(in)complete

      Когда-то Эстелле казалось, что она знает о жизни всё.       Семейные узы, боль потери, жажда мести. Разве есть что-то ещё? Разве должно быть?       Эстелла думала, что этого достаточно. Что это то, что определяет её. Делает её тем, кем она должна была стать.       Она считала, что готова ко всему. Что её навыков хватит. Разобрать и собрать почти любое огнестрельное оружие? Легко. Мастерски метнуть нож в движущуюся цель? Да пожалуйста. Врукопашную уложить мужчину в два раза массивнее себя, да так, чтобы из хвоста не выбилась ни единая прядь? Проще простого.       Ла-Уэрта перевернула её существование. Грубо показала, что всего этого мало — часть её умений даже не пригодилась. К счастью, разумеется. Но дело не в этом. Просто жизнь оказалась намного сложнее, чем Эстелла думала.       И вообще выяснилось, что на самом деле Эстелла уже очень давно не жила.       Ключом ко всему оказались… люди. Люди, которых Эстелла сторонилась годами. Боялась их. Не знала, что с ними вообще делать.       Оказалось, что с ними можно дружить. Что их можно любить. И что кто-то может просто волноваться, ела ли ты сегодня и как ты спала.       Кто-то, кроме дяди, конечно. Но Николас — это по умолчанию. Эстелла знала, что в семье любят по умолчанию, просто так — другого она и не видела. И она любила мать, с которой была так мало знакома. Обожала дядю — не за то, что он заботился о ней и не за то, что понимал, — просто потому что у них была одна кровь.       Кто бы мог подумать, что решает совсем не кровь? Что может быть кто-то, кто протянет тебе руку помощи, ничего не требуя взамен?       И что ещё более неожиданно — Эстелла не знала, что может отвечать на такое взаимностью.       Всё случилось как-то неожиданно, просто вот так в одно мгновение все они были чужими, а потом Мари ворвалась в её личное пространство и заявила, что хочет помочь, что бы Эстелла там ни задумала. Эстелла сама не поняла, как заразилась от Марикеты этой тягой ко всем остальным. Как внезапно оказалось, что у неё столько общего с ними — что с ними есть о чём поговорить, что они такие разные и интересные. Что Маккензи не от врождённого дебилизма разыгрывает из себя хрен пойми кого, что это просто защита от привязанностей к другим людям — как у неё самой. Что Грейс не выёживается своими мозгами, а просто любит учиться и знает столько всего, сколько Эстелле и не снилось. Что Шон — не пустышка с капитанской повязкой и комплексом героя, а настоящий герой. Что Крэйг не идиот, а один из самых верных и самоотверженных парней, кого Эстелла встречала. Что Зара не алкоголичка-социопат, а гений, и при этом ещё удивительно тонко чувствует других людей. Что у Раджа под его будто преувеличенным добродушием такое огромное сердце, что он искренне любит всех окружающих, и не ответить на это взаимностью просто невозможно. Что Мишель прячет ранимую душу под маской стервы. Что Куинн готова отдавать всю себя близким просто так, потому что иначе не умеет. Что у Диего такой богатый внутренний мир и такой особенный образ мышления, что разбираться в этом — не один год уйдёт. И что под внешним раздутым самомнением Алистера прячется маленький мальчик, не знавший отцовской любви.       Эстелла наблюдала за ними так долго, что в какой-то момент они стали бесконечно родными. Ещё одна семья — кто-то, помимо дяди Николаса. Это пугало и завораживало одновременно: быть так иррационально привязанной к посторонним, по сути, людям — непривычно и даже жутковато. Но потрясающе.       Эстелла думала, что знает, что такое надежда. Что именно её она испытала, когда отправлялась на Ла-Уэрту: возможность наконец-то отомстить казалась ей смыслом всей жизни. Но это пламя, выжигающее к чёртовой матери внутренности, не имело ничего общего с настоящей надеждой. Со светом, переполняющим изнутри так, что почти хотелось плакать.       Она не знала, как это возможно: прежде она плакала только от горя. Все её слёзы были о матери — всё в её жизни было о матери, из-за матери, ради неё.       И только на Ла-Уэрте Эстелла наконец поняла, что это не то, чего покойная Оливия Монтойя — её идол, почти божество — хотела для дочери.       А потом всё опять рухнуло.       Почти всё.       Но на этот раз оказалось больнее.       

* * *

              — Ты знал?       Едва Эстелла сбегает от остальных и всеми правдами и неправдами добирается до Колумбии, едва короткая, почти мимолётная радость от встречи с дядей тонет в пучине боли последних пятнадцати дней, она задаёт Николасу этот вопрос.        — Про то, что этот поганый урод — твой отец? — деловито уточняет дядя. Лицо непроницаемое, будто ничего такого в этой информации нет. А Эстеллу опять разрывает изнутри: мама, мамочка, как же так… — Я знал, Эстелита.       Эстелита. «Звёздочка».       

