(in)complete

       — Заседание переносится на…       На когда, Эстелла не слушает. Твою мать, твою мать, твою-то мать! Она летела — во всех отношениях — в Штаты ради пятнадцати минут заседания? Ради того, чтобы услышать, что свидетелей обвинения якобы недостаточно? Да, они здесь не все. Явно не у одной Эстеллы были проблемы с готовностью видеться со всеми остальными. Но их здесь всё равно много — это должно было сработать!       Эстелла встаёт со своего места и подходит к друзьям, с трудом представляя, что скажет им. Алистер ободряюще улыбается… Как и Грейс. Вот у Куинн улыбка вымученная, а Мишель вообще смотрит сквозь неё опухшими глазами.       И ещё Майк.       Эстелла мысленно проклинает и себя, и его. Себя — за ту минутную слабость на Ла-Уэрте. Его — за то, что слабость, кажется, совсем не минутная.       

________

              — Если мы переживём эту херню, я пойду за тобой хоть на край света, Валькирия.       

________

             Ну почему он смотрит на неё так, будто она что-то обещала? Будто обманула где-то его ожидания, будто предала? Под взглядом неуютно, ещё более неуютно, чем тогда, на острове, когда он её глазами жрал и не упускал возможности пошутить: так тупо, смущающе и абсолютно не к месту.       Встретившись с Майком взглядами, Эстелла понимает, что им определённо… придётся обо всём этом поговорить. Она сумеет, конечно, объяснить ему, почему у них ничего не получится. Рассказать, что да, её тянет к нему, но это совсем не важно: жизнь куда сложнее, чем это притяжение, да и вообще…       Стоп, что       Она сейчас самой себе призналась, что её к нему тянет? Боже, да она даже не думала об этом! Даже не вспоминала в последние недели!       Ладно, а вот это уже всё-таки откровенная ложь. И кому она врёт, кроме себя?        — Э-э… Привет? — она обводит взглядом присутствующих, разрушая неловкую тишину; куда более неловкую, чем в те моменты, когда она с ними только познакомилась.        — Сейчас тебе будет «привет», — с готовностью откликается… да, именно Майк, и резко встаёт с места.       Он хватает её за руку и тянет прочь из зала заседаний. Эстелла упирается, но каким-то образом Майк оказывается сильнее; удивительное и новое чувство, что кто-то может тянуть её за собой, несмотря на сопротивление, разливает под кожей дебильное мазохистское тепло.        — Да мать же твою, дай ты мне с людьми пообщаться!        — Со мной сейчас пообщаешься, Валькирия. — Он, не останавливаясь, бросает остальным: — Вы же нас извините, да? Если нет, мне всё равно насрать.       Эстелла оглядывается на друзей, которых, кажется, всё это вообще нисколько не зацепило. Только Зара не глядя протягивает кулак Крэйгу, тот вслепую стучит по нему своим и заявляет Куинн:        — Двадцать баксов, крошка.       Они… делали… ставки?!       Эстелла решает, что убьёт их всех с особой жестокостью.       А Майк выволакивает её в коридор и подталкивает к стене. Эстелла изо всех сил сохраняет бесстрастное выражение лица (думает, что сохраняет), когда он нависает над ней. Бионический глаз от настоящего почти не отличить, и она некстати вспоминает, как он (идиот!) в Элистель убеждал её, что у его фальшивого глаза есть супер-свойства и что он обладает рентгеновским зрением, так что давненько разглядел, что там у неё под одеждой. Эстелла даже немного поверила. И даже испугалась. Не хватало ещё…        — Так, и что это за хуйня? — спрашивает Майк, буравя её взглядом.        — Это я тебя должна спрашивать, — цедит Эстелла сквозь зубы. Пусть он отодвинется, пожалуйста: стоит так близко, что думать трудно.        — Так дела не делаются, Валькирия, — сурово произносит он. Одна его рука упирается в стену справа от её головы, и Эстелла чувствует себя загнанной в угол. — Сваливаешь в ночи, так что ищи-свищи тебя по всему континенту. Ты… Ты могла бы хоть позвонить!       И эта последняя фраза звучит так… трогательно, что у Эстеллы пересыхает в горле.       Она хочет сказать ему всё: что никто ничего никому не обещал, что ей было не до этого, что ей и сейчас не до этого, что он сам мог бы заняться своей жизнью. Да и даже если бы всё было по-другому, у неё всë равно нет его номера. Эстелла столько всего хочет ему сказать, что это смешивается в кучу и срывается с губ одним-единственным вопросом.        — А зачем?       Майк смотрит на неё так, будто сейчас ударит. Может, так было бы лучше, — тогда Эстелла бы точно знала, что с ним делать.        — Зачем? — выдыхает он. — Зачем? Ты где остановилась?       Эстелла нервно сглатывает. Наверное, сейчас он обиделся и не собирается продолжать разговор, так что они разойдутся по разным углам и, возможно, поговорят позже. Или не поговорят, если она слиняет раньше. Взвесив все за и против, Эстелла произносит название отеля. Он будет знать, где её найти, а она… успеет подготовиться.        — Заебись, — Майк улыбается, а потом вдруг подхватывает её на руки и перебрасывает через плечо.       Эстелла не визжит только потому, что они всё ещё в здании суда.       И потому что откровенно охеревает с того, с какой лёгкостью он закинул её себе на плечо. Типа, в ней роста до шести футов всего пары дюймов не хватило, и Майк едва ли выше, но тащит её на себе так, будто она весит не больше пакета с молоком.       До отеля, конечно, всего пара шагов, но на полпути Эстелла неожиданно пугается и просит отпустить.       Ну, то есть как — просит…        — Я тебя убью, если ты не поставишь меня на землю!        — Угу. Закрой рот, пожалуйста, Валькирия.        — Майк! Я не шучу, я же живого места на тебе не оставлю!        — Очень надеюсь.        — Ты охуел или где? Я сказала, отпусти! Я буду кричать!        — И на это я тоже надеюсь.       От недвусмысленного намёка крик, уже зародившийся в груди Эстеллы, комкается и срывается с губ протестующим хрипом.       Он же не посмеет… Он же не может!       У входа в отель он всё-таки её отпускает.        — Какой номер?        — Пошёл ты в…        — Прямо здесь? Нетерпеливая Валькирия. Номер.        — Я тебе ничего не…       Майк вторгается в разделяющее их пространство — полфута сырого прохладного воздуха — и одним поцелуем срывает заслоны. Твёрдыми губами и влажным языком, врывающимся в её рот. Затыкает к чёртовой матери голоса разума, совести и вообще всего, что делает Эстеллу рациональной и мыслящей.       Остаётся только одно — выдохнуть в его раскрытые губы, зацепиться за ткань куртки на плечах, прижаться… Прижаться? Это делает она?       О, чёрт, он… У него… Это эрекция?       То есть, конечно, да, Эстелла не настолько невинна, чтобы не представлять себе… чтобы вообще всерьёз задавать такие вопросы даже мысленно, но, одну минуту, нужно перемотать и осознать: её целует абсолютно невыносимый мужчина, и у него на неё встал.       Как только Майк отрывается от её губ, Эстелла выпаливает номер комнаты, до конца не веря в то, что действительно это делает.       И он опять целует её, подталкивая к дверям отеля спиной, и это вообще, вот абсолютно неудобно, но в данный момент Эстелла не представляет, может ли быть лучший способ пройти мимо стойки ресепшена к лифтам, чем вот так.       Поцелуи Майка смешиваются с его хриплым дыханием и запахом одеколона, проникают в Эстеллу сквозь одежду. Сквозь кожу.       Это пьянит и кружит голову. Это — и незнакомое ощущение горячей сладкой тяжести внизу живота.       В пустом лифте Майк прижимает её к стене. Нажимает на кнопку с этажом, промахивается — Эстелла это с трудом, но всё же замечает.       Но не особенно переживает — не до этого. Ладонь Майка спускается к её промежности так неожиданно, что у Эстеллы уши закладывает — от шума поднимающегося лифта и того, как он обхватывает её через джинсовую ткань. Тело будто током простреливает.       А Майк ещё и бормочет ей в губы что-то ужасно смущающее, пошлое и явно одобрительное.       Эстелла не краснеет. Наверное. Да в общем-то, какая разница?       Он ошибается на два этажа, но замечает это только в половине коридора от лифтов. Вместо того, чтобы вернуться, заталкивает её в ведущую к лестницам дверь.       Тянет вниз, и Эстелле кажется, что ступенек здесь миллион, и без его губ становится тоскливо и неудобно, да и ещё опять в голове происходит что-то не то: голос разума просыпается и нашёптывает что-то про «остановись, что ты делаешь». Как только Эстелла начинает прислушиваться, Майк останавливается в пролёте и опять целует её. Вот так, правильно, к чёрту голос разума, будь он неладен.       Пуговица и молния на джинсах внезапно оказываются расстёгнутыми, — когда успел и, главное, зачем? То есть… Здесь?       