when I noticed that you liked me back

Мама часто говорила, что у него шило в одном месте, которое в комплекте с обострённым чувством справедливости стало причиной всех её с отцом мигреней. Ещё с младшей школы он как минимум раз в месяц приходил домой с фингалом и сбитыми костяшками, защищая, по словам матери, каждого второго. — Мам, они мучили котёнка. — Она же девочка, я не мог пройти мимо. — А чего они первые пристали? Из-за этого же «набора» в первый же день нового семестра Чонгук оказывается на площади перед главным корпусом, закрывающим собой щуплого первокурсника. Он думал, что, сменив город и повзрослев, он перестанет сталкиваться с подобными мудаками, но оказалось, что паршивая овца даже в таком отборном стаде всё же имеется. Трое второкурсников, которые отчего-то возомнили себя старшими, словно забыв, как ещё полгода назад так же шастали по корпусу с выпученными глазами и дрожащими ручонками, стервятниками окружили действительно хрупкого парня. Чонгук, спешив на пару, сначала даже не обратил на них внимания, но, поскольку в тот момент во дворе были только они, игнорировать возню просто не смог. — Чё нацепил на себя, а? Как девка, блять. — Может, у него там ещё трусики кружевные, м? Проверим? Компания взрывается хохотом, который разрывает прелый вечерний воздух и заставляет кулаки Чонгука непроизвольно сжаться. В воспоминаниях приглушённо отзываются все эти едкие издёвки и мерзкие прозвища. — С тобой говорят, пидор! Пидор. Чонгук, кажется, готов взорваться от переполняющей его злости. Он бросает рюкзак прямо на асфальт и срывается с места, чтобы за долю секунды оказаться в самом эпицентре намечающейся потасовки. Парень кажется правда хрупким, и по его щекам стекает первая слезинка, когда Чонгук задвигает его себе за спину и сдвигает брови на опешивших мудозвонов. Он знает этот тип. Недовольные собственной жизнью, которые учились у своих таких же ущербных отцов выплёскивать свои комплексы на других в виде агрессии. Однако самомнения у них по какой-то причине хоть лопатой греби. — Отвалите, — почти рычит он, пока взгляд бегает между троицей. — Оп, второй подлетел, — гогочет тот, что пониже. — Я сказал, нахер свалите! — Ох, потише, — шутливо вскидывает руки самый высокий и автоматически раздражающий. — Сначала твой друг голубок вернёт нам кое-что. Чонгук зыркает назад недовольно. — Оно не ваше, чтобы возвращать, — тихо шепчет парень, отступая ближе к стене. — Ну, теперь будет наше, — уже более резко выдаёт приземистый, но явно крепкий парень с хмурыми тонкими бровями. — Тогда нахер вы прицепились к его одежде и ориентации? — раздражённо цедит Чон, подаваясь вперёд и с вызовом уставившись на главаря, высокого, снизу вверх. Он безбожно опаздывает на пару и совершенно игнорирует орущий инстинкт самосохранения. — Почему бы не совместить приятное с полезным, — хмыкает тот и вдруг хватает Чонгука за подбородок, больно впиваясь в кожу жилистыми длинными пальцами. — А что, на свой счёт принял? — он окидывает шумно задышавшего и заёрзавшего парня взглядом. — Да уж, шмот у тебя тоже сомнительный. И воняет как-то… приторно, как от девки. Отбитая часть чонгукова мозга сейчас драматично вздыхает, потому что этот выпад в сторону цитрусового Джо Малона, на который он потратил добрую половину зарплаты, точно не сойдёт ему с рук. Помимо прочего, конечно. — Ты не можешь говорить это серьёзно? — нервно смеётся парень позади Чонгука, чуть осмелевший. — Как одежда, её цвет или запах может определять тебя как личность? Как всё это может вообще вас касаться? — Вернее, насколько же твоя личность размыта, раз такая вещь, как одежда, может её определить? — Чонгук бьёт по руке, больно сжимавшей лицо, и отступает, замечая кипящую на дне чужих глаз ярость. Он оборачивается на испуганного парня и ободряюще улыбается: — Ничего, я всю младшую школу занимался дзюдо, им пизда. Тот лишь кивает, после чего взвизгивает, когда троица всё же начинает драку. Чонгуку прилетает, естественно, первому за дерзость, и навыки борьбы у него действительно есть, но даже их оказывается недостаточно против трёх человек. Если серьёзно, то по-настоящему он не дрался ещё с младшей школы. Спарринги и соревнования не в счёт. Чонгук отбивает удары через раз, ощущая, как из разбитой губы сочится кровь, а на скуле зреет синяк. Однако он умудряется отправить самого пухленького отдыхать