Парахибана

После ночных пьяных бесед с Итаном Аками проснулся после полудня, и то не сам, а от рева газонокосилки за домом. Тело ломило, но не разобрать было, от чего больше: от того, как его швыряли на пол спортзала, или от того, как впивались ногтями в бедра, плечи и спину. Аками погладил содранный локоть, сел на постели и нашел взглядом сброшенную лампу. Когда он ставил ее на место, помещая рядом саше с какой-то засушенной ерундой, то заметил белесые потеки на лакированной поверхности дерева. От резко нахлынувшего возбуждения стало дурно, и протирая тумбу бумажными полотенцами, смоченными в раковине, он задерживал дыхание. Мэта он не видел весь день, хотя, конечно, хотелось до безумия, и когда тот показался на ступеньках у входа с неизменной сигаретой, с трудом сдержался, чтобы не впечатать его всем телом в камень колонны. Мэт выглядел чуть лучше, чем вчера, бледный и уставший, — опять до вечера пробыл в зале — но гораздо спокойнее. — Слушай, мы вчера… — начал Аками, и Мэт, подняв голову, посмотрел с вызовом, словно подначивая: — Мы вчера — что? Перепихнулись? — Нет, — Аками привалился к колонне плечом. — Не перепихнулись. Охеренно здорово потрахались. — Без презика, хочешь добавить? Не беспокойся, я достаточно взрослый для того, чтобы иметь в аптечке посткоитальные средства контрацепции. Это, если ты не понял, такие таблетки, которые принимают после полового акта. — Я бы даже был рад, если бы ты залетел. Так бы ты точно никуда от меня не делся. Мэт усмехнулся: — Какой ты еще глупый, — приблизился, хотя Аками этого не ожидал, положил руки на плечи и произнес, согревая дыханием щеку: — Ты там уже нафантазировал, да? Любовь-страсти-страдания? Представил, как я беру у тебя в рот и раздвигаю ноги на твоей кровати? Аками сглотнул, но сообразил, что сейчас расслабляться точно не стоит, поэтому, скользнув ладонями по спине Мэта и задержавшись ими на пояснице, плавно, но твердо, прижал его к себе. Со стороны выглядело, будто они заигрывают в вертикальной плоскости, но Аками чувствовал, что адреналина в его крови сейчас больше, чем вчера в зале. — Я представил, как я беру у тебя в рот и раздвигаю твои ноги у тебя на кровати, — произнес он так же приглушенно. — Я хочу тебя не торопясь, всю ночь. Хочу отыметь языком. И спустить тебе… — В рот? — губы Мэта уже касались его уха. — В растраханную задницу. Утром я почти облизал тумбочку, на которой ты сидел. Весь дом пахнет тобой, каждый угол, и за сегодня я подрочил раз пять точно. — Сними себе блядь. Аками вздохнул как можно тише, поглаживая твердую спину под рубашкой: — Давай ты ею станешь на одну ночь. Только на сегодня. Будешь делать со мной все, что хочешь. И я буду пользовать тебя во все дырки, как продажную дрянь, и мы оба это потом забудем. Потому что потом я собираюсь за тобой ухаживать, как и положено нормальному альфе. Откинувшись назад, Мэт поднял бровь: — Ухаживать? — Да. Ухаживать. Потому что секс — это не все, что мне от тебя нужно. Мэт улыбнулся — открыто и обаятельно, и Аками не сомневался, что намеренно — чтобы он растерял все самообладание: — Сначала задайся вопросом — нужно ли мне что-то от тебя. И купи смазку. Дрочить на сухую не так приятно. — У меня есть смазка — с ягодным вкусом, — произнес Аками ему вслед. — У тебя нет аллергии на вишню? Мэт, не оборачиваясь, показал средний палец.

