно ясно написано: перелом ноги, многочисленные травмы по всему телу, травмы внутренних органов и истощение. — И колото-резаная рана от ножа? Тэхён закрывает ладонью пластырь на животе и поднимает взгляд на психолога. — Нет, это я сделал. — Расскажешь, как это произошло? — Сказал, что жду от него ребенка, а потом, когда он привязался к мысли о будущем отцовстве, я воткнул в себя нож. По привычке Хван поправляет на переносице очки, которых нет. Сохранять хладнокровие и не поддаваться чувствам — очень важные качества для психолога, а ставить себя на место жертвы — непозволительно. Но порой он сам думает, как бы поступил на месте своего клиента, и все сводится тому, что он, скорее, навредил бы кому-то другому, нежели себе. Воткнул бы нож в насильника, ударил, выбросил бы из окна, отравил лекарствами. — Чтобы привязаться к кому-то нужно время. Сколько ты врал о беременности? — Около сорока дней. Может, чуть больше или меньше. — Его отношение к тебе изменилось? — Да, — вздыхает он, поудобнее усаживаясь в кресле. Тэ оживляется от вопроса, что не укрывается от Хвана. — Он больше не держал меня в той комнате, помогал принять ванну, а спать укладывал в свою кровать. — Значит, ты мог спокойно перемещаться по дому? — Да, но по лестнице я все равно не мог подниматься самостоятельно. — И, выходит, у тебя был доступ ко всем вещам в доме, но ты все равно решил порезать себя? Тэхён замирает, не зная, что и ответить. Он распоряжался всем в доме, мог попросить все, что угодно, и Чонгук это обязательно бы принес, даже не интересуясь для каких целей. Омега хмурится и внимательнее анализирует поставленный вопрос, явно не понимая к чему ведет психолог, но подозревая что-то плохое. — Вы о чем? — Ты спал с ним в одной кровати, сделал так, чтобы он доверял тебе и заботился, но даже не попытался сбежать или позвонить кому-то в его отсутствие. — Я не мог, — сразу же отвечает омега. — Все не так, как вы говорите, у меня была сломана нога, я не мог ходить и… И вообще… Омега не находит оправданий. Почему-то сейчас его план кажется таким отчаянным и радикальным, а в голове всплывает все больше упущенных возможностей побега. Когда Чонгук выходил за яблоками, почему он не сбежал? А ночью что мешало ему тихо встать покинуть дом? Почему он ни разу не подумал о телефоне Чонгука, который постоянно лежал в кармане толстовки, которую он вешал на спинку стула перед сном? — Это же нормально для жертвы — несмотря ни на что хотеть выбраться? Да? Почему вы молчите? — Значит, тебе проще было навредить себе, нежели Чонгуку? Каждая жила в его теле напрягается, а с последующими вопросами все труднее отвечать прежде всего себе. Почему он все это время позволял о себе заботиться? Почему даже мысль не промелькнула, что можно не резать себя, а подойти к проблеме более рационально. И нет, у него было время все придумать. Когда засыпал и чувствовал на своей шее дыхание альфы, когда Тэхён крепко сжимал его пальцы в попытке выбраться из ванны. Откуда такое непонятное чувство, будто он облажался и выбрал самый сложный из всех возможных путей? Ведь он мог придумать что-то другое. Накрывает ладонями живот. Как он вообще решился в себя ножом пырнуть? Зачем? Откуда столько сил взял и смелости? Тэхён уже не уверен, что это был он, будто какое-то существо вселилось и управляло им. Ведь он мог нож в Чонгука воткнуть, когда тот отвернулся. Мог. Но не сделал. Почему? Испугался? А себя ранить не испугался? — Вы к чему клоните? — не без доли агрессии спрашивает он. — Я просто задаю вопросы, а отвечать на них или н… — Хотите сказать, что я привязался к нему? Что у меня Стокгольмский синдром или что-то похожее? Я не сбежал, потому что не мог, а не из-за нежелания! Вы не знаете, каково это — быть запертым в четырех стенах, дрожать от каждого