на траву, и тот снисходительно решает там и остаться, в отличие от своих товарищей. Как бы то ни было, главарь всё же роняет Чонгука на прогревшийся на солнце асфальт и с неподдельной ненавистью смотрит прямо в глаза, смыкая руки на шее. Это глупо, но Чонгук в этот момент правда теряется. Он ведь… по большому счёту ничего не сделал. Просто проходил мимо, попытался защитить человека от необоснованных нападок, но этот парень смотрит так, словно Чонгук собственными руками вырезал всю его семью, после чего умылся их кровью и отправил фотографии в инстаграм с ироничным комментарием. Он даже на секунду забывает о том, в каком положении находится, стараясь отыскать на дне чужих глаз хоть проблеск ясности, но не видит ничего за поволокой животной ярости. Чонгуку впервые становится страшно. — Эй, — как-то расслабленно тянет знакомый низкий голос, и спустя мгновение цепкие руки исчезают с шеи, равно как и тяжесть чужого тела. Чонгук делает глубокий звучный вдох и отползает от греха подальше ко второму парню, жавшемуся к стенке. Тэхён выглядит поистине устрашающе с этим бесстрастным выражением на лице, держа главаря буквально за шкирку одной рукой, пока вторая мирно покоится в кармане узких брюк. — Ай, Бом-а-а, — у Чонгука мурашки по спине от столь низкого, раскатистого диапазона. — Я, кажется, уже подробно объяснял вам правила поведения в этом университете, припоминаешь? Тот болванчиком кивает, пока второй ретируется, чтобы соскоблить с земли пухленького. — Напомнишь мне пункт пятнадцатый, будешь так любезен? — Уважать права и интересы, а также личное пространство других обучающихся в университете студентов. — Умница, — улыбается, но от такой улыбки даже у Чона поджилки трясутся, пока он медленно поднимается, таща за собой первокурсника, и стирает небрежно кровь с уголка губ. — Что в таком случае тебя ждёт, знаешь? — Наказание. — Как в прошлый раз, м? — Тэхён показушно приставляет палец к губам и поднимает глаза к небу. — Мне кажется, вам, ребята, понравилось. — Нет, мы извинимся. Я извинюсь. Чонгук хмурится, удивлённо наблюдая за этой сценой. Он никак не может даже отдалённо представить, что же такого Тэхён им в прошлый раз сделал, раз теперь они так сильно его боятся. С виду тот никогда не казался Чонгуку местным авторитетом, поскольку, несмотря на большое количество знакомых, предпочитал оставаться в тени. — Прошу, — Ким отпускает воротник парня, и тот падает на колени от неожиданности. — Там и сиди, — приказывает, и Чонгук совсем не краснеет от картин, которые ему подкидывает воображение с данной фразой и таким вот Тэхёном в главных ролях. — Простите, — бормочет он, склонив голову, и Чонгук замечает, как крепко тот сжимает кулаки. — Обещаю, что ни я, ни мои друзья не подойдут больше к вам. — Прощаете? — с какой-то насмешкой спрашивает Тэхён, наконец удостоив Чонгука с парнем взглядом. Его карие сталкиваются с чёрными Чонгука, и последний отчего-то не может даже кивнуть. — Д-да, наверное, пусть они уже просто уйдут, — отзывается слабо парень и тянется, чтобы снять свой чокер — глупое украшение, за которое его чуть не избили. Чонгук, подавляя новый порыв горького раздражения, останавливает его, перехватив запястье. Он улыбается максимально нежно в такой ситуации, игнорируя боль в разбитой губе, и поправляет взъерошенные светлые волосы парня. — Тебе очень идёт, не слушай никого, если кто-то скажет иначе. Парень краснеет, но благодарно кивает. — Я Минджэ, если что. — А я… — Чонгук, я знаю, — усмехается. — Кто не знает Чон Чонгука. С этими словами он спешно убегает, и названный остаётся наедине с Бомом, очевидно, и Ким Тэхёном, с которым он не виделся всё чёртово лето после сессии. Тот, к слову, выглядит ещё лучше с отросшими, выкрашенными в тёмный волосами, явно не планируя сжалиться над Чонгуком, а эта новая его холодная, властная сторона кажется Чону изюминкой в стратегии уничтожения его сердца. Несправедливо и жестоко. Бой изначально был неравным. — Мило, — хмыкает Ким, почему-то недобро поглядывая на удаляющегося Минджэ, и снова обращается к Бому. — Завтра встретишься со мной, я придумаю тебе наказание. — Эй, а это было что? — взрывается парень, но его спесь быстро сбивают. — Если не придёшь, я расскажу обо всем твоему куратору. Неловко получится, это же твоё последнее предупреждение, да? Тот скрипит зубами, но кивает, после чего