Про повинную голову, что меч не сечет...

      Сейчас было время самоподготовки и распределенных работ, потому во дворе я застал только Макото, неторопливо таскающего из ручья воду в чаны у мойки. Даже если он и хотел узнать, почему у меня на животе вырос непонятный бугор, то просто не успел - так быстро я влетел в дом, придерживая скрытую под тканью улику. Развязав плетеные варадзи, я разулся и бесшумно проник в комнату, где, среди прочих подобных, находилась и моя плоская постель, в изголовье которой были сложены немногочисленные личные вещи.       Моя искренность должна быть очевидна и бесспорна, когда я буду говорить о своем проступке. Я искуплю его повинной. Я очень постараюсь и меня не смогут не простить тут же! А после прощения - какое может быть наказание? Правильно - никакого, потому что смысла нет, если все прощено.       Облачался в церемониальное я быстро, но тщательно. Два кимоно, одно под другое. Нижнее - с узкими рукавами, верхнее - с широкими, широкие штаны, пояс, носки... Ивадзару снизу, с постели, придирчиво смотрел, как я гладко уложил волосы выше и, дотошно соблюдая традиции, расправил ровно складки, выверил все линии своего одеяния. Облик много о чем может сказать собеседнику, если не всё.       Из дома я снова вылетел, ещё больше ошарашив работягу Макото - далеко не каждый день ученики просто так шастают в торжественной одежде.       К учебному дому я подходил уже размеренно, скрывая голову обезьянки в широких рукавах. И только сейчас задался вопросом к кому подойти со своим признанием. Если, конечно, о разбитом изваянии уже не стало известно. Ох, тогда моё раскаяние не будет выглядеть столь явным и глубоким! А, значит, можно и не рассчитывать на полное прощение. Но вокруг было тихо и спокойно. Лишь на заднем дворе слышался приглушенный разговор, да из ближайших кустов щебетали пичуги над своим гнездом.       К главе школы я, конечно же, пойти не могу. Мысль подойти к своему сэнсею я тоже, с содроганием, отогнал. Можно обратиться к учителям точных наук, но они, скорее всего, просто отправят к моему же наставнику или, даже, потащат к главе, и тогда мне точно не сносить головы, как ни винись... Учитель по каллиграфии, мастер-художник, который, с огромным терпением, когда мягко, а когда твердо, брал руку ученика в свою и выводил кистью на бумаге из риса сложнейшие идеограммы, давая почувствовать, ощутить ритм, прежде чем ученик начнет узнавать иероглифы и, тем более, самостоятельно писать их... Да, учитель Араи Шоджи - он меня выслушает, поймет и не очень рассердится. К тому же, он входит в школьный совет и является лучшим другом главы школы.       Я глубоко выдохнул, успокаиваясь. Но, все равно, сидя у раздвижной перегородки, в комнате за которой обычно отдыхал и работал старший учитель, все тянул время, не решаясь дать о себе знать. - Хотэка-кун? - вдруг, негромко и мягко прозвучало из-за тонкой стенки, - Заходи, если собираешься, я освободился. О! Как он меня узнал?! В который раз я поразился проницательности совсем не старого ещё наставника. Тень на бумажной перегородке, конечно, была видна тому, кто находился в комнате, но опознать в ней своего не самого лучшего ученика - это не каждому под силу.       Больше не медля ни вздоха я отодвинул легкую дверцу и зашел. Араи Шоджи сидел у низкого столика, бережно сворачивая лист бумаги испещренный мелкими знаками. Не успел он поднять на меня взгляд, как я быстро опустился на колени, прижал перед собой ладони к полу и почти ткнулся в него лбом. Это было бы, пусть и излишне почтительно, но не так удивительно, если бы за этим не последовали мои судорожные движения, после которых на татами выкатилась и развернулась на учителя испуганными глазами и закрытым лапами ртом обезьянья голова. После этого я совсем замер в глубоком поклоне, не менее каменным изваянием чем то, от которого и отшиб эту несчастную голову.       