Таких прикосновений Эстелла никому никогда не позволяла. Включая себя. Думала, что ненормальная: этот этап взросления она как-то перескочила. Никакого любопытства, никакого желания исследовать собственное тело. И уж тем более — разрешить сделать это кому-то другому. Да тот поцелуй с Майком в «Небожителе» не был первым в её жизни только потому, что в какой-то момент Эстелла подумала, что с её головой что-то не в порядке, и позволила какому-то парню — ещё в академии — поцеловать себя. Только убедилась, что с ней действительно что-то не так: это не вызвало никаких эмоций.       С Майком было по-другому. И тогда, и сейчас. Потому что она хочет, чтобы он её коснулся. Больше того, нуждается в этом так сильно, что дышать тяжело.       Кажется, она перескочила этот возраст только для того, чтобы теперь гормоны сбили её с ног.       Потому что, когда Майк запускает ладонь под еë бельë, это пиздец.       Так должно быть? Вот просто интересно — это у всех так происходит? Почему он касается её только, ну, там, — а удовольствие отдаётся во всём теле — потребностью и жаждой большего, дурным любопытством и желанием узнать, что дальше, если это только начало? И вообще, Эстелла считала, что немного разбирается в анатомии и что контролирует своё тело полностью, — но низкий стон, рвущийся из груди, она точно не предвидела.       Боже, а она-то думала, что девчонки придуриваются, когда издают эти звуки.        — Вау, Валькирия, — шепчет Майк ей в ухо, так горячо, до ожогов в мозгах, — смотри-ка, это всё для меня.       Эстелла всхлипывает — да ёбаный в рот, всхлипывает?! — когда он вталкивает в неё пальцы. Ощущение… Пиздец в квадрате. В её теле чужие пальцы. И ей это нравится. Ей это… больше, чем нравится.       И снова этот дурацкий вопрос в голове — ну неужели дальше может быть что-то ещë круче?       Определённо, да, когда Майк целует её и двигает рукой так жёстко, что Эстелла приподнимается на носочки. И он… минутку… что он… Только что раздвинул пальцы внутри неё?       Охуеть.       Су-ука, ну как же так. Способность мыслить отрубается, как будто Майк её сейчас в башку трахает, и, блин, похоже, что это так и есть: у Эстеллы определённо выебан мозг. В хорошем смысле. В очень…       Очень…       Хоро… БЛЯДЬ.       Он убирает руку, когда Эстелле кажется, что её сейчас разорвёт от этих ощущений.        — В номер, — Майк подталкивает её к лестнице, и Эстелле приходится цепляться за перила, чтобы не навернуться.       Пока она ищет в сумке ключ-карту, Майк ухитряется прижать её к двери, так что поиск затягивается. Дышит ей в затылок, прикусывает кожу на шее и лапает за грудь — притягивая спиной к себе, так что его стояк упирается ей в ягодицы. Одной рукой почти стягивает джинсы. Блядская ключ-карта, где же ты…       Находится как раз вовремя, когда из соседнего номера выходит горничная. Эстелла на этот раз совершенно точно краснеет, потому что Майк невозмутимо разворачивается к горничной и бодро произносит:        — Добрый вечер, мэм!       Какой, блядь, вечер в два часа дня?       В номер Майк её заталкивает. И она это позволяет.       До кровати далеко. Диван ближе. Эстелла путается в своих, будь они прокляты, джинсах, прежде чем Майк заваливает её на диван и опускается сверху. Изворачивается, стаскивая с неё трусы, и безнадёжно скатывается на пол, потянув её следом.       Эстелла не знает, что делать. Не знает, как вести себя, когда он переворачивается, прижимая её к полу своим телом. Не знает, что дальше, когда он подхватывает её под бёдра, наклоняясь и целуя шею — по коже бегут мурашки. Не знает, как реагировать, когда он возится со своими брюками. И когда в неё упирается его член.       Она знает только одно: это чертовски горячо, и ей это охуенно нравится.       И всё-таки, когда он погружается в неё медленнее, чем она представляла, Эстелла зажмуривается. Нет, не больно — скорее, непривычно, — и, пожалуй, немного неудобно, но вдруг это пугает так, что она сжимается: больше от неожиданности этого внезапного приступа трусости, чем от чего-то ещë.        — Ты… Валькирия, — Майк тяжело дышит над её губами, и она с усилием открывает глаза, — Эстелла, — имя — ещё непривычнее, чем то, что он практически в ней, — ты… такая узкая. Это… — Он толкается чуть глубже, боже, это нереально, и его глаза широко распахиваются, когда он видит, как Эстелла закусывает губу и с коротким шипением выдыхает. — Ты, блядь, сейчас серьёзно?       Ох, ну да, она ведь ему не говорила.       Эстелла пятками впивается в его ягодицы и подаётся вперёд, вжимая его в себя.       Ну всё. Всё, привет, пиздец. По-прежнему не больно, по-прежнему жутко непривычно, но как-то… правильно? Он горячий, почти обжигающий, растягивает еë изнутри, заполняет собой. Вот это — правильно? Она задаёт мысленно слишком много вопросов, когда Майк отстраняется — это вызывает дискомфорт и внезапный страх, что он сейчас выйдет из неё, но он снова подаётся вперёд. Внутри так жарко, когда он входит полностью, что у Эстеллы кружится голова — а ещё её горло снова издаёт неконтролируемые звуки.       Стон такой, будто это не она.        — Тебе… больно? — недоверчиво спрашивает Майк. Замирает.       Твоюматьнет, даженедумай!        — Если остановишься, убью, — это, конечно, совсем не звучит, как угроза. Невозможно угрожать, задыхаясь. Совсем невозможно. Это скорее похоже на мольбу. Ей нужно больше. Нужно ещё.       И он не спорит.       Эстелла откидывает голову назад, открывая для его поцелуев шею, и Майк впивается в неё губами, наконец-то начиная двигаться. Блядь, не так. Слишком осторожно и медленно, — хорошо, что не сказала, иначе бы он точно к ней не прикоснулся. Неудобство внизу живота действительно было только следствием непривычки — иначе почему с каждым движением Эстелле кажется, что ничего лучше она в жизни не испытывала?       Нет, не кажется. Нихрена ей не кажется.       Она снова подталкивает его ногами, подсказывает ритм — хочется сказать, что ей нужно быстрее и сильнее, но слова застревают в горле, и как вообще можно говорить, когда удары бёдер срывают с губ такие стоны? Майк подчиняется её бессловесному призыву, толкаясь в неё рвано, отрывисто, сильно, почти выходит и вбивается обратно, и Эстелла бездумно прижимается ближе, выгибается под ним, раздвигает бёдра ещё шире, чтобы принять его полностью.       Отдаваясь? Да чёрта с два.       Овладевая.       Майк обхватывает её затылок одной ладонью, а другой опускается по её телу ниже, и его пальцы начинают вытворять что-то такое, от чего у Эстеллы плавится мозг. Всё, предел, точка невозврата, — эти ощущения захватывают нахрен всё, превращают кости в желе, а Майк сжимает руку в её волосах и стонет на ухо:        — Кончу… в тебя.       Что это было? Вопрос? Предупреждение? Эстеллу не волнует, но она на всякий случай отвечает, просто чтобы он сейчас не вздумал выйти из неё — за это точно убьёт.        — Да!       Дрожь по телу проходит такая, будто пустили по коже все двести двадцать. Пепелище. Эстелла — пепелище. Охуенно удовлетворённое счастливое пепелище.       А, так вот почему девчонки тащатся от секса?       Майк давит на неё своим телом, часто и резко дыша, и Эстелла чувствует грудью его сердцебиение. И ощущает себя хозяйкой положения, даром что она всё ещё под ним.       В конце концов, Майк скатывается с неё и врезается головой в журнальный столик. Чертыхается, тянется за сложенными на диване полотенцами и стирает с её бёдер сперму. Блядь. Сказал бы кто-то ещё час назад, что с бёдер Эстеллы когда-нибудь будут вытирать сперму, она бы покрутила пальцем у виска и засмеялась бы шутнику в лицо. А теперь на еë бëдрах реально сперма Майка.       А, ну и ещё еë кровь.        — Ну что ж, — Майк нахально усмехается, отбрасывая полотенце в сторону, — теперь я, как честный человек, должен на тебе жениться?        — Что, прямо сейчас? — притворно ужасается Эстелла, когда он опять ложится рядом и обнимает её. Хорошо. Тепло. Уютно. Надёжно. Бешеный коктейль, и это что-то такое же новое для неё, как секс. И такое же восхитительное. Нет, лучше.        — Если серьёзно, Валькирия, ты не думаешь, что о таких вещах надо предупреждать?       Эстелла честно хочет объяснить, что просто забыла и не думала об этом. И что глубоко в душе надеялась, что он ничего не заметит. Что она, блин, умеет практически всё, а о таком только от подруг и слышала.       Но этого опять оказывается слишком много для её речевого аппарата, так что она снова задаёт самый логичный вопрос.        — А зачем?