поднимается на ноги (с разрешения Тэхёна, конечно) и плетётся за пределы университета в одиночестве: его дружки уже давно сбежали. Тэхён вздыхает, разглядывая лицо Чонгука, который выглядит сейчас как нашкодивший подросток, жамкая лямку от рюкзака и покусывая губу, которая уже перестала кровить. Когда он подходит ближе, подцепляя подбородок и хмуро осматривая лицо, Чонгук не дышит, кажется, потому что боится. Но уже не чувств, а чужого неодобрения. — И обязательно было лезть? — цокает раздражённо, зарываясь пальцами в волосы и убирая их со лба. — Я не собирался, просто они начали нести херню, — бурчит Чон, стараясь изо всех сил не растаять от чужих прикосновений. Но руки быстро исчезают. — Хочешь прогулять? — усмехается и начинает удаляться, жестом предлагая пройти следом. Кто Чонгук такой, чтобы отказаться? Чонгук привык, что на его чувства взаимностью не отвечают. А на что было, собственно, рассчитывать, если ты родился геем в провинциальном городке в Южной Корее? Поэтому он мастерски сдерживает разочарование, копившееся в груди неприятной тяжестью, и прячет болезненно поджимающиеся уголки губ за слабой улыбкой, глядя на Тэхёна перед собой. Он с выражением крайней серьёзности жарит для него свинину на небольшом гриле, встроенном в стол, и подкладывает готовые в тарелку Чонгуку, периодически отвлекаясь на свой остывающий рамен. Его волосы убраны со лба тёмными очками в коричневой оправе, закатанные до локтя рукава открывают вид на крепкие предплечья с тонкими запястьями, на которых болтались всё те же браслеты, и весь его вид заставляет Чонгука корчиться внутри от желания быть его. За лето Тэхён, помимо того, что вернул волосам глубокий каштановый оттенок, кажется, отвлёкся. Синяки под его глазами уже практически незаметны, скрыты тонким, но ощутимым слоем загара, да и от горячо нелюбимой им складки меж бровей не осталось и следа. Но, самое главное, его взгляд, которым он одаривал Чонгука, отчего-то изменился. — Не думал, что ты на подобное способен, — первым нарушает тишину Тэхён, когда они уже допивают чай. — Уж прости, — выдыхает Чон, у которого уже не хватает ни моральных, ни физических сил раздражаться. Тем более на Тэхёна. — Нет, — смеётся тот. — Я к тому, что ты казался мне милым стеснительным парнем. По крайней мере, когда мы познакомились, ты чуть не подавился спрайтом от моего взгляда. Чонгук вскидывает брови и тянется к лицу, чтобы спрятать в ладонях румяные щёки. Вот! Вот это тоже так непривычно со стороны Тэхёна. Эти внезапные фразы, сказанные с такой странной интонацией, на контрасте с привычной Чонгуку отстранённостью будоражат. — Ты же говорил, что даже имени моего не запомнил, — бурчит он. — Я был мудаком, — усмехается и опускает голову под серьёзным взглядом Чонгука. — И имя твоё, и тебя, и то, как ты по-тихому вылил соджу в раковину и налил себе спрайт. Я запомнил. — Ох, чёрт, — Чонгук чешет затылок, игнорируя то, как теплом в груди разливается надежда. — Это было совсем не круто. — Это было мило, — словно через силу, сбивчиво выпаливает Тэхён, всё также не поднимая головы, но глаза его смотрят исподлобья и будто бы нерешительно. — Ты… милый. Чонгук подвисает. Так и остаётся с чашкой на полпути ко рту и с приподнятой в ожидании бровью. Он даже принюхивается к чаю, подозревая пожилую хозяйку заведения в том, что подмешала туда что-то лишнее, ведь такого быть не может. Чонгуку, вернее, его больному мозгу, вероятно, просто кажется. — Я старался не думать обо всём этом на каникулах, — объясняет он сбивчиво, явно нервничая и мучая в руках многострадальную салфетку. — Знаешь, абстрагироваться, чтобы получше разобраться в себе, понять то, что нужно мне в первую очередь. И, когда на третью неделю у меня в черновиках скопилась целая папка сообщений тебе со всякой ерундой, я не придавал тому особого значения. Всегда считал себя общительным, мне правда нужно с кем-то разговаривать пусть и ни о чём. Но потом, где-то в середине августа, я вспомнил, как ты стоял над этой раковиной у Хосока со стыдливым румянцем, а твои глаза были, не совру, как два блюдца. И как смеялся потом над какой-то моей глупой шуткой. Тэхён всё же отбрасывает салфетку на стол и поднимает решительный взгляд на Чонгука, который, не ожидая, часто моргает, но зрительный контакт не разрывает. В ресторанчике становится будто бы ещё тише обычного, а за окном ещё