Про повинную голову, что меч не сечет...

      Размахивать шестом на каменной лестнице, ведущей к скромному святилищу, расположенному в небольшой пещерке, не было умным деянием. Это даже было бы запретным, если бы кому из мудрейших пришло в голову, что какой-нибудь особенно неразумный ученик может додуматься оттачивать свои умения прямо у входа в храм. Я и не додумался. Мысли мои в это время, как того требует канон выполнения упражнения, были далеки от того, чтобы понять неуместность местности для прыжков, мягких подходов и мнимо-легких взмахов, заканчивающихся резкими выпадами. И растрескавшиеся кое-где ступени не мешали мне, впадающему в медитативный боевой транс. Ниже на два шага... теперь вверх три... ступня, локоть, взгляд, птица, ветер, запястье, камень. Выдох! В животе булькнуло. Не то... Прыжок, колено - я цапля! Нет... тигр! Не то... Огонь, пальцы, поворот, вниз пять шагов. Шест пляшет в руках, туго рассекая воздух вокруг. Сейчас мой боевой дух вселяется в него! Неровные ступени не помеха ногам, плетущим на угловатых камнях свой быстрый нападающий шаг. Моя сила воли - син - твердость ума - вот основа победы! И напор! Выпад вперед - де - ещё рывок! И, в сторону, на опережение - де аи! - Ай! - в глазах сверкнуло, когда молниеносный и беспощадный к недругу шест отпрыгнул отдачей совсем в другую сторону и очень ощутимо ткнул ближним концом мне в бок. Морщась и пригибаясь, я прижимал ладошкой будущий синяк и пытался сообразить, что или кто так расщепил дальний конец ученического посоха? Никого не было ни рядом, ни выше, ни ниже по лестнице. Только три мудрые обезьяны каменными изваяниями присели по бокам ступеней. И тут я подпрыгнул на месте, роняя поломанный бо. О, уважаемый Ивадзару, это вышло нечаянно! Я ринулся в траву за лестницей, выискивая отшибленную голову священной обезьяны. Мне казалось, что Кикадзару укоризненно уставился мне в спину, ещё крепче прижимая каменными лапками уши, а Мидзару, с не меньшим недовольством, но любопытно, подсматривает сквозь пальцы, прикрывающие глаза. Голова третьей каменной обезьянки нашлась быстро - не мигая выглядывала она из лисьей норы, в ужасе затыкая рот обломками лап.       Какое-то время я упорно пытался пристроить отбитую верхнюю часть фигурки к нижней, совмещая искусно выполненные мастером-камнерезом углубления и выпуклости. Даже шерсть на светлом камне была различима. Истинное искусство! Самбики но сару - три обезьяны - подарок нашей школе от самого Настоятеля Большого Храма, что располагался в трех днях пути от нас, - бесценен!.. Голова Ивадзару оскорбленно не желала держаться на косо обломанных плечах. Моя голова тоже моталась на худой шее, в попытке высмотреть чем и как прикрепить неприкрепляемое.       Меня убьют. Вот возьмут и скинут со священной скалы в бездонное ущелье. Но сначала побьют. Может быть не раз. В отчаянии, я хлопнулся задом на ступени, положил каменную башку на колени и тоскливо уставился в мудрые глаза умной обезьяны. "Конечно, никто тебя тут не убьет" - успокаивающе сказали они (ведь рот был заткнут лапками).       Несмотря на то, что школа носила знак боевых искусств, по сути - строго-таковой она уже давно не являлась. Прошли те времена, когда воины скрытых битв натаскивались с младенчества, настали такие, когда боевое мастерство переросло в телесное и духовное воспитание, уже тоже необязательное, но все ещё очень желанное многими уважающими себя семьями. Так вот я и оказался, не с младенчества, конечно, а вполне себе в сознательном возрасте десяти лет, в небольшой, но древней школе знаменитого (по крайней мере в наших краях) мастера кэндзюцу Камата Тэтсуо. В Камата-рю теперь половина занятий были