Замер надолго. Потому что старший учитель не произнес ни звука. И не произносил. Чем дольше, тем больше я терял надежду. Когда занемевшее тело начало стонать, а я сам уже готов был разреветься от отчаяния и совсем растянуться на полу, молчание нарушилось. - Как это произошло, Хотэка? Он понял. Вот по тому, как я не начал рассказывать сразу, виновато склоня голову до пола, понял, что именно я и есть причина беды случившейся с каменным Ивадзару. И ждал, показывая и свою меру негодования этим. Я очень надеялся, что, все же дождавшись его первых слов, уже доказал, как раскаялся и повинился. Что это мое раскаяние даже больше его негодования.       С облегчением выдохнув, я позволил себе шевельнуть плечами и шеей, но все так же не поднял головы. - Араи-сама, - начал я, старательно выговаривая слова, - простите меня, я виноват... А дальше меня понесло. Вместо того, чтобы коротко поведать о своем проступке и кротко ждать слов о наказании или, все же, о прощении, мой язык будто демоны-они развязали, заставляя трепать им попусту, так и эдак виновато расписывая, как нечаянно я задел шестом священную обезьяну, "...и мне не надо было прыгать на лестнице к святилищу, но меня посетило вдохновение и я..." В общем, когда даже я сам устал от потока своих раскаяний и наконец-то понял, что наставник Шоджи так ни разу и не переспросил, не перебил меня - замолк. - Я... очень виноват, простите меня, - промямлил неуверенно ещё раз. Молчание было мне ответом. Как же плохо, что нельзя хоть глазком взглянуть на учителя, понять, что он думает, что решает. Будто и нет его тут. Но он был. Я его присутствие всеми кусочками своего согнутого тела ощущал. Уже до дрожи уставшего от виноватой позы.       Но в этот раз тишина была не столь долгой. Я услышал, как Араи поднялся и, мягко ступая по циновкам, обошел меня сбоку. Потом я почувствовал шевеление воздуха и еще шорох там, где лежала голова обезьяны. Забрал. Унес. - Поднимись, Хотэка. Я отрицательно мотнул головой. - Встань. Я было ещё раз собрался отказаться, как того требует обычай: только на третье разрешение, да и то при прощающем касании, подниматься на ноги и снова виновато склонять голову, - но спокойный голос старшего наставника нес такое непререкаемое требование, что меня подкинуло с места на ноги и я непочтительно вскинул на него глаза.       Привычное добродушие, с каким наставник Шоджи смотрел на всех без исключения учеников, пропало из его глаз. Он смотрел на меня спокойно, но непонятно. Будто распознавал незнакомый ему иероглиф. Во что просто было невозможно поверить, ведь он знал их больше и лучше всех в округе!       Я очнулся и опустил взгляд. В руке Араи Шоджи держал две тонкие ветки вишни. Ваза с нарушенной икебаной одиноко стояла за хозяином комнаты в углу. - Ты хорошо подготовился, Хотэка. Я верю в твое раскаяние. Негромкий голос и слова, те, что я так ждал. У меня от облегчения внутри начал распускаться скрутившийся за все время ожидания узел страха. Если сейчас прозвучат слова прощения, то даже глава школы не станет поднимать вопрос о наказании. - И в то, что ты понимаешь всю ценность разбитой вещи. Я тяжко выдохнул, показывая, как хорошо понимаю. Но я все ещё не понимал, к чему клонит старший учитель и чего тянет. - И чем может обернуться твоя неосторожность, верю, что понимаешь тоже. Я замер, боясь лишнего дышать, медленно кивнул и не вытерпел - исподтишка, не поднимая головы, лишь задирая домиком брови, посмотрел на наставника Шоджи. Он смотрел на меня прямо, поймал мой взгляд и тут же задал вопрос: - Как у нас наказывают за порчу школьного имущества, Хотэка? Вот оно! Эх, похоже совсем избежать взбучки не выйдет. Печа-ально. - Если нечаянно, то дополнительными работами по школе, а намеренно... - я зацепил взглядом вишневые прутики в руке учителя, - могут и болью наказать. - А если это единственный в своем роде, ценный подарок уважаемого человека? Как быть с тем, кто нанес оскорбление ещё и священным животным выбитым в камне?       Я тогда не уловил нарочной серьезности в тоне Араи. У меня в животе снова холодно стянулся клубок. Что я мог ответить на это? Придумать себе особое наказание? Я вообще никакого не хотел! И я снова обратился к традиции, раз уж начал. Должно же пронять обычно доброго каллиграфа! - Готов понести любое наказание, - с равной долей достоинства и покорности, произнес я в татами перед собой, потому что снова опустился на колени и склонил голову между ладоней на полу.       