не ушедший, особенно яркий и по-летнему красочный закат заливает улицы рыжим. Почти как в тот раз на набережной, и Чонгук невольно засматривается, как бархатная кожа Тэхёна сияет в таком свете. — А потом я увидел тебя в этой недодраке, защищавшим какого-то случайного парня, впервые за… три месяца? — усмехается. — И я не знаю… было такое странное чувство, наверное, такое бывает, когда видишь что-то, чего тебе не хватало, и при этом осознаёшь всю пустоту только в этот самый момент. Я думаю, что скучал по тебе, Чонгук, — он закусывает губу, почёсывает бровь и всем своим видом выражает абсолютную неловкость, но продолжает, заставляя Чонгука глотать воздух приоткрытым в удивлении ртом. — Понимаю, как всё это может выглядеть с учётом… моего прошлого, и вряд ли мои гарантии тебя успокоят… Боже, как неловко, — смеётся, после чего снова в глаза смотрит без доли того беззаботного веселья, которым был наполнен его искусственный смешок. — Могу я попросить тебя дать мне шанс? Я бы хотел попробовать… с тобой. Чонгук, имея опыт, никогда не бывает чувствами ослеплён. Даже будучи романтиком, он имеет голову на плечах, и может легко оценить мотивы окружающих его людей. И риски в совершаемых ими или самим собой действиях. Тэхён, который пробовал с тремя девушками и в итоге разбивал им сердца, даже в качестве объекта влюблённости, не видится Чонгуку невинной жертвой обстоятельств. Да, он несомненно страдал от последствий и сейчас явно сожалеет о своих действиях. Когда он слушал его историю впервые, он с трудом подбирал фразу, которая выразила бы его правдивое отношение к этой истории и при этом не оскорбила бы Тэхёна. Поэтому, в теории, нет никаких гарантий, что он не использует влюблённого Чонгука таким же образом, решив для эксперимента поменять в уравнении пол неизвестной. Но Чонгук также невероятно проницательный. И глупо верит в то, что люди меняются, если сами того захотят. От него не укрылась горечь в интонации, с которой тот рассказывал. Даже губа, которая раскраснелась и распухла от частых покусываний, и лёгкая дрожь в руках. И та фраза… «Я ненавижу себя». Не девушек, не Чимина, не остальных, не какие-то неведомые обстоятельства, которые притупили его чувства. Он винил в первую очередь себя. — Тэхён… — оказывается, сердце всё же болит; когда отказываешься от чужого, такого родного и необходимого, что лежит перед тобой открытым и незащищённым. — Я тебе не нравлюсь… так, как нужно. — Я не разобрался до конца, но я никогда ни по кому не скучал. В жизни. Я хочу попробовать, понимаешь, вдруг… Я хочу влюбиться в тебя, Чонгук. Его голос, надрывный и почти отчаянный, раздаётся эхом в грудной клетке, где непривычно тихо и как-то пусто, ведь сердце уже рвётся сквозь рёбра наружу. На чувства Чонгука всегда плевали. Не воспринимали всерьёз. А Тэхён вдруг желает через себя прыгнуть и откопать эту взаимность, зародыши которой случайно заметил, а может, вовсе спутал с галлюцинацией. — И меньше всего я хочу причинить тебе боль, поэтому не настаиваю, — Тэхён невольно тянется рукой к руке Чонгука, которая безвольно лежала на дубовой поверхности стола, но замирает где-то на середине. — Ты можешь отказаться, конечно же. И я пойму. Но мне нравится молчать с тобой. Чонгук делает глубокий вдох. Он прикрывает глаза и медленно втягивает воздух, концентрируя всё своё внимание на том, как расширяются в груди лёгкие, как поднимается диафрагма и слегка сдавливает гортань. Так он всегда готовился к соревнованиям, заплывам и экзаменам. Чтобы очистить мысли и сместить фокус. А затем открыть глаза. Со слабой улыбкой он на пробу касается руки Тэхёна, переворачивая её ладонью вверх, и также осторожно накрывает своей. Его мизинец плавно скользит между большим и указательным Тэхёна, пока ладонь неожиданно соединяется с чужой таким образом, словно они были созданы для такого положения. Рука Тэхёна прохладная и слегка влажная. «Нервничал, серьёзно?», — улыбается Чонгук, поглаживая указательным пальцем нежную кожу на чужом запястье, свободную от браслетов. Тэхён напротив, кажется, не дышит. — Если ранишь меня, Ким Тэхён, я натравлю на тебя Чимина по-серьёзному. Тэхён секунду молчит, после чего хмыкает, кивает головой и улыбается. Чонгук, теряясь в неизвестных ранее ощущениях, вздрагивает, когда его руку отрывают от стола и поудобнее перехватывают, с любопытством переплетая пальцы.