шороха за дверью. Ведь в любую минуту мог прийти этот психопат! Вас не волочили за ноги по лестнице и не заставляли есть плесневелую еду, не вас выворачивало наизнанку… Не вас лишил девственности психопат и не вас имели на всех возможных поверхностях. Вы не были там, поэтому не смейте давать оценку мои действиям! Тэхён вскакивает, тяжело дыша. Его трясет изнутри, последние капли терпения исчезают. Руки дрожат, а сердце бьется настолько быстро, что кровь кажется кипятком и обжигает все внутренности. Он делает неуклюжий шаг к Хвану и ждет его реакции, а желательно — извинений. Ему не становится легче. Дождь усиливается, а раскаты грома будто у него под окнами раздаются. Тэхён не пугается, нет, похоже, они заглушают его собственные мысли, в которых он проклинает психолога, репортеров, всех людей, которые сделали из его трагедии шоу и Чонгука. — Думаю, на сегодня достаточно, — равнодушно говорит доктор Хван и встает с кровати. — До завтра, Тэхён. Дверь скрипит и до конца не закрывается. Он снова остается один, но с посеянным зерном сомнения, от которого отделаться не может. Его грудь вздымается от переполняющего нутро гнева и возмущения. Как назло перелом напоминает о себе, а Тэхёну хочется разломать этот гипс к чертовой матери. Его посмели обвинить в чувствах. В чувствах не к кому-нибудь, а к Чонгуку. К тому, кто ему жизнь испортил, кто лишил его спокойного сна и достоинства. Как кому-то в голову могла прийти эта мысль, он не понимает и вряд ли когда-то поймет. Тэхён не тот, кто будет оправдывать его действия, и не тот, кто будет жалеть.

***

Репортёры дежурят около его дома даже ночью: Тэ видел пару раз, когда мучился от бессонницы. В комнате как-то душно, а если раскрыть окно — холодно. Время с заходом солнца останавливается, а с рассветом начинается отсчет, который Тэхён ведет до нового заката. Дни длятся, словно скучные уроки в школе, которые не скрашивает даже рисование в тетради. Постельный режим он соблюдает халатно: от нечего делать слоняется по дому приведением. С мамой сериалы смотрит, чтобы как-то заставить время бежать быстрее, и буквально отсчитывает дни до момента снятия гипса, потому что проблем от него слишком много, а чувствовать свою беспомощность уже, честно говоря, надоело. Под окном журналисты негромко беседуют с ведущими разных каналов в социальных сетях. Тэхён не знает, что происходит в интернете — не заходит туда после того раза, как узнал, что стал знаменит на всю Корею. С утра моросит мелкий дождик, а Тэхён сидит на маленьком диванчике на балконе, обнимая подушку. Рядом лежит раскрытая на новой главе книга, которую он все не может дочитать, постоянно на что-то отвлекаясь и откладывая на потом. Толпу разгоняет полицейская машина. Люди, удобно устроившиеся на бордюрах, поспешно забирают вещи и разбросанные упаковки снеков. Тэхён внимательно следит за следователем, который выходит, хлопнув дверью и ударив пару раз по мокрой крыше. К ним почти каждый день захаживает доктор Хван, но на этот раз делает редкие пометки из всего диалога, который Тэхён с большим трудом выдавливает из себя. Следователь связывается только с родителями, а к ним захаживал первую неделю, когда Тэхён под пристальным наблюдением психолога давал показания. Звонок в дверь звучит слишком тихо, и омега снова погружается в чтение, полностью уверенный, что мама не пустит его на порог комнаты без Хвана. Взгляд проскальзывает между строк, ничего из прочитанного не понимает, а глаза болят. Соседние здания размываются, как акварельные мазки. Он почти уверен, что дело не в дожде. Вопреки ожиданиям уже минут через десять перед ним стоят мама и следователь. Тот периодически трет подбородок и старается не смотреть в глаза омеге. Тэхёну помогают сесть на кровати. Мама заправляет его отросшие волосы