обычные школьные предметы, но другая часть времени все так же серьезно уделялась развитию тела и духа. И это мне, по-честному, нравилось куда больше, чем скрипеть мозгами над учебниками. Уже три года как. Зато, почти все наставники соглашались, что я неуклонно и быстро иду вверх по лестнице боевого мастерства. И духовного - тоже. Это когда я, без раздумий, нырнул в ледяную горную речку за свалившимся в неё всеобщим любимцем - рыжим котёнком Кёко. Правда, некоторые учителя потом высказались ещё, что за такую безрассудность стоило бы, перед похвалами, раз десять крепко наградить смельчака бамбуковой палкой... Обошлось. Я даже не простудился, как ожидалось. Да мне просто не до того было - я три часа, обливаясь потом, отстаивал в десятке разных стоек, к которым приговорил меня наш сэнсей. Но то ведь не позорящее наказание было, это же не всякий ещё отстоит так, как я смог. Прихрамывал, правда, потом, и на следующий день все те стойки припоминал, но больше горд был и уважительные взгляды младших ловил.       Зато сейчас, за такое вот вопиющее кощунство, за неосмотрительность, за оскорбление святого места (ох, не надо было мне прыгать у святилища!), за порчу дорого подарка целой школе - тремя часами выматывающих занятий не обойдусь. Даже четырьмя не обойдусь, а больше у нас не дают. Зато, иногда, дают прутьями по икрам. А некоторым и лавку обнимать приходилось. Не часто. Пару раз только за все время слышал. А по ногам больно, ух! И никакой чести в том нет.       Шмыг сам вырвался, когда я представил, что меня ждет. Всё ждет - от ног, до лавки, точно... И в темницу. И в ущелье. То есть, домой. И там уже в ущелье... По крайней мере, это лучше, чем бесчестье.       Я пару минут печально примерял на себя жизнь деревенского писаря, пока не хихикнул от нарисовавшегося образа меня-важного, в длиннополом халате, восседающим перед широким столиком, заваленным кучей свитков и разноцветных чернильниц, одна за другой падающих на дешевое кимоно... Примерно так было совсем недавно на уроке рисования. Я воин, а не писарь, да.       Тут я немного успокоился и признал, что несколько перегнул с тем, как меня могут наказать за разбитую статуйку. Даже до темницы дело не дойдет. Но лавка вполне осуществима. И мне совсем не охота это испробовать!       Ковырнув кусочек земли с каменной макушки, я снова вздохнул. И тут мне пришла спасительная мысль. А если скрыть? Даже куцые лапки Ивадзару намекали молчать... Э-э, но я же не трус! К тому же, меня видели, как я, с посохом в одной руке и чашей с благовониями в другой, несся в святое место. Моя очередь убирать там. Моя, не моя - но ведь никто не видел, как мой бо расщепился о каменную голову обезьяны! И Мидзару соглашался с этим, убедительно прикрывая лапами свои глаза - не видел, да. А Кикадзару и слышать ничего не хотел о признании.       Я грустно вздохнул и потер пузо, припоминая о четвертой мудрой обезьяне из их компании - Сидзару, которая призывала не совершать зла и прикрывала свой живот. Только её тут не было, а зло я уже совершил.       Основатель школы, мудрый Тэтсуо, учил тому, что дух должен быть чист и спокоен, что сила не в ярости, а в выдержке... В общем, он много чему учил. Но до меня снизошла ещё одна возможность избежать или, по- крайней мере, облегчить свою виноватую участь. Все таки признаться. Но не просто так! А со всем раскаянием, сожалением и полным пониманием содеянного. Чистосердечное признание - смягчает наказание. Это даже в суде работает!       Как бы то ни было, но эта мысль вымела страх и печаль, заменив священным рвением. Подхватив подмышку голову Ивадзару, я понесся в ту часть большого дома, где были выделены спальни для учеников.