***

Чонгук прекрасно помнит тот день, когда он заметил, что Тэхён в него влюбился. Это случилось примерно через год после их разговора в ресторанчике. Он тогда был одет глупо, потому что Тэхён приехал за ним раньше времени, а заставлять его ждать не хотелось, и он только-только закрыл все курсы, чтобы со спокойной душой уйти стажироваться для выпускного проекта. — Ли-сонсенним, кажется, даже в гроб со мной ляжет, — стонет Чон, пока они неспешно идут к машине; на улице крепкие минус три, потому редкие снежинки, падая на землю, образуют белую позёмку. — Судя по тому количеству вопросов о проекте, я начинаю думать, что не он мой куратор, а я его. Тэхён смеётся и так обыденно, не отрываясь от телефона, накидывает капюшон на голову Чонгука, в волосах которого уже запутались белые хлопья. Он копается в бездонных карманах своей огромной куртки в поисках ключей, пока Чонгук от холода пританцовывает где-то под боком, и уже хочет окликнуть его, мол, нашёл, садись. Но замирает, повернувшись к нему. Чонгук, запрокинув голову так, что большой капюшон соскользнул с макушки, по-детски ловит ртом редкие снежинки. Он прикрыл веки, чтобы фонарь не слепил глаза, и вдруг растянул губы в улыбке, пребывая где-то глубоко в собственных мыслях. Тэхён знал, что Чонгук красивый. Но в тот вечер у него дыхание перехватило из-за того, как тёмные отросшие локоны спадали на румяные от мороза щёки, как пар клубился у его потрескавшихся губ, когда он в очередной раз выдыхал с улыбкой. Его чёрная куртка нараспашку открывала вид на свободную белую рубашку, и Тэхён сглотнул, кажется, слишком шумно, потому что расстёгнутых пуговиц на ней было явно больше положенного. Такого Чонгука хотелось закутать в огромный пуховик, обмотать шарфом и напялить на голову шапку, потому что с его иммунитетом завтра же он сляжет с температурой. Когда он подходит — близко-близко, так, что один его ботинок встаёт аккурат между любимых Чонгуковых кроссовок, — то уже почти тянется к полам куртки, но замирает от внезапного осознания. Такого Чонгука хочется… поцеловать, хочется себе. От него пахнет любимым мистом с ароматом хлопка и дома, когда Тэхён, наклоняясь, ведёт носом прямо под подбородком. Кожа Чонгука тут же покрывается мурашками, и сам он замирает под пристальным взглядом Кима. В его чёрных глазах отражаются свет фонаря и, кажется, звёзды на фоне бездонного космоса, потому что Тэхён определённо точно тонет. И последней надеждой на спасение оказываются чужие, на удивление мягкие, тёплые губы со вкусом персикового бальзама. Тэхён всегда думал, что в такие моменты сердце должно заходиться в бешеном ритме, рваться из груди в стремлении сообщить всем и каждому о тех переполняющих его чувствах. По крайней мере, об этом ему всегда спешила сообщить Миён. Она прикладывала его руку к своей груди и говорила с улыбкой: «Чувствуешь, как бьётся? Это из-за тебя». Сейчас же, когда Тэхён отстраняется нехотя и касается носом холодного чонгукова, всё ещё не открывая глаз и втягивая тепло и сладость поцелуя, что на губах осел персиком и морозом, он чувствует лишь лёгкую невесомость в солнечном сплетении. И спокойствие. И ещё, возможно, счастье. Может, даже любовь. — Почему сердце не вырывается из груди? Оно… спокойно. — Оно и не должно, глупый, — в тихом голосе Чонгука звучит улыбка, когда он запускает отмёрзшие руки под куртку Тэхёна и обнимает за талию, прижимаясь лбом к его лбу. — Но ведь так всегда… — Если сердце заходится, а в животе эти пресловутые бабочки мечутся, значит, организм предупреждает тебя, что что-то не так. Например, похожие ощущения возникают, когда тебе страшно или ты сильно переживаешь о чём-то. Разве хорошо, когда страх сопровождает любовь, м? Ну, по крайней мере, я