за ухо, а глаза на мокром месте, будто стеклянные. Он видит в них свое обеспокоенное отражение и выпрямляется, предчувствуя серьезный разговор. В комнате мгновенно повисает напряжение, от которого кровь бурлит в венах, оттого пальцами непроизвольно теребит край футболки. — Все хорошо? Полицейский замечает, что сказал глупость, и откашливается, надеясь, будто его не услышали. — Насколько это возможно, — неоднозначно отвечает Тэхён и жмется к маме, укладывая голову ей на плечо. — Из дома были вывезены все улики, теперь они хранятся в отделение. Но Тэхён молчит, лишь лениво моргает и наблюдает за его мечущимся по комнате взглядом. Видно, что полицейский что-то хочет сказать, но будто не знает с чего начать и какие слова использовать. — Полиция может выделить тебе охрану, — он кивает в сторону окна, под которым день и ночь дежурят репортёры. — Не нужно. Что вы хотели? Не терпится быстрее закончить беседу и вернуться к книге, попробовать все же дочитать хотя бы главу. Полицейский подходит ближе и опускается на корточки перед ним, как и советовал доктор Хван. Собирается с силами, но сказать ничего не успевает. — Подождите, — мама накрывает руки Тэхёна своими, как бы отгораживая от полицейского. — Я лучше сама. Он понимающе кивает, не настаивает на обратном. Поправляет фуражку с золотистой эмблемой. Поджимает губы и с каким-то облегчением выдыхает, будто рад, что не придется говорить неприятную для омеги новость. Он достаточно молод, может, год работает, а может, чуть больше. Сердце еще не успело очерстветь из-за череды преступлений, а переживания скрывает следователь крайне плохо. — Вы все вывезли из той комнаты? — внезапно спрашивает Тэхён, заставляя его замереть в дверном проеме. — Да. — Там был заяц, такой небольшой, — он показывает примерный размер игрушки. — Можете мне его отдать? Мама рядом резко и испуганно вздыхает. Тэхён и сам понимает, что говорит какой-то бред, но на душе тяжело, а зная, что заяц, который помог пережить все издевательства, будет пылиться в коробке на полке, а потом окажется забытым всеми, не дает покоя. — Я постараюсь, но ничего не обещаю. Дверь остается открытой, а звук шагов по лестнице быстро стихает. — Солнце, — обращается к нему мама, поглаживая худые пальцы. — Зачем он приходил? От равнодушного тона Тэхёна ей не по себе, а в вязаной кофте становится слишком жарко. Если следователь не мог подобрать слов, то она не находит сил снова ранить своего ребенка. Была бы воля ее, то в тот же день, когда он дома оказался, собрали бы вещи и переехали на другой конец страны, подальше от проблем и тяжелых воспоминаний, а все причиненную боль с радостью забрала себе: и физическую, и моральную, любую. — Его не посадят. — Что? Тэхён не уверен, что все правильно расслышал. — Комиссия признала его психически нездоровым. Он будет в стационаре до тех пор, пока его не признают неопасным для общества. — Нет, — шепчет омега. — Такого быть не может! Он преступник! Можно подать заявление какое-нибудь или что-то еще? Он в тюрьме должен гнить, а не в психушке лежать! Он хочет подскочить с кровати, но мама вовремя хватает за плечи и усаживает обратно. Говорит ласково и спокойно, но на окончаниях слов голос все равно предательски дрожит. — Мне жаль, Тэ. Решение остаётся за судом, а бумаги уже все подписаны. — Они не могут! — Тэ, — более уверенно говорит она. — На сколько лет его кладут? — От полугода до пожизненного. Тэхён упирается локтями в колени и закрывает ладонями лицо. В горле ком давит и будто бы мешает дышать. Верится в слова матери с трудом, он борется сам с собой, не желая принимать уже доказанный факт. Чонгук больной, но это не должно освобождать его от ответственности. Остается надеяться, что в больнице ему будет тяжелее, чем в тюрьме и больнее, чем было Тэхёну.

