После

В нос бьёт свежий запах грозы. Голубым светом вспыхивает пламя Талисмана перемещения и с хлопком вздёргивает куда-то в невесомость измождённое тело, растворяет его, чтобы вновь собрать и грубо бросить оземь, оставив после себя тошнотворно звенящую тишину. Сюэ Ян понимает, что его приложили носком сапога, лишь оттого, что вонючая грязь, в которую он упал лицом, сменилась нещадно слепящим светом солнца. Кто-то грубо шарит по одежде, противно ныряет холодными суетливыми руками под ворот ханьфу... ищет что-то. Тигриную печать, что же еще, паскуда. - Пошёл к демонам! - хочется бросить раздраженно, но из горла вместо слов вырываются хрипы и кровавое месиво, расплывающееся тёплой влагой по подбородку и шее. Грубым пинком его отбрасывают в сторону и напоследок несколько раз смачно бьют по спине - так, что даже ощущается боль, острой молнией отдающаяся по позвоночнику. Сюэ Ян давится кровью и кашляет, сплевывая в грязь канавы. А потом его тошнота таки разрешается рвотой, бесполезной, горькой и пустой: он уже и позабыл, когда ел в последний раз. «Тварь... Убью!» Шаги быстро удаляются, и Сюэ Ян остаётся один. Он не слышит ничего, кроме шума волн - откуда? до океана далеко... - и частого слабого стука собственного сердца под горлом; объятый негой, усталостью, уютной прохладой, точно тонкими руками даочжана – легкими и ласковыми, успокаивающими руками, в коих так спокойно засыпать, даже когда за ветхими гнилыми стенами похоронного дома белизной стелется метель... Хочется послать всё к демонам и сдохнуть наконец-то. Вот так, в его объятиях, это даже вовсе не плохо, не стыдно. Возможно, так и должно было произойти. И Сюэ Ян позволяет себе. Кривая улыбка ломает бескровные губы, чёрные ресницы дрожат, скрывая под веками движение глазных яблок, жадно впитывающих воспоминания многолетней давности. Словно всё было вчера, словно наивный, доверчивый, светлый даочжан всё еще тут, всё еще жив, смеётся над очередной скверной шуткой, прикрывая чувственный рот рукавом, а потом, отсмеявшись, вдруг становится серьёзным и слепо, но точно, находит сюэянову ладонь - правую, пятипалую - и переплетает с ней свои пальцы, больше ни слова не проронив. И его "дорогой друг" молчит, не в силах ничего сказать, не осмеливаясь разбить мгновение и осквернить своим голосом. Он осквернит Сяо Синчэня потом, завтра, убив его руками кого-нибудь из глупых докучливых крестьян... может быть... Сюэ Ян пытается сжать эти длинные, тонкие, точно тростинки, пальцы сильнее, сжать до отрезвляющей, спасительной боли, но не может, вместо чужой руки чувствуя лишь пустоту, вязкую и тёмную. И вдруг вспоминает всё, выныривает из топи марева и пытается встать, рыча, как побитый зверь, и вновь падает, мечется в грязной траве, пока ему не удаётся найти упор оставшейся рукой. И проклинает всех: дрянного младшего Ланя, что должен ему теперь руку, учителя Вэя, оказавшегося тем еще разочарованием, Яо с его цепными шавками и гнилыми уловками... Даочжана, привязавшего его к себе своей блаженной невинной чистотой. И - себя, идиота, самому себе уже давно не принадлежащего, ибо оказался не в силах уйти от гроба с хрупким фарфоровым воспоминанием, насмерть перечеркнутым по шее отвратным багровым шрамом. Не в силах оставить, не в силах освободиться, точно сам себя навеки проклял, отдал этим тонким белым рукам, что когда-то были так ласковы к нему. Были, пока Сюэ Ян оставался всего лишь безымянным другом. Дрожащей ладонью он развязывает пояс и кое-как стягивает чудом оставшийся кровоточащий обрубок плеча. Надо же, теперь в его комплектации всего одна рука; а когда-то трясся над мизинцем... Смех - кашляющий, скрипучий, болезненный - разрывает грудь отрывистыми спазмами, слёзы мутной влагой застилают глаза, когда слабые пальцы накладывают кровоостанавливающую печать... или ему кажется, что он это делает. Всё смешивается в вязкий, душащий туман. Сюэ Ян не помнит, как из окрестностей города И, куда его забросил Талисман перемещения, он попадает на окутанные молоком тумана узкие серые улочки, где совсем недавно у него отобрали осколки души даочжана и, да, левую руку тоже отобрали. Гуй с той рукой! Душу, душу вернуть нужно! Забрать, спрятать за пазуху, ближе к сердцу. А потом заставить проклятого Ланя захлёбываться собственной кровью. Разорвать на кусочки и оставить подыхать в страшных муках. Да... Именно так он и сделает. День сменяется ночью, ночь - днем. Возможно, Сюэ Ян превратился в бесплотный дух, а, может, близок к этому, ведь не зря он иногда проваливается в густую бесконечную тьму, за которой следует лишь промозглый туман и боль в каждом кусочке искалеченного тела. Выворачивает, рвёт, подкашивает, но Сюэ Ян упрямее, упорнее, злее, чем сама смерть. Он и с ней поспорит, когда она соизволит его навестить. И морду набьёт даже одним кулаком, и себя не отдаст, и даочжана назад потребует... пусть только придёт. Пусть... На перекрёстке, где всё закончилось, он находит свою руку, никому не нужную, оставленную на растерзание крысам и стервятникам. Она и Сюэ Яну не нужна, сил нет придумывать что-то. Но он падает рядом на колени, ибо склониться не может, и забирает из раскрытой посеревшей ладони маленький блестящий свёрток, сжимает в руке, как спасение, и улыбается остро и отчаянно. Облизывает губы, стянутые запёкшейся кровью, оглядывается колюче и зло, и выхватывает взглядом непокорно блестящее в тени дома лезвие Цзянцзая. Рукоять меча ложится в ладонь привычно и успокаивающе. Холодит объятое лихорадкой тело, вселяя уверенность, входя в резонанс с жаждой крови, расплаты, действия, жизни. Он так просто не отступит, нет. Слишком живучий сукин сын. Слишком настырный. Он добьётся своего, даже если понадобится еще восемь лет. Сяо Синчэнь вернётся и будет принадлежать ему, иначе Сюэ Ян не будет собой. Иначе не будет вообще никем.