слышал, что так говорят… — Кто говорит? — с улыбкой. — Холзи… — Холзи? — Тэхён уже не сдерживает смеха, опаляя губы Чонгука жаром, ведь они всё ещё так близко и всё ещё не могут открыть глаза. — Технически, это слова её мамы, но… — Боже, замолчи. Тэхён снова целует его, но уже более настойчиво. Игнорируя то, что завтра горло будет саднить, возможно, уже у них обоих, потому что какая же это ерунда по сравнению с тем, как Чонгук начинает дышать чаще и громче, пока не испускает глухой стон, не разрывая поцелуя. Тэхён принимает его и возвращает, прикусывая нижнюю губу чуть сильнее. Его руки перемещаются на румяные щёки парня, и пальцы тут же путаются в волосах, но это ничего. Главное, что кожа под его пальцами горячая и мягкая, губы пылко отвечают, а чужие руки сжимают на спине водолазку изо всех сил. — Я обожаю, как ты пахнешь. Домом… — шепчет Тэхён, утыкаясь в шею и разгоняя мурашки холодным кончиком носа. Чонгук не сдерживает вздоха, потому что да, именно в этот момент он всё и осознаёт. Они потом ещё минут пять стоят, обнявшись, рядом с по-прежнему заблокированной машиной и фонарём, который отчего-то начинает мигать и вскоре тускнеет, пряча две фигуры от чужих любопытных глаз. — У меня рядом с тобой так спокойно на душе. Всегда. Ты как тихий вечер после бешеного дня, — шепчет Чонгук ему на ухо, пряча нос где-то в шарфе Тэхёна. — Я верю, что так правильно. — Правильно, — отзывается тот и крепче прижимает парня к себе. — Я люблю тебя, — если бы не тишина на полупустой парковке, Тэхён, возможно, и не услышал бы такой неуверенный, боязливый шёпот. — И я тебя люблю, Чонгук. Тэхён не врёт, и от этого осознания улыбка расплывается на губах, которые от холода бледнеют и покрываются корочкой. Он любит Чонгука. Ему потребовался год и множество досочек, которые подкладывал ему под ноги он сам или же Чонгук с заботливой улыбкой, для такого осознания. По этим досочкам он и смог прийти вот сюда, на парковку университета за три часа до полуночи, с Чонгуком в своих объятиях и вкусом его губ на своих. Он не назовёт точный момент, когда почувствовал это, как Чонгук и говорил. Может, это случилось, когда Чонгук час бегал по району с бабушкой, которая потерялась. Может, когда он представлял своё видео на конкурсе, где занял первое место, стоя за трибуной и нервно одёргивая манжету на рубашке, пока рассказывал об идее с присущей ему скромностью. А может, когда впервые накрыл его руку своей в том кафе и пообещал натравить Чимина в случае чего. Это и правда сложно. Тэхён бы, скорее, описал чувства снежным комом, который со временем всё больше и больше разрастается до тех пор, пока не станет таких размеров, которые ты попросту не сможешь игнорировать. Тогда-то и приходит осознание. — Думаешь, Чимин всё же был прав тогда? — спрашивает Чонгук, отстраняясь, и Тэхён наконец замечает его слишком уж румяные щёки и такие же припухшие губы. — Когда? — хмурится, сжимая руки Чона в своих, потому что тот по глупости забил на перчатки. — В кафе, когда мы спорили насчёт… любви. В том, что над чувствами всегда надо работать и сами они не появятся? — Мне кажется, у всех по-своему. Например, на то, чтобы влюбиться, тебе потребовалась… пара дней? Часов? А мне — почти год. Однако результат всегда один, и в данном случае, я уверен, это самое главное. Чонгук кивает и улыбается так ослепительно, что перегоревший фонарь над их головами вроде как и не нужен больше. Когда Тэхён сплетает их пальцы и тянет к машине, пробормотав: «Поехали домой, холод собачий. Я тебя потом лечить не буду», Чонгук смеётся и следует послушно, прижимаясь к чужому теплому боку. Они едут домой, не расцепляя рук и слушая негромко песни Эда Ширана в снегопад. Самый сильный в Сеуле за последнюю сотню лет.