***

В городском океанариуме всегда было полно детей — череда экскурсий школьников всех возрастов. Шум, визги, потерянные рюкзаки. Аками, сев на скамью посреди тоннеля с плавающими над головой скатами и акулами, протянул Мэту стакан газировки со вкусом баблгам: — Со льдом. Мэт скосил глаза на стакан с нарисованными медузами и взял его, засовывая трубочку в рот. Это не было свиданием — так сказал ему Аками. Ни капли. Ему внезапно захотелось посмотреть на тропических рыб, а Мэт обязан был его сопровождать. — Лучше бы занялся делами фирмы, если тебе некуда девать свободное время, — сказал Мэт, наблюдая за гибкими акульими телами напротив и росчерками теней от них на плитке. — Мне это не интересно, — признался Аками. — Да и не получилось бы у меня.  Я всегда был неусидчивый, мне хотелось лазать по горам и гонять на тачках, а не считать деньги. Конечно, когда отца не станет, придется включиться в процесс, но и тогда я скорее всего доверю все знающим людям и буду получать свою прибыль подальше отсюда. — Правильно, все давно сделано за тебя. Грей зад на курорте, пока за тебя пашет целая компания. — Не вижу в этом ничего плохого. Я виноват, что родился в обеспеченной семье? Мне что, бросить все, уйти работать в курьеры и начинать зарабатывать собственный капитал? Какой в этом смысл? Кому это нужно? Это глупо. Если отец позаботился о моем будущем, то мое дело — позаботиться о будущем моих детей и приумножить, или хотя бы не потерять имеющееся. Мэт дернул плечом, моргая чаще, чем обычно, из чего Аками сделал вывод, что он слегка озадачен. — Ты не такой тупой, каким прикидываешься, — подтверждая догадку, сказал Мэт. — Может, поумнеешь через пару лет. — Через пару лет ты родишь мне второго ребенка. Мэт фыркнул довольно благодушно: — Через пару лет мне будет тридцать. В моих планах нет других детей, мне хватает одного моего. Это Эш подарил мне, — он развернул запястье с браслетом. — Помогал дедушке поливать цветы у дома и стричь кусты, получал по центу за работу и складывал в копилку. Он у меня сообразительный, знаешь… И не надо прикидываться, что ты не был в курсе, я знаю Итана — он очень жалостливый альфа. Пожалел тебя из солидарности и все растрепал. И переезжаю я потому, что у нас в стране нет хороших специалистов в детской психологии — Эш ведь с того самого дня ни слова не сказал, это психологический блок, как мне пояснили. Нужна долгая реабилитация и помощь практиков. Я уже договорился с клиникой, нас ждут. Так что, как видишь, мне не до отношений. — Это ты сейчас так думаешь. А потом… — Заткнись! — Мы можем бездуховно трахаться. Пока ты привыкнешь ко мне. — Заткнись.