И снова я ждал. Передо мной хрустнула циновка, когда учитель прошел пару шагов в одну сторону, а потом в другую. Я даже понял, что он сердит. Но почему? Что я сделал не так? На какой-то миг я по-настоящему испугался, что мне придумывается самое страшное наказание, раз так самоотверженно готов. А я совсем и не готов! Сверху послышался задумчивый хмык, а потом шорох одежды - учитель Шоджи сел. - Любое не будет, Хотэка, ритуал ты исполняешь безупречно. Будет обычное. Подойди ко мне и подними штанины сзади до колен. А? А как же прощение?! Надежда осыпалась мелкими прозрачными осколками. Всё-таки не передумал учитель пустить в ход выдернутые из свежего букета ветки. Я расстоенно поднялся. Араи вытянул правую руку с зажатыми веткам, неторопливо завернул широкий рукав кимоно на ней выше, подтянул продетым по краю шнуром, посмотрел на меня и указал на место перед собой. Хорошо, конечно, что не на скамейку при всех, но и по ногам, наедине, тоже очень плохо. Уж я то знал это получше многих.       Как-то смазалось, что я вот только что боялся худшего наказания. Сейчас то, что будет, меня тревожило не слабо. Встав боком к сидящему наставнику, я задрал широкие штанины и собрал их края, прижав на коленях. Вытерплю. Я так каждый раз думаю, но первый же стежок ставит эту уверенность под серьезное сомнение. В этот раз даже ещё сильнее...       Кто сказал, что старший учитель Араи Шоджи добр? По напряженным икрам драконьим огнем чиркало, рисуя уверенные наказующие знаки. Резко-боольно! Заставляя приседать и сдавленно взмыкивать. Нужно держаться, это будет доолго. - Самбики-но-сару очень ценный подарок нашей школе, Хотэка-кун, - где-то после десятка взмахов остановил свою руку с ветками Араи, - и его порча заслуживает гораздо большего наказания. Я задержал ладошку, исступленно натирающую жгучие следы, пока прутья не жалили, и у меня, без того страдающего и ожидающего продолжения, перехватило дыхание. Да, я не мог не признать, что за мой проступок несколько стежков ветками - смешная кара. Я ведь даже ждал этого - большего. Неужели, дождался?! - Но ты использовал традиционное извинение. Не самое простое. Бесспорную повинность. Я закивал, подтверждая это. Но зачем учитель говорит об этом? - Я поверил тебе, ты наказан, и ту неосторожность, что ты допустил на лестнице к святилищу, я прощаю. Простят и остальные. Я ведь этого добивался, да? Почему же облегчение не пришло в полной мере? - Шоджи-сама... - прошептал, выпуская из пальцев края штанин, тут же скрывшие тонкие горючие полосы, - я... Останавливающий знак рукой заставил меня замолчать. А чего я хотел сказать? Ещё больше уверений в своем раскаянии? - Ты очень смелый, Хотэка. Соглашаясь на любое наказание ты обрекал себя на действительно любое. Ты ведь знал об этом? Я - смелый? Хорошо-хорошо, как же здорово, что в разговоре со старшим младшему не полагалось смотреть ему прямо в глаза. Я бы и не смог сейчас. Я даже кивнуть не смог. Хорошо, что этого так явно и не ожидалось. Молчу, значит знал. Только вот не верил в это. А Араи и не нужны были мои глаза, он отлично видел моё лицо, сидя на полу. Я же - видел его руки. Ровное, точное движение и немного потрепанные вишневые ветки вернулись в погрустневшую икебану в вазе. Завернутый рукав распустился на место и узкие ладони легли на колени. - И ты очень умный. Ты разумно поступил, обратившись ко мне. Думаю, даже твой уважаемый сэнсей, несмотря на твоё торжественное одеяние и все твои искренние раскаяния, не пожалел бы бамбуковой палки, усердно вкладывая тебе почтения священным местам и вещам. Я вздрогнул от новой похвалы. Не надо больше, учитель Шоджи, я начинаю понимать! Мне стыдно! Я избежал справедливой кары, разодевшись и устроив древний спектакль. И ладно бы правда, склонялся, только раскаиваясь... я же гораздо больше жаждал просто прощения и только его, без расплаты. - Нет, ты не должен меня