***

cigarettes after sex — apocalypse

Тэхёну, вроде как двадцать пять исполнилось, разменял третий десяток, а удивляться каждый день чему-то новому искренне не перестаёт. С тех самых пор, когда они с Чонгуком съехались, он словно открыл для себя новый мир, наполненный всеми возможными оттенками, что скрасили его будни. Теперь они бывают тёплыми. Персиковыми, как стены в их спальне, где кровать двуспальная примята с обеих сторон, на двух прикроватных тумбочках по телефону, ночнику, заряднику и одни старенькие проводные наушники на двоих. Мятными, как утренние поцелуи за совместной чисткой зубов, которые начинаются с сонных переглядок в зеркале, хриплых смешков и вялых тычков в бок. Небесно-голубыми, как любимые джинсы Чонгука с огромными порезами на коленях, в которые тот всегда так забавно пытается не попасть ногой, пока собирается, и в которые так идеально проскальзывает ладонь Тэхёна, утопая в шёлке тёплой, молочной кожи. Бывают они и мрачными. Угольно-чёрными, словно их мятые брюки, которые остаются лежать на полу, пока владельцы молча буравят спины друг друга и засыпают, отвернувшись в разные стороны. Или пепельно-серыми, как тени под глазами, когда третий день подряд засыпаешь и просыпаешься в пустой постели, сохранившей лишь постылый след тепла чужого тела. Реже — тёмно-синими с фиолетовым, с отголосками сорванных криков и не нарочно брошенных глупых фраз, за которые потом долгие извинения, которые, подобно белилам, смазывают оттенки в светло-синий, а затем — небесно-голубой. Тэхён думает об этом, возвращаясь с работы в полупустом автобусе с розовыми альстромериями в простенькой крафтовой бумаге. Флористка сказала, они про преданность и с благодарностью, поэтому он сразу же отмёл красные розы и попросил завернуть одиннадцать. У него долгожданный отпуск с завтрашнего дня и билеты на Чеджу в корзине на букинге, комплектом к жуткой боли в спине от неудобного стула и будоражещему кожу предвкушению. Его так и тянет домой. С порога он слышит тонкий аромат ванили и приглушённую музыку, что доносится из спальни. Пробираясь в темноте, Тэхён снимает надоевший пиджак и стягивает через голову галстук, уничтожая и без того потрёпанную укладку. Ладони отчего-то потеют, и букет вот-вот выскользнет, потому что цветы — последнее, о чём думает Тэхён, когда оказывается в комнате. Чонгук в такой же расслабленной рубашке, расстёгнутой на добрую половину пуговиц, с бокалом вина замер в том узком пространстве между изножьем и стенкой, покачиваясь в такт. Когда он запрокидывает голову, тёплый свет от нескольких зажжёных ароматических свечей ложится на его кожу, оттеняя заострившиеся с годами скулы и крепкую шею. В полумраке Тэхён не видит, как тот приоткрывает глаза и мягко улыбается. Его взгляд прикован к силуэту парня, который, словно феникс, сияет рыжим, окутанный одной лишь тонкой белой сорочкой. На Чонгуке только рубашка, а ещё бокал с вином, которое тот не переносит, и неожиданно игривая, хищная улыбка. — При-вет, — выходит хрипло. Тэхён откашливается. — Ну привет, — улыбается, ставит бокал прямо на пол и начинает медленными шагами приближаться. — Это тебе, — вспоминает про цветы и неуверенно протягивает вперёд, буквально пихая в грудь Чонгуку. — У нас какой-то праздник? — на лице проскальзывает неподдельное замешательство, которое напрочь рушит его образ соблазнителя. — Нет, — Тэхён вновь умиляется, наблюдая за расцветающим на чужом лице восхищением. Чонгук щурится, чтобы получше рассмотреть в темноте цветы, но быстро охает, вспоминая о своём амплуа слишком поздно. Тэхён не может сдержать смеха, когда Чонгук краснеет и скрещивает ноги, словно пытаясь прикрыться. Но в этом нет необходимости, потому что Тэхён всё равно смотрит и тонет только в бездне его глаз, что блестят и отражают огоньки разбросанных по комнате свечей. Руками скользит на талию, обжигаясь