Почему ты меня мучаешь?

Кое-как помирившись с Тиллем, мы нашли компромисс, я на некоторое время не буду принимать участия в деятельности группы, а создам сольный проект, дабы группа не распалась, парни поддержали эту идею. Переехав в Нью-Йорк, я забрал с собой Гретту. Когда я прощался с ребятами, Пауль не пришел. Были все кроме него. Он не говорил никому, что случилось. Я уже забыл про его выходки, и делал вид, что ничего не было. Я видел его только тогда, когда мы были в клубе с парнями и обмывали мой переезд. С устройством Гретты, проблем не было. Я предложил ей работать со мной, то есть играть в группе. Сначала она не соглашалась, хотела попробовать себя моделью в Америке, но после недельных уговоров, она согласилась. Группа собралась никак быстро, и это меня радовало. Наш агент быстро раскрутил «Emigrate», и слава была у наших ног. Мы были восходящей звездой. Мы начинали, так же как я начинал с Раммштайн. Недолго играя на вечеринках у мажоров, и их детей, нас заметили. Работа шла своим чередом. С Греттой я был уже полгода. Мы жили, душа в душу. И в Америке мне нравилось больше чем в ФРГ. Люди здесь жили настоящей жизнью! Жизнь была насыщена красками разных цветов, не так как в Германии. Но все хорошее, когда нибудь заканчивается. Это факт. На одном из вступлений Гретта упала в обморок. Беснующаяся публика не хотела остановки, поэтому мы прервались буквально на пять минут. Она была вся белая как мел, и холодная. Дав нюхнуть нашатыря, она не надолго пришла в себя, но когда ее увозили на скорой, она снова потеряла сознание. Я хотел проехать с ней, но менеджмент запретил. Дело дошло почти до драки. Понимав, что вступление должно продолжаться, он оставил меня на сцене, а сам уехал с Греттой в больницу. Не имея никакого настроения, я пел, и мой голос выражал всю мою терзающуюся от сомнений и неизвестности душу. По окончании концерта, я узнал, куда отвезли мою подругу, и поехал туда. В тот день, все стало для меня таким же никчемным и ничтожным, как в Германии. Я ехал и видел, всю серость живущего города. Абсолютно все меня раздражало! Веселые пешеходы, дибильные улыбки водителей. Все они казались для меня психами! Меня бесила их радость, когда я негодовал, когда я разрывался от душевной боли. Приехав в больницу, я еле нашел нужное отделение. Она была в реанимации. И без того мне было плохо, но узнав, что Гретта лежит в реанимации, мне становилось еще хуже, казалось я сам упаду в обморок. Я скатился по стене, и проходящим мимо людям было наплевать. Взяв волю в кулак, я встал и пошел искать менеджмента. Его нигде не было, - Сукин ты сын, Джон! – он меня бесил. «Куда он мог подеваться?» Раздался звонок, и звонил Джон: -Где тебя носит, мудак? Я места себе не нахожу, не могу найти Гретту, я знаю, что она в реанимации, но где именно не имею понятия. Я обоел се отделение! Ты где?! – Зайдя в туалет, я орал на этого идиота. -Круспе, не ори. Я в столовой. – совершенно спокойно говорил он. -Какая к черту столовая, ублюдок!? Гретте плохо, я не знаю где она, а ты, сука, жрешь! -Успокойся, я сейчас подойду. Стой где стоишь, - он сбросил. «Да пошел ты, мудак!» Выйдя из сартира, я стоял около его двери как идиот. Все странно на меня смотрели. Было одно облегчение, меня никто не донимал с автографами и фотками. Слава Богу. Через пять-шесть минут, я увидел в другой стороне отделения, идущего и лыбящегося Джона. Я бросился к нему, и когда добежал, схватил за грудки -Где она?! -Отпусти. -Хорошо, - отпустив его и поправив рубашку, я стал слушать -Она в третьей палате. В палате была мед.сестра и врач, принимавший Гретту. Он сказал, что пока им ничего неизвестно, и нужно подождать анализы, и это займет около часа. Я знал только одно, у нее понижено давление. Черт! Как это помогало мне? Подруга лежала без сознания, а я не мог ничем ей помочь, потому что у нее было понижено давление! Что за бред?! Меня это жутко бесило. Я не мог сидеть на месте, и мерил шагами длинный коридор реанимации. Я видел рыдающую женщину, которую не пускали, видимо к сыну. «Бывает же и еще хуже», - успокаивал я себя, но мне это не помогало. Меня бросало то в жар, то в холод. Я был в отчаянии. По прошествии этого длинного часа, меня нашел доктор, и сказал, что судя по анализам у Гретты анемия. Давление понижено, и самое главное – это низкий показатель гемоглобина – 17. -Как она еще ходила? – удивлялся врач, - Не то что бы играть, ей вообще не нужно было так сильно изнашивать себя. Сказав, что они поднимут ей гемоглобин, сделают ей полное обследование внутренних органов, и когда убедятся, что с ней все нормально, утпустят в белый свет. Мы решали с Джоном, что делать с выступлениями. И договорившись, выступать без одного гитариста решили не останавливать расписанный на три недели вперед график. На сцене мы справлялись хорошо. Но за «кулисами» меня видели в истинном обличии. Иногда я срывался на своих, а иногда просто сидел в депрессии. Попораци и корреспонденты, нахлынувшие сильной волной, когда узнали о Гретте, донимали не только меня, но и всю группу с ее окружением. Прохода в буквальном смысле не было. И однажды, вновь, протискавшись сквозь эту толпу, я кинул в след шутку, что Гретта беременна, и лучше бы я этого не говорил. В считанные дни появлялись выпуски разных журналов, и в некоторых из них красной темой была «беременность» Гретты. Шультц тем временем шла на поправку пока мы работали без нее. Постоянные процедура, типа переливания крови, ей как она говорила, очень надоедали. И она хотела поскорее вернуться ко мне и к группе. Мы все с нетерпением ждали ее возвращения. Нам было трудно играть, точнее мне было труднее всех – играть за двоих и петь… Прошло почти две недели, и ее выписали, под предлогом, что она сначала дома отлежится, а только потом выйдет с нами на публику. Доиграв последнюю, тяжелую неделю группа опять разъехалась, кто куда. А мы с Греттой решили полететь на Гавайи и отдохнуть от всего.