благодарить, Хотэка-кун, - снова остановил мой признательный порыв учитель, поняв все по-своему. - Ты ведь ещё и очень честный. С традициями же не играют, Хотэка, обычаи не используют корысти ради, за это можно поплатиться и головой... Куда-то девался воздух в просторной комнате, я почти задохнулся, но так и остался стоять, застывшим взглядом уткнувшись в фамильный узор по краю верхнего кимоно широкой полосой уходящий под пояс старшего наставника. - Нужно быть по-настоящему чистым духом, как твой наряд, Хотэка-кун, с искренними помыслами и глубоким пониманием, как твои поклоны, чтобы такое традиционное извинение, как догеза, не стало опороченным ложью. - Араи-сама! - я больше не мог это все слушать, не выдержал, отшагнул назад. Всё, теперь точно всё. Упаду, растянусь в завершающем извинении, честно, каясь во всех своих дурных думах, в том, что использовал, что запятнал... И пусть поплачусь головой... Закипевшие у меня слёзы еле сдерживались, сам не знаю как. В размытом окружении я различил короткий удовлетворенный кивок Шоджи. - Всё, иди, Хотэка. Мне нужно составить пояснительное письмо совету школы. И я, не помня себя, вылетел из комнаты, еле сообразив скомканный поклон перед выходом.       Я не лил слёз даже когда сэнсей меня впервые на растяжку ставил, и когда он же, беспощадной рукой, обломал десяток веток о мои ноги. А тогда был всего лишь побег в соседнюю деревню и драка, не то что разрушение бесценного изваяния... Сейчас слёзы горячо кипели и я смахивал их, спеша к своему месту в спальне. Не видел никого, может и были ученики на пути. Я бы и главу школы не заметил в своем стремлении укрыться. Всё же, не упал на постель сразу как добрался. Бережно снял праздничное, сложил, убрал на место, затянулся в обычное и только тогда зарылся в легкое покрывало. Я - обманщик. Нет, никто не обвинит меня в этом. Сам старший учитель Араи Шоджи поверил мне. Поверил? Я сел. Потер зудящие икры. Нет, не голос сдал наставника, не совсем очевидно-легкое наказание. Даже слова наставлений не могут дать мне повода думать, что учитель по каллиграфии кривил душой, когда убеждал меня, что верит. Моё поведение. То, как меня жалобно дергало и заставляло не дышать. Он видел это. Он не спрашивал. Он понял. Я соврал ему и он ответил мне тем же. Только простил по-настоящему, потому что этим тоже не играют. Я верил в это. Но что же мне теперь делать? Мудрый Тэтсуо учил тому, что равновесие есть справедливость, что гармония - суть высшего целого... в общем, когда что-то нарушает эту гармонию или равновесие, то мир вокруг искажается... Короче, если я не хочу таскать в себе эту вину, этот камень, который не даст мне идти вверх... К сэнсею надо идти. Сделать то, что я сразу должен был. Мне стало зябко, но я решил не обращать на это внимания.       А потом снова был повинный поклон. Не коленопреклоненная догеза. Простой, но глубокий, на все то время, пока я признавался в том, что прыгал с шестом на лестнице и отшиб голову священной обезьяне. Я боялся. Только не так, когда ждал слов старшего учителя Араи Шоджи носом в пол. Так, что настраивался вынести, что мне назначит сэнсей Камата Изаму. "Прыгал с посохом у храма?.. Отбил башку Ивадзару?!" - Камата-сан никогда не был многословен. Может он и принял во внимание моё чистосердечное признание, то ни в чем это не показал. Во всяком случае, шест в его руке настигал меня так часто, что, прыгая от него, я навсегда запомнил, где точно нельзя оттачивать свои боевые навыки. Голову мне сэнсей тогда не отшиб, но многие другие мягкие части на моем теле болели не меньше недели. А ещё через неделю нашу школу посетил мастер-каменотёс, который искусно прикрепил на штырь закрывающую лапками рот голову обезьянки и так затесал все выбоины и неровности, что я бы засомневался, была ли она вообще обита, если бы все ещё не потирал остатки вложенного почтения к священным предметам.       Наверное, смелость должна быть простой, а не приукрашенной и выпяченной, как это делают те, кто боится, что раскроют их трусость. И раскаяние в яркой обертке может скрывать совсем иную цель.