***

Отец приходит с работы уставший. Он переработал два часа, а теперь вместо того, чтобы отдыхать, обзванивает друзей и знакомых, которые хоть как-нибудь могут посодействовать в сложившийся ситуации. Так же, как и сын, он хочет увидеть Чонгука за решеткой, ведь как он говорит: «Психушка — это несерьезно, сколько он там полежит? Год? Я не согласен». Но из раза в раз сбрасывает звонок и листает записную книжку, пока не добирается до самого конца. Вот они втроем остаются наедине с проблемой, которую не могут решить и вряд ли кто-то сможет. — Пап, — зовет его Тэхён, повернувшись на большом мягком диване. — Садись с нами фильм смотреть. Он только начался. — Да, Тэ, — он трет переносицу и снимает очки в тонкой оправе. — Сейчас подойду. Он успевает оставить где-то на стуле галстук и плюхнуться на диван. Тэхён, сидящий между родителями, чувствует напряжение, оттого и фильм кажется неинтересным, а шутки — глупыми. Он не уверен, что кто-то вообще на экран смотрит, кроме него. Не может отделаться от чувства, что все они это делают не потому, что хотят провести время с ним, а потому, что так надо, так сказал психолог. Только Тэхёну это не нужно. Лучше искренность, чем наигранность, подстеганная чувством родительского долга. Кадры мелькают один за другим. Омега, обняв здоровую ногу, кладет подбородок на коленку. Он не проявляет заинтересованности, изредка поглядывая то на маму, то на отца, и протяжно зевает. Тэхён устал сидеть и ничего не делать, а если за что-то берется, то родители тактично отговаривают и просят отдохнуть. Он не осуждает, понимает. Будь он на их месте, то вел себя точно так же или хуже, карауля ребенка под дверью на случай, если тому будут сниться кошмары. Он моргает пару раз и трет глаза. Картинка в телевизоре размыта. Снова чешет веки уже обеими руками и распахивает глаза, замирая в немом ужасе. — Я не вижу, — шепчет он, но этого достаточно, чтобы родители обратили на него внимание. — Мама. Папа! — он тянет руки к вскочившим, как на углях, родителям. По памяти смотрит в потолок, туда, где должна быть люстра. — Тэ, — мама обхватывает его лицо руками и к себе поворачивает. Тэхён будто сквозь нее смотрит, что не на шутку пугает. Его оставляют сидеть на диване. Отец находит ключи от машины, решив, что ехать в больницу лучше самим, чем ждать неотложку. Мама помогает ему надеть джинсы и теплую кофту. Пальцы с трудом просовывают в петли пуговицы, постоянно срываясь. Даже не видя, Тэхён знает, как сильно она нервничает. Он не меньше — вообще чудом панику подавляет. Сонные репортеры не успевают что-либо сделать, прежде чем машина успевает скрыться между домами. В позднее время суток пробок нет, собственно говоря, как и машин, поэтому до больницы добираются даже быстрее, чем рассчитывали. Тэхён все это время сжимает руки матери, а та в свою очередь что-то шепчет на ухо, но успокаивает она скорее себя, нежели Тэхёна, потому что омега даже не вникает в смысл слов, замерев и смотря вперед. Пока мама помогает выбраться из салона, отец успевает позвать дежурного врача. По лестнице несет на руках, а в теплой больнице его снова сажают в инвалидное кресло, в котором он предпочел бы больше никогда не оказываться. Все объяснение ситуации он скидывает на родителей, которые кружат вокруг него и сеют панику в каждого проходящего мимо врача. Страшно ничего не видеть, страшно снова осознавать собственную беспомощность. На глаза наворачиваются слезы, но врачи быстро стирают их салфетками и капают лекарство, которое режет роговицу. Его пересаживают с одного аппарата на другой, переговариваются друг с другом и просят проверить коллег, правильно ли они все увидели. Тэ уже сбивается со счета, сколько раз его перевозят из одного кабинета в другой. Его проверили на всем, что было в распоряжение больницы, и даже взяли кровь на анализ, а в конце сделали МРТ мозга. Расслабиться насколько сейчас