________

              — Брось, моя звёздочка, ты давно это подозревала.       Она подозревала. Мысль закралась, когда она увидела своё досье с неправильной датой рождения. Почему Рурк считал, что она родилась на семь месяцев позже, чем на самом деле? Ведь он знал, что Эстелла — дочь его сотрудницы? Она думала об этом слишком много — о том, для чего её мать заставила его так считать. И подозрения казались безумными, невероятными — больше всего потому, что верить в это не хотелось.        — Ты истинная Рурк, Эбби. Моя звёздочка.       

________

              — Не называй меня так, — с трудом выдавливает Эстелла. — Прости, дядя, я…       Она сбегает в свою комнату и почти не выходит до конца недели.       Чуть позже становится легче разговаривать с Николасом. Она принимает все его объяснения и прощает всю недосказанность. Всё-таки любовь оказывается сильнее обид.       Но вот сил связаться с кем-то ещё, кого она так любит, Эстелла так и не находит. Даже несмотря на то, что теперь они связаны ещё сильнее: общими проблемами и общей болью потери. Об этом Эстелла старается не думать, едва ли не впервые в жизни убегая от реальности. Нет никакого желания возвращаться в Штаты, видеться с друзьями и знать, что одной из них не будет рядом.       Эстелла почти верит, что Мари никуда не исчезала.       Заставляет себя верить.       

* * *

              — Ты хоть представляешь, через что мне пришлось пройти, чтобы найти тебя?       В первое мгновение Эстелла думает, что не до конца проснулась. Алистер… в гостиной их с дядей дома? Алистер? Здесь? Минутку…       Эстелла с силой щипает себя за руку.        — Очень смешно, — Алистер корчит гримасу, — Эстелла, как ты могла нас бросить? Ты представляешь, что ребята себе напридумывали? Майк готов был со мной лететь, с трудом отговорил. Да и остальных — тоже. С твоей стороны это ужасно безответственно…       Эстелла широко распахивает глаза, не очень-то вдумываясь в смысл гневной тирады Алистера, только отмечая, как забавно он краснеет от злости.        — Эгоистичный поступок…       Да, наверное, он прав.        — Дать тебе время…       Эстеллу передёргивает: одно только слово «время» вызывает ассоциации с Ла-Уэртой. И не такие, какие хотелось бы.        — Но ты нам нужна.        — Зачем?..       Алистер глубоко вздыхает, смотрит на неё беспомощно и опускает поднятые в непривычно активной жестикуляции руки.        — Будет суд. Над… Над нашим отцом. Не смотри так на меня, я знаю, что технически он мне не отец, просто так… Проще.       Эстелла не знает, как оказалась рядом с ним и обняла. Об этом она точно не думала — что Алистер, в некотором роде, её родственник. Близкий. Брат. Не совсем, но…        — А мне — отец, — наконец, говорит она, когда Алистер неуверенно обнимает её в ответ. — Но это ничего не меняет.       Алистер сосредоточенно кивает, будто понимает, что она хотела сказать — когда Эстелла сама не до конца осознаёт, какой смысл вкладывала в свои слова.       И да, он прав: с её стороны бегство было отвратительно эгоистичным поступком.        — И когда суд? — спрашивает Эстелла вечером, после того, как знакомит дядю с новообретённым братом.        — Двадцать восьмого сентября, — откликается Ал, задумчиво проводя пальцами по оставленному стаканом конденсату.        — Ещё две недели, — замечает Эстелла, — ты останешься погостить?        — Зачем? — Он спрашивает это с удивительной интонацией: точь-в-точь с такой же, как обычно спрашивает Эстелла.        — Будем налаживать братско-сестринскую связь, — хмыкает Эстелла, прикладывая бокал с ромом ко лбу, — думаю, нам обоим это нужно, Ал.       Он не спорит. С лёгкостью позволяет себя уговорить. И даже признаётся, что мог просто позвонить, — номер телефона раздобыть было так же проблематично, как адрес, но всё-таки куда легче, — но действительно хотел с ней увидеться. Глядя на него, Эстелла вдруг понимает, что нуждалась в этом не меньше.       И когда Алистер уезжает, задержавшись намного дольше, чем планировал, Эстелла обещает, что полетит следом, только утрясёт дела с дядей: Николас никак не может унять неприязнь ко всему английскому, даже к её брату. До суда остаётся три дня.       И Эстелла действительно готова вернуться. Не потому, что боль притупилась, и уж, конечно, не потому, что ей реально есть дело до судебного процесса над биологическим отцом.       Потому что она вспоминает, что она не одна.       И это даёт надежду.