о разгорячённую кожу под тонким слоем сатина, приближается, поддаваясь привычной уже, непреодолимой силе притяжения, и носом втягивает родной аромат свежести и, сегодня, сандала. — Я начал собирать вещи, — шепчет Чонгук на ухо, пока Тэхён оставляет ленивые поцелуи на его шее и крепче прижимает к себе, сминая рубашку. В хриплом голосе слышится улыбка — вот как Тэхён изучил его, вдоль и поперёк. Он потратил на это долгие годы и готов потратить ещё столько же, чтобы открыть каждую грань его характера и каждую эту грань собой отметить. — Мгм. Он слегка отстраняется, разглядывая новую стрижку, и проводит по ставшим чуть короче тёмным прядкам, открывая лоб, чтобы оставить на нём поцелуй. Чонгук такие не любит, говорит, что в лоб только покойников целуют, но Тэхён всегда отмахивается. Он готов Чонгука целовать хоть в каждую клеточку его тела, так что ему нет особой разницы. — Потанцуем? — Чонгук склоняет голову набок и мягко опускает руки Тэхёну на плечи, сцепляя в замке. Их лица в жалких сантиметрах, когда комнату окутывают тёплые ноты любимой Чоновой песни. — А цветы? — Я поставлю, просто… — опускает глаза, словно они снова в университете. — Хотел побыть с тобой. — Значит, танцуем, — также тихо отзывается Тэхён и заключает Чонгука в объятия, как только они начинают покачиваться в такт незамысловатой мелодии. У Тэхёна сердце бъётся размеренно, когда Чонгук приближается, заглядывая в глаза, и с улыбкой бормочет слова прямо в чужие губы. Your lips my lips, apocalypse. Строки на незнакомом английском, в котором так хорош Чонгук, оседают на них горячо и влажно, запечатанные таким же тягучим, чувственным поцелуем. Чонгук едва касается губ Тэхёна, приоткрытых в ожидании, дразнит, отстраняясь, всякий раз, как тот подастся навстречу в нетерпении. В комнате становится жарко. Руки крепче сжимают талию, и рубашка уже вся почти собралась там же, открывая вид на крепкие бёдра, между которых оказывается колено Тэхёна. Чон вздрагивает от неожиданного напора и теряет оборону, позволяя чужим губам утянуть его в настоящий поцелуй. У них никогда не выходит грязно. Тэхёну кажется, что оба попросту не могут не нежно, не трепетно, не с чувствами, которые топят сердце в сладкой неге. Даже секундная напористость быстро исчезает, стоит их губам столкнуться. Чимин говорит, без страсти никуда, без вспышек и лёгкой грубости, чтобы поддержать очаг любви; что такие отношения быстро иссякнут. Тэхён же смотрит на Чонгука иногда, застав его за каким-то самым обыденным занятием, когда они стоят под душем и обсуждают тэхёнова мудака-босса, или когда вот так вот танцуют в темноте, и буквально чувствует, как приятно в груди теплеет от такого простого осознания. Он любит Чонгука. Кажется, стоит ему просто посмотреть на него внимательно, чтобы узреть в чужой груди полыхающее яркое пламя, и его собственное начинает разгораться с новой силой, не желая отставать. Это их небольшое соревнование — спорить, у кого печёт в груди сильнее. Тэхён всегда позволяет Чонгуку выиграть, хотя у самого внутри пожар и копоть застилает глаза пеленой. Потому что именно искра, вспыхнушая в груди Чонгука в тот самый новогодний вечер на вечеринке у Хосока, положила начало всему. Тэхён готов молиться на то, как удачно судьба, в которую он не шибко верит, построила их маршруты в тот день. И на то, что в пары ему выбрала именно Чонгука, который лезет отстаивать свои принципы, несмотря на искреннюю добродушность и веру в людей, который добивается своего и никогда не бросает, сдавшись, того, кто ему дорог. — Спасибо тебе, — шепчет он, не в силах разрушить ту уютную атмосферу, в которой Чонгук лежит на его плече, щекоча кожу на шее тёплым дыханием. — За что? — хмурится. Тэхёну не нужно видеть его лицо, чтобы это понять. — За то, что боролся за нас двоих, — он оставляет короткий поцелуй на его макушке и прикрывает глаза.