это возможно, он может только в кабинете врача, где его уже ждут родители. Мужчина на свет просматривает снимок, щурится и иногда подносит ближе к глазам, рассматривая каждую деталь. — У вас были травмы мозга? Сотрясения? Сильные удары? Тэхён кивает и опускает голову, снова перекладывая все на маму. — Сотрясения не было. — Странно, — тянет он. — Очень странно, учитывая, что пришлось пережить, — чуть тише добавляет он. — Это слепота вызвана не глазами, а мозгом. — Но это же лечится, да? — Тэхён поднимает взгляд, где, по его мнению, должен стоять врач. — Лекарства там какие-нибудь? — Я бы хотел обсудить это с твоими родителями наедине. Слова пугают больше черноты перед глазами. Вцепившись в подлокотник, он чувствует, как медсестра осторожно выкатывает его из кабинета и закрывает за их спинами дверь. — Я побуду с тобой, не переживай, ты не один. Врач, привыкший ставить страшные диагнозы, и бровью не ведет, когда объясняет родителям про травму мозга в области зрительной коры, показывая пятнышко на снимке — Что с этим делать? Мама не выдерживает давления груза обстоятельств, все копящихся в их семье. Щеки слезы обжигают, а супруг подает платок из нагрудного кармана пиджака. — Он же сможет видеть? — Доктор, — серьезно обращается к нему альфа, приобнимая содрогающуюся в рыданиях женщину за плечи. — Сколько будет стоить лечение? Врач оставляет снимок и садится за стол, сложив руки в замок. — Мне жаль, — озвучивает приговор тот, добивая родителей Тэхёна. — Возможно, он останется слепым на всю жизнь. — Возможно?! — переспрашивает отец. — Возможно? Значит, есть хоть какой-то шанс? — Экспериментальное лечение. Если пройдет удачно, то зрение вернется, а если нет, то… Он не договаривает, а лишь обреченно пожимает плечами. — Сколько будет стоить лечение? — повторяет он вопрос полным уверенности голосом. На бумажке врач поспешно пишет сумму, не сумев озвучить заоблачные цифры. От количества нулей даже у отца Тэхёна сердце начинает биться быстрее. Противно от осознания того, что даже его годовой зарплаты не хватит, чтобы покрыть лечение. Он клялся обеспечивать семью, защищать и оберегать, а в итоге даже операцию сыну оплатить не может, даже если будут жить на воде и рисе. — О, боже, — мама за сердце хватается и тяжело дышит, стараясь привести мысли в порядок. — Нам нужно это обсудить, — отец поднимается со стула, а врач понимающе кивает, оставляя свой контактный телефон все на той же бумажке, которую отдает им. Попрощавшись за всю семью, он под руку ведет супругу маленькими шажками, а та за сердце держится, переваливаясь с ноги на ногу, будто постарела за мгновение. Аккуратно садится на стульчик рядом, когда силы окончательно покидают, а сердце замедляет ритм. Медсестра рядом с Тэхёном подрывается и проверяет пульс, супруг на дрожащих руках держит и не обращает внимания на жалобный вопрос сына: «Что случилось?», скорее просто не слышит. Он ничего не слышит в страхе потерять любовь всей жизни. Тэхён прислушивается к голосам, с ужасом понимая, что что-то произошло с мамой. Он пытается встать неуклюже, проклиная гипс. Мир за мгновение сужается до расстояния вытянутой руки, которую отец перехватывает. — Вернись в кресло. Не хочет показывать перед сыном страх и слабость, а желание разрыдаться засовывает куда подальше. Разрывается между сыном-инвалидом и женой, которую увозят в реанимацию. Кто бы подсказал, что им делать, ведь не осознает и путается в «должен», «хочу» и «надо». — Поезжайте домой, сейчас вы все равно ничем помочь не сможете. Медсестра опережает его мысли и совершенно потерянного возвращает к сыну. Подвешенное, неопределенное состояние передается от отца к омеге. Сегодня мир Тэхёна погрузился в темноту, в которой искусно прячется еще большее отчаяние. Верил бы он в Бога, то обязательно спросил, когда это все закончится. Он надеется, что это — не начало чего-то поистине ужасающего.