***

Аками потом повторял себе, что сделал все, что мог. Не пил, не шлялся по барам, не дерзил — все это требовало огромной силы воли и для него являлось поступком. Правда, набил морду Джеку, когда тот бросил Киску, но это было даже к лучшему — омега еще мог найти кого-то достойного себе в мужья. Точно не такого, как Джек. Уговорил Итана в оказании посредничества, и тот в самом деле пытался склонить Мэта к снисходительности. Таскал Мэта на ужины в рестораны. На кинопремьеры. На выставки. Но с момента окончания течки Мэт так и не дал прикоснуться к себе. Когда Мэт уехал на выходные к сыну, он не знал, куда себя деть — часы растягивались в годы. Но хуже стало, когда Мэт вернулся — и прошел мимо, мельком взглянув в его сторону. В ту ночь Аками не смог уснуть. Оделся, выскользнул из дома через черный ход, сел в машину и поехал к месту детских воспоминаний, к мельнице, где, усевшись на капоте, курил одну за одной и смотрел, как ветер со скрипом сдвигает мельничные крылья. Трава здесь оставалась такой же, как в детстве — высокой и шелковистой с виду, ходила волнами от стелящегося по земле ветра и в нее хотелось окунуть руки, как в воду. Или залезть на крышу машины и упасть в нее, раскинув руки, а она бы стянулась над ним, сошлась, как зеленое озеро. Лопасть со скрипом дотащилась до луны и заслонила ее. Аками стукнул по колену кулаком и сказал, ни к кому не обращаясь: — Нахер. В ту же минуту он услышал звук мотора, и Мэт, остановившись у машины, слез с мотоцикла. — Мне что, нельзя хотя бы полчаса одному побыть, без нянек? — спросил Аками с досадой. — Если бы хотел побыть один, шел бы пешком, — заметил тот, стягивая перчатки и бросая их на сиденье. — Ты и глухого разбудишь. — Тоже не спал? — Полнолуние. Не могу, хоть убей. Мэт запрыгнул на капот и тоже уставился на медленно ползущую вниз лопасть, которая только что выпустила луну. Аками не смотрел на нее — изучал неидеальный, неправильный профиль, который хотелось очертить пальцем. — Что мне сделать, чтобы понравиться тебе? — Тебе не надоело? — вздохнул Мэт. — Как ты не поймешь — если тебя не любят, то не полюбят и за что-то. Любить можно вопреки, но не «потому что». И если человек не хочет быть с тобой, ты не можешь его привязать к себе — это не любовь. — Я не говорил о любви. Мне будет достаточно просто нравиться тебе. Пока ты не привыкнешь и перестанешь… — Я не привыкну. Целовал его Аками жадно и отчаянно, не давая вывернуться, и Мэт вскоре начал отвечать, забираясь пальцами под его футболку. Если бы не хотел этого, он бы оттолкнул. Точно бы не дышал, как загнанный зверь, не тянулся к его губам, не сдирал бы с себя джинсы и не разворачивался, подставляя задницу. От его влажных ладоней на металле оставались темные пятна. Насаживаясь на член Аками, он смазывал их в полосы, сжимал пальцы в кулаки, а затем лег животом на капот. Аками взял изматывающий, быстрый темп, намеренно жестко, не щадя вдалбливался, шлепая бедрами о бедра, и на каком-то моменте наклонился и прихватил зубами кожу на шее Мэта, который выгнулся, прижимаясь плотнее, на чистых инстинктах — укуси, пометь, делай, как должно. От желания вонзить клыки в подставленную шею у Аками почти помутился рассудок, он даже лизнул предполагаемое место метки, как протирают кожу перед инъекцией, но вовремя опомнился и отстранился. Мэт задвигался сам, опираясь руками о капот, и ровно до момента, когда начал появляться узел, Аками находился в забытьи — было нереально круто. Первобытная мистерия — только они вдвоем, слитые воедино, ветер и черное открытое небо над ними. Дождавшись, когда Мэт со стоном уткнется лбом в нагретый его теплом металл, Аками нехотя отступил, высвобождаясь. Развернул Мэта лицом к себе, упал на колени и наделся ртом до самого горла на истекающий смазкой член. Мэт был вкусный. Его часами можно было вылизывать, спереди и сзади, закинув ноги на плечи и погружая язык между мускусно пахнущих ягодиц, оставляя засосы в паху и на лобке с колючей щетиной — с неделю не брился точно. В отличие от гладкого подбородка и скул. На контрасте со щетиной гладкая головка ощущалась на языке обкатанной карамелькой. С жидкой начинкой внутри — надавить языком чуть сильнее и захлебнуться по гланды. Если разрядка была правильная, на пределе эмоций, на самом пике полета, то все чувства обострялись. Звуки оседали на оголенных нервах, все вокруг делалось уязвимое, голое, бесстыдное — потому что не было стыда в том, что естественно. Перед тем, как залить рот Аками спермой, Мэт вцепился в его волосы на затылке, откинул свою и сказал что-то неразборчивое. Удивленно-неразборчивое. А затем, опустившись рядом на колени, толкнул его на примятую траву и целовал до тех пор, пока Аками не кончил, потираясь членом о его бедро. Глупо и неловко, как мальчишка, но с таким адовым раздраем в душе и голове, что оргазм стал анестетиком. Только все равно было больно, когда Мэт сказал: — Я уезжаю завтра. — Уже? — произнес Аками, помедлив. — Ты же оставишь мне адрес? Мэт молчал. Мельничное крыло доползло до луны и заслонило ее, пряча от ветра.